Кто впустил зло в сердце свое…

Глава 38

Всегда любила раннее утро в колледже. Особенно такое, как сегодня, в день осеннего бала. Занятия отменили, так что всё ещё сладко спят в своих кроватках. И набираются сил, чтобы как следует оторваться вечером и ночью.

Сначала мы с Велиаром уснули вместе, обнявшись и переплетясь всеми частями тела. Но потом я проснулась

И поняла, что мне позарез нужно прогуляться.

За окном шелестящий стеной шел дождь. Так что я выбралась из постели безмятежно спящего любовника, натянула юбку и рубашку и бесшумно выскользнула в темный коридор.

Я ступала босыми ногами по холодным каменным плитам, а свои туфли с высоченными каблуками несла в руках. Так-то можно было их оставить в своей комнате… Но нет.

Сегодня это определенно был штрих гармонии.

Будто я тайно пробираюсь из комнаты любовника в свою.

Ну да, пришлось пойти сильно кружным путем, потому что реальное расстояние слишком уж маленькое. Коридор перейти. Не размахнуться на долгое философское размышление.

А мне хотелось подумать.

Сложить в голове то, что сказал Ван Дорн.

И то, до чего я додумалась.

Покрутить в голове факты, прикинуть, что можно сделать.

И есть ли у нас с Велиаром шансы переиграть двух прожженых интриганов — Аримана Бельфлера и Оберона Ван Дорна…

Я спустилась по лестнице, прошла тускло освещённую галерею и оказалась на территории учебного корпуса. Занятия сегодня отменили, так что это идеальное место для прогулок одиноких прогулок.

Я прошла мимо большого старого зеркала. Тихо засмеялась, задержавшись на несколько секунд взглядом на своем отражении. Представила, как меня ловит дежурный профессор, а я с честными-честными глазами доказываю, что я шла в библиотеку, потому что утром мне нужно делать доклад.

А у самой весьма так живописно растрепаны волосы, на шее — сочный свежий засос, рубашка застегнула криво и всего на две пуговицы. И юбка задралась, открывая половину голой задницы.

Пожалуй, юбку можно и поправить.

И рубашку застегнуть ровно…

Я подошла к зеркалу ближе. Обернула юбку, расстегнула пуговицы, чтобы свести полы рубашки ровно.

— О, смотрите, это же Тантра Бельфлер! — раздался откуда-то сбоку громкий нетрезвый голос Лагезы.

Я передумала застёгивать пуговицы. Расстёгнутая рубашка в разговоре с Лагезой — отличный аргумент.

Мой ученик нетвердой походкой приближался ко мне со стороны большого холла. Рубашку насквозь промокла, видимо, гулял по улице. В руке — бутылка. Практически пустая, на донышке что-то плещется.

Сначала мне показалось, что он обращается к кому-то. Но рядом с ним никого не было. Впрочем, это не значит, что он действительно был один. Он вполне мог обращаться к своему воображаемому другу, злостно нарушая Шестую Максиму кодекса Индевора. Или это мог быть кто-то из болтающегося в коридорах призрачного пантеона, доставшегося колледжу в наследство от когда-то располагавшегося на этой территории кладбища.

Хотя нет.

Он просто был бухой и по этому поводу развязный.

— Уже ведь утро, Бельфлер? — заплетающимся языком проговорил Лагеза, приближаясь ко мне. — Ты подумала насчёт бала?

Я отпустила полы рубашки, позволив им разойтись в стороны. Аура Лагезы была неожиданно сложной.

Я даже нахмурилась от напряжения, настолько пестрый узор она внезапно собой представляла. И доминирующий «цемент» в этой мешанине чувств играло внезапно чувство вины.

Вины⁈

Что за ерунда, откуда вообще в Лагере чувство вины? Он же эгоистичный самовлюблённый болван и нервно-болезненным чувством собственной важности. А сейчас его как будто подменили. И под видом островитянина-полукровки передо мной стоял, покачиваясь, рефлексиркющий подросток, воспитанный монашками. Которому впервые кто-то отсосал, и он напился, чтобы набраться смелости, чтобы впервые наврать о том, где он был!

— Ты же собиралась меня продинамить, да? — сказал Лагеза, дыхнув на меня густым перегаром. — Крутила бы задом, а потом опозорила, да? Мстишь мне, что я тебя бросил? Ха!

Он отхлебнул из своей бутылки.

А я с жадностью наблюдала, что происходит с его аурой, вывернутой наизнанку алкоголем.

Вообще такая разительная перемена — это реально редкость. Обычно алкоголь либо усиливает базовые качества и эмоции личности, либо притупляет. Но цвета и расклады остаются прежними.

А такие вот оборотни — большая редкость. И даже не знаю теперь, подойдёт ли ему в принципе темная инициация. Или он после первого же применения темной магии рискует свалиться на самое дно рефлексии. А то и руки на себя наложить вообще…

Либо с него надо брать нерушимый обет никогда и ни при каких обстоятельствах не пить что-то крепче кефира.

— … а я чётко видел, что ты специально наклонилась, — тут я поняла, что Лагеза все это время что-то говорил. Но я настолько увлеклась цветами его ауры, что прослушала. — Ты хотела, чтобы я увидел тебя там, внизу, да? Чтобы я все разглядел. Ты же так сделала, потому что хочешь, чтобы я тебя трахнул, да?

— Сколько ты выпил, милый? — нежно пропела я, качнув грудью так, чтобы рубашка сползла с одного из сосков.

Цвета «пьяной ауры» Лагезы подернулись багровой дымкой осуждения. Усилив сходство с «мальчиком, воспитанным монашками».

Оранжевое пламя похоти, впрочем, тоже появилось.

Бутылки того шмурдяка, который он в себя влил, было явно недостаточно, чтобы заглушить естественные позывы молодого организма.

— Хочешь прямо сейчас, да? — Лагеза запрокинул голову и влил в себя остатки содержимого своей бутылки.

А потом отшвырнул ее в сторону.

И она, разумеется, со звонком разбилась на мелкие осколки.

— Я тебя так оттрахаю, как никто никогда не трахал, развратная ведьма! — Лагеза покачнулся, но довольно уверенно шагнул ко мне.