Красавица

Глава 8. Урок

..Огромный дом герцога де Вермандуа нравился Диане. Диана, которая любила одиночество, тут чувствовала себя как в скорлупе. Все в этом доме кипело, бурлило, шумело, но все это шумело не для нее. Герцог с утра уходил, оставляя ее в одиночестве. После скандала с Роланом де Сен-Клер, после торжественного завтрака в честь новой герцогини де Вермандуа у короля, Диана больше не бывала в Лувре. Она не хотела никуда ходить. Она сидела в своих покоях, и целыми днями читала книги. Герцог уезжал, потом возвращался, а Диана так и сидела с ногами в кресле, не меняя позы. Когда он открывал дверь на ее половину, Диана поднимала голову, улыбалась ему и здоровалась. Он тоже здоровался, потом дверь закрывал, и на этом их общение заканчивалось.

После скандальной брачной ночи герцог больше не посягал на выполнение супружеского долга, поэтому Диана могла спокойно спать в своей спальне с огромной кроватью под золотистым пологом. Герцог не тревожил ее, и Диану это устраивало как нельзя лучше. Если бы ее спросили, довольна ли она своим супругом, Диана бы без сомнений сказала, что да. Диане казалось, что она спряталась в золотой скорлупе, и никакие вести из обычного мира не проникали за створки ее золоченой двери.

Прошло дней десять, когда Диана впервые столкнулась с тем, что двери ее нового дома все же не были непроницаемы. Ее пригласили к Мазарини. Диана, которая не хотела слышать ничего о Лувре, короле и Ролане де Сен-Клер ехала в Лувр в достаточно мрачном настроении. Она была уверена, что дело закончено, и обсуждать ей ничего не хотелось. Ролан конечно же все отрицал, а сейчас он, наверняка, снова флиртует с Нелли де Ламбаль. Диана надеялась, что не встретится с ним в Лувре. Она боялась увидеть насмешку на его лице и презрение в его глазах.

— От вас требуется заверить своей подписью бумагу с обвинительным приговором, — Мазарини смотрел на юную герцогиню де Вермандуа, восседая за своим столом. Красивая, как ангел, в светлом платье, с высокой прической, она стояла перед ним, и терялась в догадках, зачем ее вызвали.

— С приговором? — переспросила она, нахмурив брови.

— Да. Ваш муж уже подписал. Но ваша подпись нам тоже нужна. Поскольку мы уважаем ваше звание, вас избавили от общения с судьями, и все бумаги передали мне. Можете ознакомиться.

Диана шагнула к столу, и он видел, как задрожала ее рука, когда она брала бумаги. А потом краска сползла с ее лица.

— Повесить? Завтра? — переспросила она, пробегая их глазами, — он что, не отрицал ничего?

— Граф де Сен-Клер по большей части молчал, — усмехнулся Мазарини, — он не признал вину, но и не отрицал ее. Поэтому расследование закончено. Завтра утром переломят шпагу над его головой, а потом вздернут на Гревской площади вместе с другими мошенниками. И вы будете отомщены.

— Но... он... это невозможно... — прошептала она, а потом бросилась перед кардиналом на колени, — я умоляю вас пощадить его...он...я... он невиновен ни в чем! Я была зла на него, я..., — Диана закрыла лицо руками, — я умоляю вас об исповеди!

Все-таки у красотки есть совесть, удовлетворенно подумал кардинал. Он выслушал долгий рассказ о том, как Диану дАжени похитил испанский капитан, и как Ролан де Сен-Клер убил его по приезде в Испанию. О том, как Ролан бросил ее на своего слугу, с которым их много раз чуть не поймали, и который в свою очередь бросил ее на произвол судьбы, посадив на корабль в Валенсии. Диана умоляла отпустить невиновного, умоляла простить ее, в сердцах обвинившею его в том, чего он не совершал.

— Наоборот, он всегда защищал меня, — говорила она, пытаясь остановить слезы, — умоляю вас, отмените приговор!

Мазарини смотрел на нее, немного прищурив глаза.

— А вы когда обвинили его в подобном преступлении, не думали, что за него бывают последствия? — спросил он.

Диана покачала головой.

— Я не думала, что он согласится. Я...я была уверена, что никаких последствий не будет. Что он будет все отрицать, а потом его отпустят... я...

— Интересно, чем занимался ваш отец на Кубе, если даже простейшие понятия не вдолбил в вашу красивую головку? — перебил Мазарини, — вы — кузина короля, хоть и побочной ветви. Вы — внучка короля Генриха. Любой урон, причиненный вам, карается смертью. А насилие подобного рода — гораздо строже. Теперь, когда мы имеем ваши новые показания, мы как-то должны донести до суда, что принцесса королевской крови банально соврала.

Диана закрыла лицо руками.

— Разрешите мне увидеть его, — попросила она, — разрешите просить прощения перед судом. Я по своей прихоти из мести оговорила невиновного.

— Из мести? — кардинал внимательно смотрел на нее.

— Считайте, что из ревности, — Диана испугалась, что если дело с похищением вскроется, то приговор останется в силе, — я ревновала. Поэтому хотела ему отомстить.

Мазарини усмехнулся, отметив про себя, что дела графа де Сен-Клер в разы лучше, чем это представляется ему самому.

— Вы разрешите мне увидеть его? — Диана схватила его за руку, — я готова на все, я готова идти к судье. Я готова...она замолчала, борясь с рыданиями, — я сделаю все, чтобы он остался жив. Прошу вас!

Мазарини встал, прошелся по комнате.

— Ну, с судом мы что-нибудь придумаем, — он смотрел на красавицу, которая тоже поднялась, и стояла, заламывая руки, — а навестить можете его хоть сейчас. Хотя он вряд ли будет рад вас видеть.

Диана закрыла лицо руками.

— Я понимаю, — проговорила она, — но я должна просить прощения. Я даже не представляла, на что я обрекаю его...

Мазарини усмехнулся.

— Езжайте. Я дам вам пропуск, — он склонился над столом и написал несколько строк, — прошу вас, — он протянул ей записку.

Диана взяла исписанный листок, потом опустилась на колени и поцеловала кардинальский перстень.

— Благодарю вас, Ваше Преосвященство. Я подпишу все, что вы мне прикажете. Я, конечно же, снимаю все обвинения с графа де Сен-Клер. Я очень сожалею, что так получилось.

Дверь закрылась, а кардинал еще долгое время смотрел в след юной герцогине де Вермандуа. А потом сел в кресло и рассмеялся.

Диана никогда не была в Бастилии. Она много раз проезжала мимо нее, поднимая голову и разглядывая узкие окна-бойницы, но никогда не думала, что может оказаться внутри. Теперь же она шла по коридору за солдатом, и ей было не по себе. Двери, двери, двери, а за каждой дверью сломанные человеческие судьбы. Диана придерживала платье, слишком широкое для такого узкого коридора, и слишком нарядное для такого печального места. Тут бы больше пошел черный цвет. Любой темный, но никак не бледно-золотистый атлас, который был надет на ней. А потом солдат резко остановился и отворил дверь, пропуская Диану внутрь.

На секунду она закрыла глаза. Она боялась войти, и боялась остаться на месте. Воспоминания о тюрьме монастыря св.Доминика были еще свежи, и ей меньше всего хотелось оказаться за дверью с решетчатым окошечком. Она поплотнее закуталась в плащ, потом ступила в камеру и замерла, в ужасе поняв, что натворила.

Свет лился из двух узких окон-бойниц, освещая достаточно большую комнату с кроватью в углу. Больше в ней ничего не было, только кровать, да распятие на стене. От двери вниз вели три ступеньки. Диана сделала два шага вниз и остановилась на последней, будто окаменела.

На кровати головой к ней лежал человек. Диана не сразу узнала его. Он лежал на животе, одна рука вытянута вдоль тела, другая около лица. Черные волосы растрепались и свалялись, завиваясь змеями на подушке. Диана не видела его лица, но подумала, что он спит, потому что он никак не отреагировал на шум отворяемой двери и звук ее шагов. Он был накрыт простыней. Не очень чистой. Диана спустилась еще на одну ступень и сделала два шага к нему. Простынь пропиталась кровью. Полосы крови ярко проступали на белом фоне. Диана зажала рот руками, вдруг вспомнив все, что видела в застенках монастыря св.Доминика. Она бросилась к нему и опустилась на колени около его ложа. Провела рукой по спутанным волосам.

— Ролан! — прошептала она.

У него был жар. Диана приложила руку к его лбу и замерла, с трудом сдерживая крик. Откинув со лба его волосы, она смотрела в бледное как мел лицо. А потом он открыл глаза.

Взгляды их встретились, и они некоторое время смотрели друг на друга. Диана снова провела рукой по его волосам. Пальцы ее дрожали, а губы шептали какие-то слова, как ребенку, которого обидел старший брат. Диана сама не знала, что говорит, она была в панике. Ужас, охвативший ее, невозможно было передать словами.

— Ролан... прости меня...

По ее щекам снова текли слезы. Она гладила его руку, щеку, потом коснулась губами щеки, нашла его губы. Почувствовала, как он тоже тянется с ней, как дрогнули его губы от ее прикосновения. Она сжала его руку в своей, и он тоже сжал ее руку. Как когда-то в темной комнате, их поцелуй, на этот раз пропитанный болью, был полон страсти.

Ролану она казалось гостьей из другого мира. Сияющий золотой ангел, снизошедший к нему на землю. Он настолько уже привык к мысли, что завтра будет повешен, настолько смирился с ней, что просто дожидался этого момента, как избавления. Когда придут его палачи, поднимут, и отвезут на Гревскую площадь. Хорошо, что у него жар, и он не понимает половины происходящего вокруг. И хорошо, что в последний день к нему снизошла Диана. Ему будет легче принять свою судьбу, если в последние минуты жизни он будет думать о ее поцелуе.

А потом он резко очнулся. Возможно, жар немного спал, а может быть, просто он наконец-то проснулся, его выбросило из того полусна, в котором он находился в последнее время. Он резко подался назад, чуть было не закричав от боли, но во время сжав зубы, и оттолкнул Диану от себя.

— Что вы здесь делаете, прекраснейшая госпожа де Вермандуа? — проговорил он, все еще борясь с болью, поэтому голос его звучал глухо и резко.

— Я... — она растерялась, — я пришла... к тебе. Я пришла просить прощения. Я...

— Мне не нужна ваша жалость, мадам. Уходите.

— А я вижу, что нужна, — она снова коснулась его волос.

Он дернул головой и все же застонал, опустив голову на руки.

— Ваша жалость — это последнее в чем я нуждаюсь. Как и ваши лживые извинения. Уходите.

— Но я не знала, что... Ролан, — она сжала его руку, — Ролан, я совсем дурочка. Я не знала, что вам за это что-то грозит. Думала, что в худшем случае вас вызовет мой муж, и... — она вдруг разрыдалась, — я не знаю, что я думала. Я была просто очень зла на вас! Но я не думала, что вы не будете оправдываться! Вас бы отпустили, если бы вы не признали вину!

Он усмехнулся, желая провалиться на месте, только бы не оказаться перед ней в таком положении. Положении несчастной жертвы, страдающей за ее честь.

— Это вряд ли. Ваши обвинения слишком серьезны.

— Я умоляю вас простить меня!

Он поднял на нее глаза. Потом усмехнулся знакомой до боли усмешкой.

— Я даже не могу сказать, что сержусь, — проговорил он, — Возможно, вам удалось меня обидеть. Но я не сержусь. Идите с миром, Диана. Все равно это все завтра уже закончится.

— Не закончится! — Диана снова сжала его руку, и он не стал отнимать, — не закончится! Я просила об исповеди, и кардинал позволил мне исповедаться. Я рассказала все..., — она помолчала, потом решилась и изложила ему свою версию событий в Испании.

Ролан рассмеялся.

— И это вы называете исповедью? — спросил он.

— Это я называю приемлемой исповедью, где правда неотделима от небольшой доли лжи. Не могу же я в самом деле сказать, что сама по доброй воле вышла за дона Диего. Все бы сочли меня...

— Дурочкой, — подсказал Ролан.

— Идиоткой, — сказала Диана, ничуть не обидевшись, — видимо это правда. Я должна признать, что все время веду себя как дурочка. Хотя отец всегда говорил, что я очень умная девочка, и я ему верила, — она вздохнула, — Ролан, Мазарини приказал отпустить вас. Завтра он уладит дела с судьей, и вы будете свободны. Своему мужу я расскажу ту же самую историю. Пусть она будет правдой. Одна на всех.

Он кивнул.

Диана принесла с собой свет. Она принесла не только избавление от казавшейся неизбежной смерти, она принесла с собой свет. Один ее поцелуй вернул его к жизни. Одно прикосновение руки давало силы радоваться этой самой жизни. Когда она была рядом, он не мог сердиться на нее. Тем более, когда она сжимала его руку и гладила по волосам. Завтра его выпустят, а потом, как только сможет встать, он уедет. Выпросит у Мазарини какое-нибудь важное поручение за морем, и уедет, оставив ее на попечение ее супруга. Который и должен теперь заботиться о ней и думать о ее безопасности. Он уедет и еще долго не увидит ее. Сейчас же он может позволить себе наслаждаться ее прикосновениями, запахом ее благовоний, шелестом ее платья, и локоном ее волос, который иногда задевал его щеку. Скоро все это кончится, а воспоминания о ее нежности будут питать его воображение еще долгие месяцы, а, возможно, и годы.

— Уходите, Диана, — он отстранился, боясь, что окончательно расклеится, — считайте, что я вас простил. Давайте забудем все, что произошло и постараемся как можно реже встречаться. У нас с вами плохо получается мирное сосуществование, поэтому лучше остаться друзьями, но подальше друг от друга.

Боясь смотреть ей в глаза, он опустил голову на руки. Пусть лучше думает, что ему плохо, чем прочтет правду в его глазах.

Диана встала. Его слова больно ударили ее. Он так и не полюбил ее, думала она. Хотя с ним она вела себя хуже некуда, и, если разобраться, ему было не за что ее любить. Он видел от нее только проблемы и обиды, они постоянно ругались, и она понимала, что просто раздражает его. Возможно, ему нравились более умные женщины, которые, желая влюбить в себя мужчину, не отправляли его в застенки Бастилии, предлагали изысканные удовольствия в собственной постели, а не в тюремной камере. Эти женщины обнимали его в темноте, а не били по лицу. Они были рады приветствовать его у себя дома, и стелили ему постель в лучших комнатах, а не отправляли в подземелье.

Диана закрыла лицо руками. Возможно, она какая-то не такая. Она не понимает, что нужно делать, чтобы понравиться мужчине. Ролану де Сен-Клер. Ей никогда не приходилось ничего делать, чтобы понравиться. Но этот человек не желал влюбляться в нее. Он смотрел на нее насмешливо и немного свысока, считал возможным читать ей морали и запирать в замке. Впервые в жизни она жаждала влюбить в себя мужчину и впервые потерпела полное фиаско. Она не знала, зачем ей его любовь, но ей было жизненно важно увидеть его у своих ног.

— Вы не простили меня, Ролан, — тихо проговорила она.

Он поднял голову.

— Это вы не простили меня, — он вдруг заулыбался, — предлагаю вам обменяться прощениями и расстаться друзьями. Теперь вы замужем и не нуждаетесь в моей защите. Поэтому простите меня и прощайте.

На глазах у нее были слезы.

— Хорошо. Простите меня, Ролан. И прощайте.

И она ушла, не обернувшись. По лицу ее текли слезы, и она не хотела, чтобы он видел, как она плачет.

Дверь хлопнула, ключ повернулся в замке, и Ролан сжал голову руками. У него был жар, и это временное просветление, вызванное ее присутствием, прошло. Мир закачался, расплылся, и он почувствовал, что лицо его мокро от слез. Он только что расстался с Дианой де Вермандуа. Обидел ее, и этой обиды она уже не простит. Но он не имел права оставлять себе возможности приблизиться к ней. Потому что имея эту возможность он за себя не ручался.

...

Ролан де Сен-Клер вышел из Бастилии на следующий день, а через неделю предстал перед Мазарини. Он просил кардинала назначить его на какой-нибудь пост в колониях, и вскоре получил приказ возглавить королевский флот в Вест-Индии и как можно скорее отправляться в плавание. Ему поручалась борьба с пиратами, поддержание мира в Карибском бассейне и привлечение к ответственности всех тех, кто был связан с пиратами и покрывал их бесконечные вылазки.

Оливия Манчини встретила его без радости. Она без оглядки поверила в его страсть к Диане де Вермандуа, и никакие оправдательные приговоры не могли убедить ее в обратном. Она достаточно грубо сообщила Ролану, что не может позволить себе уронить свою честь и стать его женой. Ролан, который был рад такому повороту событий, но уязвлен формой отказа, высказал бывшей невесте все, что думал о ней. После крупной ссоры он развернулся и ушел, а Оливия долго плакала, потому что надеялась, что он будет оправдываться и клясться ей в любви. Увы, она просчиталась.

Ролан был благодарен кардиналу за разрешение покинуть Францию как можно скорее. Он видел себя в роли изгоя, и после отказа Оливии не желал являться в Лувр, целыми днями оставаясь в своем доме. Боясь насмешек, он прятался ото всех, но более всего он боялся встретиться со своей красавицей. Даже мысли о ней причиняли ему невыносимую боль, и он не был уверен, что, увидев ее, он сможет вести себя достойно. Поэтому, получив от Мазарини назначение, он попрощался с Луи и через несколько дней уже стоял на палубе флагманского корабля своей флотилии. Впереди было море, южные берега и яркое солнце. А во Франции оставалось его сердце, и все, что было ему дорого. Но так было лучше для всех.

Конец 3 части