Кодекс Магических Зверей I

Глава 25

По сигналу Торвальда отряд мгновенно снялся с места, оставив позади растерзанного желтоглазого панцирника. Трофеи упакованы, кровь на руках кое-как обтёрта о мох, и процессия, нагруженная добычей, потянулась дальше, вглубь неизведанного биома.

Я плёлся в хвосте, чувствуя боль мышцах от перенапряжения. Ранец с Крохом за спиной казался неподъёмной ношей, а ноги с каждым шагом увязали в мягкой, подгнившей лесной подстилке. Люмин бежал рядом, то и дело косясь на меня беспокойными янтарными глазами.

Отряд передвигался слишком быстро для моего измотанного тела. Они перешучивались на ходу, громко обсуждая недавнюю схватку, и каждый пытался приписать себе главную заслугу в победе. Торвальд перестал вести отряд и лишь довольно скалился, Дрог больше молчал, Варрен гоготал так, что эхо, наверное, разносилось по всему биому, а Леннокс с восторгом жестикулировал, пересказывая, как его Камнегрыз подрыл тварь.

И только Кельн — худощавый хозяин птицы, не участвовал в этом балагане. Он перехватил у рыжебородого управление, двигаясь чуть особняком. Его острый и цепкий взгляд непрерывно скользил по сторонам, а Остроглазый силок парил высоко над нами, описывая широкие круги.

Птица то исчезала в листве, то появлялась вновь, и каждый раз, когда она издавала короткий, гортанный крик, Кельн едва заметно поворачивал голову. После одного такого сигнала он чуть сместился влево, и вся группа, даже не сговариваясь, автоматически скорректировала маршрут, обходя стороной подозрительный участок. Всё отточено до идеального, почти рефлекторного автоматизма.

Вдруг с запоздалой ясностью понял: этот отряд не был сборищем самоубийц, как я подумал вначале. Их расслабленность не бравада, а высшая степень доверия. Они платили Кельну и его птице своей беззаботностью, полностью положившись на его способности. Он был их глазами и ушами, живым детектором, который прочёсывал пространство на километр вперёд, позволяя остальным не тратить нервы на постоянное ожидание засады.

В какой-то момент, когда отряд перешёл в следующий биом, а Кельн на мгновение отвлёкся, мой взгляд зацепился за необычный цветок.

Он рос в тени огромного валуна, покрытого мхом, и казался чужим в этом сумрачном лесу. Сам цветок был небольшим, с ладонь. Стебель тонкий, тёмный, будто выкованный из воронёной стали. Лепестки не раскрывались наружу, как у обычных растений, а слегка загибались внутрь, образуя вытянутую сферу, похожую на фонарь. Их поверхность казалась бархатистой, но приглядевшись, можно заметить крошечные кристаллические грани, преломлявшие свет. Цвет — глубокий индиго у основания и почти прозрачный по краям, где каждый лепесток растворялся в воздухе тончайшей дымкой.

По краю лепестков тянулась тонкая линия холодного свечения — не ровная, а мерцающая, словно дыхание. Свет не освещал лес, не отбрасывал теней, он будто впитывался обратно в сам цветок, создавая ощущение замкнутого круга энергии.

Внутри вместо сердцевины висела капля густой тьмы. Она не падала, не стекала, а просто удерживалась в центре, медленно вращаясь. Иногда в её глубине вспыхивали крошечные искры, как если бы кто-то шевелил звёздную пыль в чернильной воде.

Казалось, словно лес вокруг был лишь фоном, а настоящий мир отражался и дышал внутри него.

Воспользовавшись заминкой отряда, я направился к цветку. Люмин тут же навострил уши и принюхался к незнакомому запаху.

— Погоди, малой, — прошептал я, с трудом опускаясь на корточки и бережно снимая ранец с Крохом.

Зверь внутри недовольно заворочался, но, почувствовав, что мы остановились, затих. Я протянул руку к цветку, и перед глазами всплыло сообщение:

[Обнаружено растение: Ночной светоч]

[Класс: Редкий магический компонент]

[Эффекты: Абсорбирует и нейтрализует магический фон в радиусе действия. При правильной обработке — мощный катализатор для создания зелий, подавляющих магические способности или скрывающих магический след]

[Качество: Безупречное]

[Сохранность: 100 %]

[Предупреждение: При контакте с открытой раной мгновенно впитывается и останавливает магическое исцеление на 24 часа]

У меня перехватило дыхание. Вот это находка! Цветок, способный нейтрализовать магию и заблокировать регенерацию, должен стоить бешеных денег, а учитывая, с какими тварями мы столкнулись, он может стать вопросом жизни и смерти.

— Эй, целитель! Ты там уснул? — раздался недовольный окрик Торвальда.

Я поднял голову и увидел, что весь отряд пялился на меня. Рыжебородый, нахмурившись, направился ко мне, с хрустом ломая ветки.

— Какого хрена ты делаешь? — рявкнул он, подходя ближе.

— Тут растение, — стараясь говорить спокойно, ответил я. — Возможно, ценное.

Торвальд бросил на цветок пренебрежительный взгляд, скривился и сплюнул сквозь зубы.

— Этот что-ли? «Ночной светоч» — бесполезная дрянь, которой здесь как грязи. Цветёт в тени, воняет сыростью, и даже травоядные жрут её только с голодухи, когда выбора не остаётся. Брось эту ерунду, не трать время.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я, повинуясь чутью, подбежал к растению, достал нож, одним точным движением срезал стебель под корень и сунул цветок в пустую склянку.

Торвальд обернулся, увидел мои манипуляции и лишь покачал головой с выражением лица, наблюдающего за умалишённым. Затем махнул рукой остальным.

— Идём. Пусть тешится, раз ему делать нечего. Молодой ещё, глупый.

Отряд, посмеиваясь и перешёптываясь, тронулся дальше. Я быстро закинул ранец на плечо, подхватил Люмина, который с интересом обнюхивал место, где рос цветок, и пристроился в хвост процессии.

Дальнейший путь слился для меня в один бесконечный, изматывающий кошмар. Отряд нёсся по Лесу, как стая обезумевших гончих. Биомы сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, но я перестал их рассматривать. Видел только спину идущего впереди бойца и лихорадочно переставлял ноги, чтобы не отстать.

А они убивали всё, что попадалось на пути. Сначала меня это ужасало, потом начало тошнить, а к середине дня я просто перестал реагировать. Слишком много крови, слишком много предсмертных криков. Они устроили соревнование, а Торвальд вёл счёт вслух, подначивая остальных.

— Варрен, у тебя всего три! А у Дрога уже пять! Кельн, твой пернатый что, спит на ходу⁈

— Силок работает ювелирно, а не как мясник на бойне! — огрызался Кельн, но его птица, задетая за живое, с каждым разом пикировала всё злее и точнее.

Угрюмый Дрог вообще не произносил ни слова, лишь изредка спускал поводок, и Грыз, учуяв добычу за километр, вырывался вперёд — оттуда тут же доносился предсмертный визг.

Через несколько часов безумного марш-броска мы вышли к небольшому ручью. Вода весело журчала по камням, переливаясь в скудном свете, её вид был слаще любого эликсира.

— Привал десять минут! — скомандовал Торвальд, этот приказ прозвучал для меня как мантра небес.

Отряд, не сговариваясь, повалился на траву. Звери тут же бросились к воде, жадно лакая её. Люмин подбежал к ручью и тоже принялся пить, мелко подрагивая всем телом.

Я с трудом дошёл до воды, напоил Кроха, попил сам и лёг на землю, раскинув руки в стороны. Глаза закрывались сами собой, сердце колотилось где-то в горле. Казалось, ещё немного, и я просто отключусь, рухну в спасительное забытьё, и плевать, что будет дальше.

— Эй, смотрите на нашего лекаря! — раздался насмешливый голос Варрена. — Кажется, он готов!

— А чего ты хотел? — поддержал его Кельн, довольно улыбаясь. — Он же наверняка только по лавке своей ходит, травки перекладывает.

— Эй, лекарь! — крикнул кто-то из отряда. — Ты это… не помирай только.

Они громко загоготали, смакуя каждое слово, а я не среагировал. У меня просто не было сил даже на злость. Лежал и смотрел в «небо», которое здесь, в Лесу, было бесконечным, уходящим ввысь куполом земли, поросшим светящимся мхом и сталактитами. Смех отряда казался далёким и не имеющим ко мне никакого отношения.

Торвальд не участвовал в подколах. Он сидел на камне у ручья и лишь изредка бросал на меня оценивающие взгляды.

До самого вечера мы продолжали этот безумный марш. К счастью, больше сильных противников не попадалось — лишь мелочь, которую отряд методично истреблял, даже не сбавляя шага.

Бледный свет, заменявший здесь Солнце, уже почти погас, и Лес начал погружаться в сумрак. Тени удлинились, стали гуще и зловещее. Воздух наполнился новыми незнакомыми звуками — далёким уханьем, шелестом крыльев, шорохом в кустах.

Торвальд, наконец, задал вопрос, которого я так ждал:

— Кельн, далеко до цели?

— В текущем темпе — часов пять, — ответил мужчина, глядя куда-то в сторону. — Но по темноте соваться туда — верная смерть. Силок видит на нашем пути множество активных точек. Хищники просыпаются.

Рыжебородый кивнул, принимая решение.

— Так! Ищем безопасный биом для ночлега. Кельн, работай — нам нужно место, где можно перекантоваться до рассвета, чтобы нас не сожрали раньше времени.

Меня начало немного потряхивать от намечающейся ночёвки в Лесу. Я прекрасно помнил всё, что рассказывал дядя и его отряд. Ночью Лес по-настоящему оживал. Хищники, прятавшиеся днём, выползали на охоту. И эти безумцы собирались здесь спать⁈

— Ты чего замер, целитель? — усмехнулся Леннокс, проходя мимо и заметив моё лицо. — Страшно? Да не ссы ты, прорвёмся. Мы не первый раз в Лесу ночуем, и опыта у нас побольше, чем у таких зелёных, как ты.

Я лишь молча покачал головой, ощутив, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Люмин, словно учуяв мои переживания, прижался к ноге и тихо заскулил. Крох в ранце заворочался и издал низкое, тревожное рычание.

Ещё около часа мы плутали в сгущающихся сумерках, пока Кельн наконец не указал на небольшую поляну, окружённую густым кустарником и высокими, тонкими деревьями с серебристой корой. Место показалось почти уютным, если не знать, где мы находились.

— Этот биом чист, активных точек нет, — уверенно сказал он. — Должно быть тихо.

Отряд тут же принялся за обустройство лагеря с отлаженной, почти механической сноровкой людей, для которых ночёвка в Лесу была обычным делом. Леннокс свистнул Камнегрызу, и тот, фыркнув и довольно сверкнув глазами, принялся рыть яму в центре поляны. Его мощные, изогнутые когти с невероятной скоростью выворачивали грунт, отбрасывая его в стороны, и вскоре в земле образовалось приличное углубление.

В яму натаскали сухих веток и коряг, быстро найденных в ближайших зарослях, и разожгли костёр. Пламя весело заплясало, отбрасывая на лица бойцов пляшущие тени.

Над огнём тут же насадили на заострённые прутья куски мяса, нарезанные из туши Панцирника. Запах жареного, жирного мяса разнёсся по поляне, заставив пустой желудок болезненно сжаться и громко заурчать.

Я сидел в стороне, прислонившись спиной к дереву. Люмин, забыв об усталости, с упоением щипал сочную незнакомую траву. Крох, которого я осторожно достал из ранца и положил рядом на куртку, дремал, лишь изредка подрагивая ушами и чёрным носом.

Отряд, собравшись вокруг костра, громко переговаривался, смеялся, делясь впечатлениями от прошедшего дня: кто кого убил, кто как ловко увернулся, у кого зверь лучше. Торвальд, довольно жуя мясо и вытирая жирные пальцы о штаны, вдруг перевёл взгляд на меня.

— Эй, лекарь! — крикнул он, помахивая в воздухе аппетитным куском мяса. — Есть будешь?

Я не ответил, просто посмотрел на него в упор. Варрен, сидевший рядом, громко гоготнул, довольно хлопая себя по ляжкам.

— Торвальд, ну чего ты его зовёшь? Раз не просит, значит «силой леса» питается! Вон, травы вокруг полно, вдруг он как зайцелоп — глядишь, и сам ушами обрастёт!

Отряд заржал. Кельн, утирая выступившие от смеха слёзы, добавил:

— Ага, или из ранца пузырёк какой-нибудь выпьет.

Я молчал, стиснув зубы. Крох, почувствовав моё состояние, тихо зарычал, но я погладил его по голове, успокаивая.

— Ладно, хватит ржать, — вдруг оборвал смех Торвальд — его голос прозвучал неожиданно серьёзно. — Он сегодня василиска заштопал, причём хорошо. Да и наш темп выдержал, несмотря на то, что дохлый. Заслужил.

Он отрезал приличный кусок мяса и с силой бросил его мне. Лишь каким-то чудом мне удалось поймать добычу, не уронив прямо в траву.

— Жри, — коротко приказал он.

Кивнув в знак благодарности, я достал нож, разрезал мясо пополам и половину протянул Кроху.

Зверь мгновенно открыл глаза, жадно вцепился зубами в мясо и начал есть, довольно жмурясь и урча. Вторую половину сунул в рот сам. Мясо было жёстким, почти резиновым, с привкусом дыма, крови и земли.

— Смотри-ка, поделился, — удивился Леннокс, наблюдавший за мной с искренним интересом. — А я думал, сам сожрёт.

— Да он своих блохастых больше себя любит, — хмыкнул Варрен, но в его голосе уже не было прежней язвительности.

Я не обращал на них внимания. Доев, вытер пальцы о траву, убрал руку и погладил Люмина, который уже наелся травы и пришёл прижаться к моему боку, ища тепла и защиты. Затем перевёл взгляд на Кроха, который, насытившись, лежал на куртке, прикрыв глаза. Его дыхание стало глубже, ровнее, без прежней болезненной хрипоты, но я слишком хорошо знал цену этому видимому спокойствию. Перелом — это не только боль в момент повреждения, но и долгие дни, а то и недели мучений, пока кость срасталась, а организм боролся с воспалением. Однако не забывал, что передо мной не обычный, а магический зверь, и я так до конца и не понимал, на сколько быстро они восстанавливаются.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, подвинулся ближе и положил руку ему на загривок. Крох открыл глаза, в них мелькнула привычная настороженность, но тут же погасла, сменившись усталостью и… принятием.

— Давай посмотрим, что там у тебя, — прошептал, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

Люмин, уже задремавший у моего бока, приподнял голову, с интересом наблюдая за моими действиями, но не вмешивался.

Осторожно начал распутывать узлы на внешнем слое повязки, не трогая сами дощечки. Крох напрягся, из горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание, но он не дёрнулся, не попытался вырваться или укусить — просто лежал, глядя на меня.

— Тихо, тихо, — бормотал, не прекращая работы. — Я аккуратно.

Когда снял внешний слой ткани, передо мной открылась лапа. Шина из дощечек держалась крепко, не сползла, не сместилась — это радовало, но главное было под ней.

Осторожно, кончиками пальцев, ощупал ткани выше и ниже зоны перелома. Отёк всё ещё присутствовал, но уже не такой напряжённый. Кожа перестала быть натянутой и блестящей. Крох вздрагивал при каждом прикосновении, глухое рычание то затихало, то возникало вновь, но он терпел. Затем осторожно сжал подушечки пальцев, наблюдая за кожей. Цвет побледнел и быстро вернулся обратно, кровоток сохранён. Для верности коснулся здоровой лапы — разница в тепле была едва заметной.

Самое сложное — оценить положение кости, не снимая шины полностью. Я действовал вслепую, ориентируясь только на тактильные ощущения и знание анатомии. Провёл пальцами вдоль дощечек, проверяя, не появилось ли смещения под шиной. Вроде бы… вроде бы лежало ровно. Я осторожно надавил на разные точки, проверяя, нет ли избыточной подвижности, скорее намёком, чем нажимом — её не было. Шина держала жёстко, фиксация работала.

— Ты молодец, боец, — сказал я. — Всё идёт как надо. Отёк спадает, это хорошо. Теперь главное — время и покой.

Крох моргнул, и мне показалось, или в его глазах действительно мелькнуло что-то вроде облегчения?

Я снова взялся за повязку. Нужно обработать кожу вокруг шины, чтобы под повязкой не началось раздражение или нагноение. Достал из ранца «Экстракт Железнолиста», смочил чистую тряпицу и начал аккуратно протирать открытые участки лапы выше и ниже шины. Крох дёрнулся, когда резкий запах ударил в нос, но смолчал, лишь сильнее прижал уши.

— Умница, — похвалил его. — Потерпи ещё немного.

Закончив с обработкой, начал заново фиксировать шину. Виток за витком, плотно, но не туго, чтобы не нарушить кровообращение. Каждое прикосновение, каждое натяжение ткани контролировал, следя за реакцией зверя. Крох терпел, лишь изредка вздрагивая, когда я проходил над особо болезненным местом.

Когда последний узел был завязан, ещё раз провёл рукой по его голове, разглаживая скомканную шерсть между маленькими ушками.

— Отдыхай, — прошептал я.

Крох закрыл глаза и тихо вздохнул, утыкаясь влажным носом мне в ладонь. Люмин, окончательно успокоившись, подошёл и лизнул Кроха в ухо, на что тот лишь дёрнул им, но не огрызнулся. Зайцелоп довольно хмыкнул и улёгся с другой стороны, прижавшись тёплым боком к моему бедру.

Я сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на них — на двух зверей, которые ещё недавно были мне чужими. Люмин — доверчивый, ласковый, готовый идти за мной куда угодно, Крох — сломленный, озлобленный, но сделавший невероятно трудный шаг навстречу.

Усталость навалилась внезапно, придавив веки. Тело требовало отдыха с утроенной силой. Костёр потрескивал, отряд тихо переговаривался, и, несмотря на опасность и дикий, чужой лес вокруг, я провалился в сон.

Меня вырвал из забытья далёкий, протяжный вой — не тот, что издают обычные волки. В этом вое было что-то древнее, голодное и бесконечно чужое. Он проникал в самое нутро, заставляя кровь стынуть в жилах.

Я распахнул глаза. Было темно. Костёр, горевший вечером, тщательно засыпан землёй, и лишь слабый, едва тлеющий уголёк в самом центре ямы напоминал о недавнем тепле. Отряд спал: я различал лишь тёмные, бесформенные силуэты, закутанные в плащи, и слышал чей-то тяжёлый, раскатистый храп, доносившийся со стороны Варрена.

Сердце бешено заколотилось. Страх тела перед зверьми, дремавший где-то внутри, проснулся и вцепился мёртвой хваткой, ледяными пальцами сжимая внутренности. Я сел, прислушиваясь, но вокруг царила тишина — лишь далёкий, едва уловимый шум леса: шорох листьев и треск веток где-то вдалеке. Вой не повторился, но от этого стало только страшнее.

Заснуть больше не мог. Казалось, сама темнота давила на глаза, вызывая галлюцинации. Каждая тень казалась хищником, каждый шорох — приближающейся смертью. Осторожно, стараясь не разбудить зверей, поднялся на ватные ноги и огляделся, пытаясь привыкнуть к темноте.

Мой взгляд упал на одинокую фигуру, сидящую на краю поляны и почти сливающуюся с окружающим мраком. Я узнал силуэт Леннокса — самого молодого в отряде. Он не спал, сжимая в руках короткий меч, внимательно, не мигая, вглядывался в густую, непроглядную черноту леса.

Я, спотыкаясь о корни и кочки, тихо, стараясь не издавать лишнего шума, подошёл к нему.

— Дежуришь? — прошептал ему.

Леннокс повернул голову и едва заметно кивнул, не произнеся ни звука. Я указал в сторону темноты, откуда доносились звуки:

— Можно с тобой посидеть? А то одному… жутковато. В такой темноте сам себя боишься.

— Садись, — буркнул он так же тихо, почти беззвучно. — Только тихо. И не вздумай громко разговаривать, если не хочешь сдохнуть от привлечённого зверя. Понял?

Молча кивнул и осторожно присел рядом с ним, вглядываясь в черноту. Где-то далеко снова раздался рёв — на этот раз ближе и злее, отчего я невольно вздрогнул. По спине пробежал холодок, а волосы на затылке встали дыбом.

Мы просидели в молчании минут десять. Тишина давила на уши. Любопытство, которое часто оказывается сильнее страха, в конце концов пересилило.

— Слушай, — прошептал я, едва шевеля губами, — А почему вы костёр потушили? Он же должен отпугивать хищников.

Леннокс хмыкнул, но в его усмешке не было и намёка на веселье.

— Да уж… и кто тебя такого красивого пригласил в наш отряд… — ответил он шёпотом, не отрывая взгляда от леса. — В Лесу огонь — это маяк, целитель. Тут полно тварей, которые чуют тепло, и для них костёр — всё равно что яркая вывеска: «Добро пожаловать на ужин». Так что по ночам его жгут только самоубийцы или полные идиоты. Мы не относим себя ни к тем, ни к другим.

— А как же вы ориентируетесь? Как понимаете, что опасность рядом? — не унимался я, чувствуя, что это знание однажды может спасти мне жизнь.

— Нам не надо ориентироваться глазами. Силок Кельна чует опасность издалека, так что мы услышим их раньше, чем они нас.

Мы снова погрузились в молчание. И вдруг…

— Р-р-р-р… — низкое, вибрирующее, нарастающее рычание донеслось со стороны ранца с Крохом.

— Чёрт, — выдохнул Леннокс, напрягаясь. — Живо утихомирь своего зверя, пока он не привлёк к нам внимание!

Я вскочил и, стараясь ступать как можно тише и быстрее, рванул к месту, где оставил ранец, но… За те несколько дней, что провёл с Крохом, уже неплохо научился различать оттенки его голоса. Сейчас в рыке была не боль, не голод и не злость — в нём звучала тревога. Предупреждение.

— Тихо, Крох, тихо, — зашептал я, опускаясь рядом с ним на колени и кладя ладонь на загривок. — Что случилось?

Зверь не успокаивался. Наоборот, его рык становился всё громче и настойчивее. В темноте его сапфировые глаза горели двумя злыми, пронзительными огоньками, устремлёнными в сторону гущи леса, откуда мы пришли. Его тело напряжено, даже Люмин, дремавший рядом, встрепенулся и испуганно заозирался.

— Какого хрена происходит⁈ — раздался недовольный, сонный и злой голос Варрена. — Целитель, твою мать, уйми свою мохнатую крысу, а то я сейчас встану и уйму её сам! Навсегда!

— Да заткни ты его, не то я… — рявкнул проснувшийся Кельн, но осёкся, что-то почувствовав. — Тихо! Рядом кто-то есть!

— Всем молчать и слушать! — властный, не терпящий возражений шёпот Торвальда заставил всех замереть на месте.

Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь рычанием Кроха. И оттуда, куда он смотрел, донёсся звук — тихий, влажный хруст, будто кто-то огромный и тяжёлый наступил на сухую ветку, а затем низкий вибрирующий рык, от которого у меня по спине пробежал табун ледяных мурашек.

— Враг! — заорал Кельн во всю глотку, и его силок, сидевший на ветке над головой, встрепенулся, расправил крылья и издал пронзительный, режущий уши крик, способный разбудить даже мёртвого.

— К оружию! Все к оружию! — заревел Торвальд, вскакивая на ноги и хватая свой огромный топор. Его василиск, несмотря на свежую рану, мгновенно встал в боевую стойку, зашипев и распустив гребень.

Спящий лагерь взорвался движением. Люди, только что мирно спавшие, за доли секунды превратились в боевую единицу. Звери, подгоняемые командами хозяев, вскочили, ощетинились, зарычали, скаля клыки. Арбалет Варрена звонко щёлкнул, взводясь. Грыз Дрога, зайдясь в истеричном лае, рванул в темноту, откуда доносился рык, и тут же оттуда раздались визг и звуки борьбы.

Началась схватка. Из тьмы, со всех сторон, на поляну хлынули тени. Они были повсюду — сверху, снизу, с боков. Небольшие, юркие звери с горящими в темноте глазами. Одни напоминали помесь обезьяны и паука — с длинными конечностями и крючковатыми лапами. Другие — безглазых змей с извивающимися лапами. Они набрасывались со всех сторон, кусали, царапали, пытались стащить зазевавшихся в темноту, вцепиться в горло.

Я вжался в землю у дерева, прикрыв собой Кроха и Люмина, который с диким, истеричным визгом зарылся головой мне под мышку, дрожа всем телом. Перед глазами мелькали когти, клыки, хлестали длинные хвосты, летела кровь.

— Держать строй, мать вашу! Не рассыпаться! — орал Торвальд, и его василиск, несмотря на рану, крушил тварей направо и налево.

Прыгун Варрена носился по поляне с молниеносной скоростью, оставляя за собой голубоватые искры и разрубленных врагов, которых кромсал своими загнутыми когтями. Силок Кельна пикировал сверху, целенаправленно выклёвывая глаза и лишая тварей ориентации. Грыз Дрога вообще оторвался от хозяина, вцепившись в глотку какой-то твари, и не отпускал её, пока та не затихла.

Бой длился, казалось, бесконечность. Минуты растянулись в часы, а потом так же внезапно закончился. Последняя тварь, пронзительно взвизгнув, рухнула под ударом когтей василиска.

Тишина снова обрушилась на поляну.

— Есть раненые⁈ — рявкнул Торвальд, оглядывая отряд и сжимая в руках окровавленный топор.

— У меня царапина — пустяк, — буркнул Варрен, зажимая руку, из которой сочилась кровь.

— Грыза задели, но он в порядке, — отозвался Дрог, оглядывая своего зверя, который тяжело дышал, но выглядел целым.

— Кельн?

— Чисто.

— Целитель! — Торвальд повернулся ко мне. — Жив там?

— Ж-жив, — выдавил я, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Это хорошо, — он перевёл тяжёлый взгляд на Кроха, который наконец затих, но продолжал настороженно водить ушами, прислушиваясь к ночи. — А ведь твой зверь… Первым предупредил нас.

В отряде повисла многозначительная тишина. Все уставились на нас. В их взглядах больше не было насмешки, лишь искреннее удивление, смешанное с зарождающимся уважением.

— Он что… — спросил Леннокс, подходя ближе и с неподдельным интересом разглядывая Кроха. — Предвидит опасность?

— Что-то вроде этого, — ответил я, чувствуя, как к горлу подступал тугой комок облегчения и гордости за своего зверя. — У него… особое чутьё.

— Предчувствие, значит, — протянул Торвальд и хмыкнул уже совсем по-другому. — Хороший зверь. Очень хороший. Не то что некоторые люди, которые спят как убитые сурки и не слышат, как к ним смерть подкрадывается.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде исчезла та отстранённая холодность, с которой он смотрел на меня раньше, и появились интерес и… принятие.

— Ладно, лекарь, — сказал он, убирая топор за пояс. — Спасибо. Зверя своего корми от пуза, он это заслужил по праву. Сегодня он спас нам всем шкуры.

Рыжебородый отвернулся и начал отдавать распоряжения по подсчёту трофеев, но я его больше не слушал.

Смотрел на Кроха — маленького, израненного, искалеченного людьми зверя, который только что спас жизнь целому отряду матёрых убийц.

В его синих глазах, встретившихся с моими в темноте, больше не было той лютой, всепоглощающей ненависти, что я видел в первые дни. В них читались усталость, боль от перелома и… То ли робкая гордость, то ли немой вопрос: «Ты же не обидишь меня, как остальные?».

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, провёл рукой по его скомканной шерсти, раз за разом поглаживая между лисьими ушками, чувствуя, как слёзы облегчения, благодарности и какой-то невероятной, щемящей нежности жгли глаза.

— Справился, боец, — прошептал я, наклоняясь к самому его уху. — Ты справился. Ты молодец. Спасибо тебе.

Крох закрыл глаза и удовлетворённо вздохнул, утыкаясь влажным носом мне в ладонь. Люмин, окончательно успокоившись, подошёл и лизнул Кроха в ухо, на что тот лишь дёрнул им, но не огрызнулся.

[Примечание: Существо испытывает сильную благодарность. Отношение изменено с «Нейтрального» на «Доверительное».]

Рассвет в Лесу был ещё далёк, и впереди нас ждали долгие часы темноты, но в моей душе, впервые за весь этот тяжёлый день, наконец забрезжил тёплый, живительный свет благодарности и надежды.