Красавица

Глава 11. О верности

Прошел месяц с тех пор, как Луи навсегда расстался с Марией Манчини. Ролан, Виктор де Шерше и де Савуар стояли в дверях, когда ее карета тронулась, а Луи остался стоять на ступенях дворца. Кони рванули, а он так и стоял, опустив руки и смотря ей в след. А потом сорвался и бросился следом, что было совершенно не достойно его положения. Карета остановилась, он открыл дверцу, и прощание затянулось еще на несколько минут. Потом король отпустил свою возлюбленную, сам взбежав по ступеням наверх, пройдя мимо друзей и исчезнув в своих покоях. Ролан последовал за ним, и стал свидетелем весьма нелицеприятной сцены, когда Луи кидал в стену разные вещи, разбил зеркало тяжелой статуэткой, бросился на кровать и приказал ему убираться ко всем чертям. Ролан вышел, закрыл дверь, и долгое время стоял, прислонившись к ней спиной, никого не пуская в королевские покои. Луи должен был прийти в себя, и для этого ему требовалось время.

Бурная переписка, завязавшаяся между разлученными влюбленными, когда из Парижа в Ла Рошель летели гонцы по два раза в день, неся послания, сильно раздражала кардинала. Луи ходил сам не свой, и все время проводил в ожидании писем. Надеясь, что со временем он успокоится, Мазарини пытался отвлечь его охотой и увеселеньями, но Луи не реагировал ни на что, и механически выполнял все, что требовалось от него. Разговоры не помогали, Луи ложился спать с портретом Марии, и просыпался с ее именем на губах. Ему не хватало их долгих бесед, ее глаз, с нежностью смотрящих на нее, ее рук, которые он так любил держать в своих руках. Он знал, что Мария любит его, но от этого становилось еще больнее. И только письма, написанные рукой возлюбленной, еще хранящие аромат ее благовоний, были яркими пятнами в его жизни. Луи впал в апатию, стремился к уединению и не желал делать лишних движений. Он мог сидеть и весь день ждать, когда же очередной гонец привезет ему письмо, перечитывая те, что у него уже были. Королева-мать, видя состояние сына, перевезла двор в Фонтебло, в надежде, что возможность каждый день гулять в большом парке поможет ему. Луи на самом деле уходил в парк. Один или с Роланом де Сен-Клер, он бродил по аллеям, и мог часами рассказывать Ролану о Марии, делясь самым сокровенным, в надежде, что тот поймет его, сам испытав боль от несчастной любви.

Ролан ненавидел эти прогулки. Не будучи сентиментален, он предпочитал молчать и прятать свои чувства как можно глубже. Луи же заставлял его говорить и бередить и так кровоточащую рану. После этих разговоров Ролан долго не мог прийти в себя, а необходимость ежедневно видеть Савуара под руку с Дианой, делала его жизнь при дворе сплошной пыткой.

После незабвенного Ариосто Анри де Савуар запретил Диане общаться с Роланом де Сен-Клер. Ролана он так же умолял держаться от его невесты как можно дальше.

— Ролан, я не хочу верить тому, что видел, — говорил Анри, сбиваясь и смущаясь, — но я своими глазами видел между вами страсть! Прошу тебя, я верю тебе, я хочу верить ей! Умоляю тебя, не подходи к Диане. Иначе я не ручаюсь за то, что не натворю каких-нибудь дел!

Ролан пожал плечами и, как обычно, придержал коня, пропуская Анри вперед. Он не хотел, чтобы Анри страдал, а он сам... все равно у него нет шанса и не будет никогда. Ролан согласился, что лучше держаться от Дианы как можно дальше. Так будет лучше для всех. Он дал слово, что между ними ничего нет. Он дал слово, что между ними ничего не будет в будущем. Анри заглянул ему в глаза:

— Я схожу с ума, Ролан, видя вас рядом. Вы такая красивая пара. И мне все время кажется, что Диана смотрит на тебя иначе, чем на других.

— У тебя разыгралось воображение, — Ролан начинал злиться.

— Возможно. Я спрашиваю ее, но она категорически отказывается говорить об этом.

— Ее оскорбляет твое недоверие?

— Да. Но я ничего не могу поделать с ревностью.

Ролан тоже ничего не мог поделать с ревностью. Но он был сильнее, и хорошо умел скрывать свои чувства.

Что бы он сделал, если бы она любила его?

По ночам, окончательно потеряв сон, он часто думал об этом. Если бы Диана, как Анджелика, положила руки ему на грудь, и поднявшись на цыпочки, тянулась бы к его губам, он бы не посмотрел на запрет кардинала. Он отправился бы за Карибы, и окопался на каком-нибудь острове, и никто бы не смог отобрать у него Диану. Никогда. Он бы исчез вместе с ней, сменил имя, он бы ничего не испугался, и даже Анри не смог бы его остановить. Наверное, это даже хорошо, что ее любовь — только игра воображения Анри. Ролан знал, как ведет себя влюбленная женщина. Она бы не стала тянуть, она бы нашла способ дать ему знать о своих чувствах. Диана же неизменно оставалась холодна с ним. После их последнего разговора, под дубом, она ни разу не обратилась к нему без необходимости. Ни разу не посмотрела в его сторону. Она не писала записок и не ждала его в темноте парка. Она не любила его. Диана де Вермандуа оставалась верна себе — ее рука принадлежала де Савуару, а сердце было свободно.

...

— Эй, Ланселот!

Ролан обернулся, вздрогнув от неожиданности.

Носильщики поставили кресло Мазарини на землю. Кардинал махнул Ролану рукой.

— Подойдите-ка ко мне. Вы мне сегодня понадобитесь.

Ролан подошел и поклонился, ожидая приказа.

— Вы будете сопровождать меня в Лувр. Моя племянница явилась в Париж, и требует аудиенции. Мы ей ее обязательно устроим. Так что собирайтесь. Через час мы выезжаем, и вы едете вместе с нами.

Ролан ожидал чего угодно, но только не того, что он окажется один на один в карете с кардиналом. Гадая, что могло от него понадобиться Мазарини, Ролан молча смотрел в окно, иногда кидая на него взгляд.

Сначала тот молчал, пролистывая какие-то документы и делая заметки карандашом в своем блокноте. Потом отложил бумаги и с любопытством посмотрел на спутника.

— Вы, господин граф, радуете меня, — сказал он, разглядывая Ролана и немного сощурив глаза, — вы демонстрируете хорошее поведение. Не идеальное, но очень хорошее. Только выходки во время спектакля испортили впечатление. Там и слепой не мог бы не приревновать — так хорошо вы вжились в роль. Принцесса и простой рыцарь... Очень романтичная история, не находите?

Ролан молчал. Ответа его и не требовалось, потому что Мазарини тут же сменил тему.

— Думаю, вас интересует причина, по которой я взял вас с собой. Я вам ее открою. Мария явилась в Лувр, не зная, что двор в Фонтебло. Она не должна оказаться там, где находится король. Как вы понимаете, чем чаще они будут видеться, тем дольше будут длиться его мучения, а свадьба не за горами. Вам, как опытному интригану, я доверяю важную миссию. Убедите Марию, что она не должна видеться с королем. Остальное сделаю я сам.

Ролан поднял голову, внимательно посмотрел на кардинала.

— Как я могу убедить влюбленную женщину в том, что она не влюблена? — спросил он.

Мазарини усмехнулся:

— Этого и не требуется. Она просто не должна видеть Луи. Я же убедил вас, что Диана должна выйти за Савуара, вот и вы можете убедить Марию в том, что король женится на другой, и ей тут не место.

На мгновение Ролан закрыл глаза, унимая ярость. Человек, сидящий напротив, играл с огнем, вызывая демона в его душе.

— Вы, де Сен-Клер, демонстрируете чудеса сдержанности, за исключением совсем небольших срывов. Научите Марию этому искусству, — кардинал сложил руки на коленях и немного подался вперед, — таким образом вам, граф, удастся сослужить большую службу Франции, ведь иначе не будет заключен важный династический брак, а война продолжится, — добавил он, — испанцы не простят нам, если мы заберем обратно слово. Тут никакие извинения не помогут.

Ролан некоторое время молчал, стараясь успокоиться. Когда он заговорил, голос его не дрожал от той ненависти, которую он испытывал к сидящему напротив человеку.

— Вы, Ваше Преосвященство, играете судьбами людей, — начал он, но глаза Мазарини вдруг вспыхнули, и он перебил его:

— И еще какими, дорогой мой граф! Судьбами целых народов! И это, скажу я вам, большая ответственность! И счастье одного человека никак не может ставиться выше блага нации.

Ролан усмехнулся.

— Как моя судьба влияет на благо нации? — спросил он тихо.

— Еще как, Ланселот, еще как, — кардинал вздохнул, откинувшись на спинку дивана, — вы сами своей строптивостью заставили меня сделать это. Вы не понимаете ни слов, ни угроз. Идете к цели напролом, ничего не замечая вокруг. А я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь. Так сложилось, что вы стоите на самой вершине нашего государства. Я болен, граф, и скоро Луи окажется совсем один. И кто будет рядом с ним? Капризный мальчик Анри, желающий только развлекаться, танцевать и пить вино? Безбашенный расточитель и игрок Виктор? И еще один. Бандит, пират и убийца. И вот эти люди окружат нашего тугодума Луи, оказавшись на второй ступени в королевстве. Вы хоть понимаете, граф, что произойдет? А если в эту компанию еще добавить влюбленную заучку Марию, чье присутствие помешает миру с Испанией и миру внутри королевства, то все мои достижения канут в Лету.

Ролан никогда не думал о делах королевства, и не планировал делать этого в будущем. Казалось, Мазарини вечен, и он всегда будет заниматься управлением, предоставив Луи жить своей жизнью, полной интриг и развлечений.

— Причем же здесь Диана? — спросил он очень тихо, когда Мазарини отвернулся к окну и смотрел на проплывающие мимо деревья и луга.

— Притом, граф, что вы не достойны ее. Анри, впрочем, тоже не достоин. Но его она заставит повзрослеть, а вас только убедит в том, что вам все позволено. Подобные вам люди очень опасны, если дорываются до власти и получают все, что душа пожелает. Вы избалованы мнимым могуществом. Вам легко давалось абсолютно все. Вы хорошо умеете командовать, но не умеете подчиняться. Ставите личные интересы над государственными, не желаете думать о последствиях. Но теперь вам придется думать не только о себе. Сегодня вы убедите Марию не преследовать Луи. Ибо она такая же, как вы. Она ищет личного счастья, не понимая, что этим ввергает страну в пучину гражданской войны! Из-за таких женщин гибнут люди и низвергаются империи, — он вздохнул и отвернулся снова к окну, — граф, мне нужна ваша помощь.

— Я не буду этого делать, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Ролан.

Мазарини склонил голову на бок. Глаза его сверкнули:

— Не будете? Будете. Или я прикажу вашу Диану упечь в Бастилию за убийство герцога, а потом выдам за де Шерше, и с удовольствием посмотрю, как вы будете объясняться с вашим драгоценным Анри.

То, что это не угроза, Ролан понял по тону кардинала. Руки его сами собой сжались в кулаки, его всего трясло от одной мысли, что Мазарини имеет неограниченную власть над ним. Он отвернулся, боясь, что ударит сидящего перед ним больного старика.

— Вы не посмеете, — наконец сказал он, — вы не тронете ее. Диана ничего не сделала.

— Ее судьба в ваших руках, — кардинал закашлялся, потом вынул платок и вытер лицо, — и только вы можете спасти ее. У всех, Сен-Клер, есть свои слабости, запомните это. Надо только знать, где надавить, и не испытывать жалости.

— Жалости у вас нет ни к кому, Ваше Высокопреосвященство, — проговорил Ролан.

— Лишнее чувство, дорогой граф, — отозвался Мазарини, — абсолютно лишнее.

...

Мария Манчини занимала свои старые комнаты. Она сидела у окна и писала письмо, когда Ролан явился к ней сразу же, как только карета остановилась у ворот Лувра. Кардинал поспешил в свой кабинет, а Ролан отправился к Марии.

— Ролан! — Мария вскочила, и лицо ее просияло, — Луи тоже приехал? Я так жду его!

Ролан покачал головой, наблюдая, как улыбка сползает с ее лица:

— Нет, не приехал. Ему и не позволят встречаться с вами.

— Я поеду в Фонтебло. Я уже написала ему, что я здесь. Думаю, что скоро мы снова будем вместе. Это совершенно невыносимо, не видеть его, я...

— Вам никто не позволит ехать в Фонтебло, — повторил он твердо.

— Кто не позволит, вы? — она насмешливо подняла красивые брови.

— Ваш дядюшка.

— Я не буду спрашивать более. Ролан, вы-то должны понимать, почему я не могу отказаться от Луи. Я должна быть рядом с ним, и никто не помешает нам любить друг друга.

За окном смеркалось, и в комнате сгущались краски. Лицо Марии в полумраке казалось серым, а большие лучистые глаза совсем черными. Ролан подошел к окну и стал смотреть вниз, во двор, где мельтешили слуги и кони. Он поддался на шантаж и был в шаге от предательства. К чему-то в голове всплыло недавнее предсказание, где гадалка призывала его научиться верности. Верности кому? Луи доверял ему свои секреты, а он стоит перед женщиной, которая нужна тому, как воздух, и отговаривает ее от единственно правильного шага. Ради Луи он должен посадить Марию на коня и гнать в Фонтебло со всей возможной скоростью, пока люди кардинала не опомнились и не выслали погоню. Но если он доставит Марию к Луи, то больше всего его поступок потянет на измену родине. Если Луи женится на Марии, цена их счастью будет непомерно высока. О какой верности говорила гадалка? О верности королю или верности другу, даже если это один и тот же человек?

Ролан поднял голову, обернулся к Марии. Слова вязли у него в зубах, когда он проговорил:

— Он безумно любит вас, Мария, и он знает, что вы в Лувре. Он послал меня сюда потому, что просит вас уехать.

Мария замерла, и оба смотрели друг на друга, в испуге и растерянности. Ролан от того, что так низко соврал влюбленной девушке, а она от того, что ее возлюбленный сам отказался от нее.

— Вы..., — голос ее задрожал, — вы ничего не перепутали? — спросила она тихо, и ему показалось, что она сейчас упадет в обморок. Огромные глаза ее сияли слезами, — Ролан, скажите, что вы пошутили...

Ролан молча смотрел на нее. Он сделал свой выбор, и ему за него отвечать. Был ли он прав, рассудит время, но он совершил самое большое в своей жизни предательство, и должен быть за него наказан. Наказание придет обязательно. Уже вечером, когда он вернется в Фонтебло и должен будет смотреть в лицо Луи, слушать его признания, зная, что своими руками разрушил его счастье.

— Прошу вас, уходите, — Мария опустилась на стул, взяла в руки белый конверт, развернула его и стала рвать только что написанное письмо. Она отрывала от его страниц маленькие кусочки, и бросала на пол, монотонно шевеля губами, но ничего не говоря. Вскоре вокруг нее образовался целый сугроб из обрывков бумаги. Мария наступила на него ногой, и подняла глаза на Ролана, — пожалуйста, уходите.

Он поклонился и вышел, тихо затворив дверь. Потом прижался к двери спиной.

— Прости, Мария, — прошептал он, откидывая волосы с лица, — прости меня.

Кардинал ждал его в кабинете. Ролан, расстроенный и притихший, стоял перед ним, мечтая провалиться на месте.

— Я рад, что вы справились, — сказал Мазарини, — вы учитесь, граф, и скоро я смогу гордиться вами. Но пока мне пришлось поставить вас перед выбором потому, что думать масштабно вы не способны. Вы можете действовать только в своих интересах. А жаль. Если бы вы понимали государственную необходимость, вас бы не мучила сейчас совесть, а мне не пришлось бы сочинять всю эту чушь про Бастилию, чтобы вдохновить вас на подвиги.

Кардинал ухмыльнулся и вернулся к бумагам, показывая, что аудиенция окончена. Ролан поднял на него глаза, но ничего не сказал, совершенно опустошенный и безумно уставший. Он поклонился и вышел из комнаты. Его путь лежал в Фонтебло, где он получит сполна за свое предательство. Предав дружбу, он остался верен королю. Но был ли правильным его выбор?

...

— Ролан, — Луи ворвался в его комнату белый, как мел. В руке он держал только что прочитанное письмо, — Ролан, это конец!

Ролан оторвался от созерцания бокала вина. Он к вину так и не притронулся, но уже час сидел в одной позе, не в силах пошевелиться. Теперь же он встал, и молча смотрел на друга... на бывшего друга, поправил он себя, на своего короля.

— Она больше не будет писать мне, — Луи в сердцах смял исписанные листы розовой бумаги и швырнул их на пол, — она написала, что имела долгую беседу с кардиналом, и более не намерена писать мне! Что мне делать, Ролан?

Ролан смотрел на него, понимая, что более не достоин этой дружбы.

— Вы..., — он поднял письмо с пола и разгладил листы, не в силах сказать то, что должен был сказать, — вы... Остается поступить так, как все ожидают от вас, сир. Остается жениться на инфанте.

— И это говоришь мне ты? — удивился Луи.

Ролан дернул плечом.

— Я не женюсь на Диане. Ты женишься на Марии Терезе. Ради счастья своих подданных. Надеюсь, что подданые когда-нибудь, лет через пятьсот, оценят твою жертву.

...

Луиза де Ле Блан любила Фонтебло. Ей нравилось бродить по парку, переходящему в лес, и часто она выходила на прогулку одна. Она шла к озеру, чтобы предаваться своим мечтам, вполне осознавая, что мечты ее несбыточны. Но никто не может отобрать право мечтать. Луиза ложилась на траву, раскинув руки, и смотрела в небо, где плыли облака, и где она видела диковинные образы. В этот день она тоже лежала на траве, когда вдруг услышала шаги, и голос, который заставил ее задуматься, а не спит ли она.

— Мадемуазель де Ле Блан, разрешите прилечь рядом?

Она резко села, и щеки ее ярко вспыхнули.

— Конечно, сир.

— Вы лежите, лежите. Я тоже хочу посмотреть, как плывут облака.

Луи растянулся рядом, и каштановые волосы его разметались по зеленой траве. Луиза повернула к нему голову, не в силах отвести взгляда.

— О чем вы думаете, мадемуазель, смотря в небо.

Она тут же откликнулась:

— О вечности. О бесконечности. О любви.

— Вечность, бесконечность и любовь — это одно и тоже? — заинтересовался Луи и тоже повернул к ней голову. Глаза их встретились.

— Возможно, — Луиза смущенно улыбнулась. Сердце ее билось где-то в горле, поэтому говорить ей было тяжело.

— Значит ли это, что любовь не может закончиться?

— Настоящая любовь не заканчивается, — тихо сказала она.

— А можно ли ее убить? Намеренно убить, чтобы она взяла и закончилась?

— Я... я не знаю. Мне кажется, что со временем чувства ослабевают все равно, если предмета любви нет рядом, — проговорила она, теряясь от его взгляда.

— А если не ослабевают? Если с каждым днем становится все хуже, и жизнь просто невыносима? Никакие другие женщины не способны заменить предмет любви, и мир вокруг становится серым?

— Тогда на помощь приходит долг и загоняет любовь в самые глубины сердца.

Луи отвернулся от нее и стал смотреть на небо, на плывущие облака.

Луиза тоже смотрела в небо.

— Иногда бремя долга просто невыносимо, — сказал Луи. Он вскочил на ноги и быстро пошел в сторону дворца. Луиза же осталась лежать на траве, боясь пошевелиться. Она закрыла глаза, и попыталась успокоиться.

— Иногда сама любовь абсолютно невыносима, сир, — сказала она в пустоту, будто он все еще лежал на траве, — особенно, если предмет любви постоянно рядом.