«Дочь Ивана Грозного»

Глава 11

Во второй половине дня позвонили Ружецкая с Панюшкиной, отчитались: импровизацию по поиску подходящих в театре женщин проявили (впрочем, таковых оказалось мало), отпечатки взяли (строго по инструкции), но не хватает заведующей кафе Харитоновой, поскольку та появится на работе только вечером (а без нее «набор» не полный). Вера рассыпалась в благодарностях и сказала, что завтра утром «добычу» заберут. Дамы радостно поинтересовались, заглянет ли сама Вера, но та весьма виртуозно от визита отвертелась, сославшись на неотложные дела. Представила себе вдохновленных Ружецкую и Панюшкину, которые, конечно же, захотят подробно изложить свою воистину шпионскую операцию, обсудить расследование – в общем, отнимут массу времени.

В половине седьмого вечера Вера собралась домой. Но не отдыхать, а работать – выслушивать все, что накопал сын Ярослав. А то, что он накопал не просто пустой землицы, она не сомневалась. Однако ее тормознул Мирошниченко. Вызвал к себе с вопросом, что у нее там. Вера отчиталась и за «там» и за «тут».

– Занятно… – отреагировал начальник на известие о деревне Боровушка. – Лепешкин вдруг туда едет, а практически через неделю его убивают. Зачем ему эта Боровушка понадобилась? Если он вообще именно туда ездил…

– Почти наверняка туда. Во-первых, он ею накануне интересовался. Во-вторых, по цене билета пробили: это седьмая зона. Там как раз Боровушка находится. Причем Лепешкин едет во вторник, когда в театре выходной день, то есть никто его не хватится. И едет на электричке, машину не берет, хотя и такси можно было бы заказать.

– Вот только поисковый след в телефоне и уведомление о списании денег с карты за билет оставил.

– Ну, во-первых, Лепешкин поездку в Боровушку хоть и не афишировал, но, вполне возможно, не считал сверхсекретной спецоперацией. А во-вторых, он же все-таки драматург, а не разведчик, – пожала плечами Вера. – Подстраховался в некотором смысле, но не до того, чтобы все хвосты подчистить.

– Ну ладно, а что тебя вдруг заинтересовал этот сосед Буров? – переключился Мирошниченко.

– Он бы меня не заинтересовал нисколько, если бы Лепешкин не помчался портфель покупать. Который потом с собой таскал, как приклеенный.

– Так спроси про соседа у этого артиста… того, кому Лепешкин квартиру продал.

– А что у него спрашивать? Лиханов Бурова знать не знал. Ну пришел он за ключами, может, задержался в квартире, а Лепешкин, скорее всего, просто заглянул к соседу попрощаться – нет звонков на телефон Лепешкина, значит, просто зашел, – а у того сердечный приступ.

– Бурова отправили на «скорой», а кто его к машине нес? У «скорых» грузчиков нет, если нести некому, то хоть сдохни на месте. А в одиночку Лепешкин этого Бурова на носилках бы не донес. Значит, Лиханова привлек, это самое верное.

– Ничего не верное, – отмахнулась Вера. – У Лиханова вечером был спектакль. Лиханов, по словам режиссера, появился в театре впритык, без двадцати семь. От дома до театра по прямой пешим ходом двадцать минут. На транспорте или на машине надо сделать крюк, да еще и в час пик. То есть пешком самое быстрое. А в больницу, она рядом, максимум минут десять ехать, Бурова привезли без пятнадцати семь. Так что Лиханов вряд ли участвовал в эвакуации Бурова. Он, может, вообще попрощался с Лепешкиным и ушел, заскочил куда-то по своим делам.

– Ну так ты спроси у него.

– Спрошу, – пообещала Вера, – и еще у соседей поспрашиваю, но сначала с самим Буровым разберусь.

– А с отпечатками женских пальчиков на бутылке ты еще не разобралась? – спросил начальник.

– Завтра появится ясность, – уклонилась от четкого ответа Вера, подумав, что за Ружецкую и Панюшкину начальник наверняка устроит выволочку, но, может, удастся выкрутиться. – Я домой пойду, ладно? – спросила она и добавила: – Мне еще поработать нужно.

– Никак ужин приготовить? – хмыкнул Мирошниченко.

– Сына выслушать. Я ему поручение дала: накопать все, что можно, про Лепешкина.

– Что ты своему мальчику поручила? – уточнил начальник, причем нехорошим тоном.

– Да! – с вызовом заявила Вера. – И нечего, как в песне, «но сурово брови мы нахмурим»! Об убийстве Лепешкина весь интернет знает! А я попросила порыться в открытых источниках. Ну что я буду наших спецов заставлять в интернетовских помойках рыться? Им есть чем заняться. А Ярослав, ты прекрасно знаешь, все перелопатит за милую душу.

– Грознова, – процедил Мирошниченко, – у меня сын – айтишник, и уже взрослый человек, но мне даже в голову не приходит использовать его для своей работы. А ты еще совсем мальчишку…

– Но он ведь вундеркинд. И такой же, как я, оригинал, – поспешно заверила Вера.

С ужином «оригинал» поступил исключительно оригинально: заказал пиццу. Хотя в холодильнике были котлеты, и всего-то требовалось – отварить картошку и порезать помидоры с огурцами.

– Мне некогда было заниматься твоими овощами. Я занимался серьезной аналитической работой, – сообщил вундеркинд. – Поешь, и я изложу тебе результаты моих изысканий, на которые я потратил вчера и сегодня кучу времени.

– Не надорвался? – поинтересовалась мать.

– Устоял, – с достоинством ответил сын.

Пицца, надо отдать должное, была хороша. Вера в принципе любила пиццу, а также фаст-фуд, пристрастие к которому тщательно скрывала от сына, хотя и подозревала, что тот давно в курсе.

– Я могу есть и слушать, – сказала она, наливая большую чашку кофе и откусывая большой кусок пиццы.

– Главное, в процессе слушания не подавись, – дал совет сын. – Итак, начнем сначала. Кирилл Лепешкин родился в нашем городе, уехал в Москву десять лет назад после смерти матери, а отец его умер, когда пацану было четыре года. Судя по всему, в их семействе никто долгожительством не отличался. И вообще род прервался, потому что у Лепешкина никогда своей семьи не было.

– Краткую биографию я знаю без тебя, – перебила мать.

– И про то, что он учился в нашей театральной академии у Гертруды Стрекаловой, которая только один раз набирала курс театроведов?

– Да.

– А ты знаешь, что она, оказывается, крутейшая критикесса, которую до сих пор слушают, хотя она уже в возрасте маразма?

– Какой маразм? – скривилась Вера. – Если бы ты ее видел, у тебя бы язык от таких слов отсох.

– А ты ее видела?

– Я с ней встречалась. В полном уме и даже красоте… правда, сильно зрелой… Там маразма даже на дальних подступах нет.

– Допустим, – кивнул Ярослав. – Я просто тебе заясняю, что она до сих пор в авторитете. А Лепешкин считался ее любимчиком. Ну то есть он считался хорошим театральным критиком. Его в Москве в специальных изданиях, на сайтах печатали, а сначала в нашем городе он неплохо котировался. Я даже кое-что почитал, не все понял, но писал он прикольно. Кстати, я нашел его статью, которая одиннадцать лет назад заняла первое место на конкурсе «Молодые о молодых». Молодые критики писали о молодых актерах, режиссерах… Так вот Лепешкин написал о студенческом спектакле, который играли в нашей театральной академии на музыкально-драматическом отделении. Это был курс нынешнего главрежа Волынцева.

– Стоп! – остановила Вера. – И как писал? Хвалил? Ругал?

– Ну вообще-то с юмором писал. Правда. Я в некоторых местах даже хохотал. Но больше хвалил. Особенно одну девицу – Марину Дмитракову. Ее он вообще назвал восходящей звездой.

– Вот как… – пробормотала Вера, вспомнив запись беседы Дорогина с Дмитраковой. Марина ни о чем таком Роману не рассказывала, хотя, если еще студентку театральный критик называет восходящей звездой, более того, об этом узнают на конкурсе, то вряд ли такое забывается. Впрочем, Волынцев тоже ту статью в разговоре не вспомнил, правда, мог и забыть, в конце концов, наверняка в его биографии она была не первой и не последней. – А в принципе что говорили о Лепешкине как о критике? Наверняка были какие-то комментарии?

– Ничего особо плохого. Похоже, он не был злобным троллем, ну и его не шибко троллили.

– То есть никаких скандалов?

Ярослав развел руками.

– А когда он стал пьесы писать?

– Вот тут я нарыл кое-что занятненькое, – довольно ухмыльнулся сын и отправил в рот кусок пиццы.

– Сначала прожуй, а потом рассказывай. А то ты либо подавишься, либо оплюешь меня крошками, – строго сказала мать и на всякий случай малость отодвинулась.

– Угу, – кивнул Ярослав, тщательно прожевал, глотнул из материной чашки кофе и вновь ухмыльнулся. – Значит, так. Я запустил поиск по ключевым словам «Кирилл Лепешкин», и мне много чего вывалилось, особенно по поводу его последних пьес.

– Хвалят?

– В общем и целом – да. Некоторые от восторга вообще писают кипятком. Хотя, конечно, некоторые злобствуют, но это само собой, это завсегда…

– А есть, что указывало бы на угрозы? Или на какие-то серьезные конфликты?

– Ничего. Никаких серьезных тёрок. Тут другое интересно… – Ярослав выдержал весьма эффектную паузу, натолкнулся на спокойный, даже слегка снисходительный взгляд матери и продолжил: – Оказывается, пять лет назад проводился какой-то крутой конкурс под названием «Драматургия нашего времени». Любой мог послать свою пьесу, все выкладывалось на сайте в открытом доступе, любой мог прочитать пьесу и оставить отзыв. Правда, чтобы чего-то там прокомментировать, нужно было зарегистрироваться. Ну, чтобы без всяких там анонимных придурков. И там я нашел комментарий…

У Ярослава не было под рукой никаких записей, он все держал в голове, причем без особых усилий, и Вера подумала, что надо сходить и принести из сумки блокнот или включить диктофон, но, пожалуй, пока хватит блокнота, дабы пометить наиболее ценное и не выискивать это потом среди звуковой болтовни.

– Минуточку, – остановила Вера сына и пошла за блокнотом и ручкой. Вернулась, положила на стол и приготовилась слушать.

– Я тебе уже выписал название сайта и еще кое-что, – продемонстрировал заботу сын и вытащил из кармана домашних джинсов замусоленную бумажку. – Так вот. Некий Сергей Елисеев написал, дескать, правильно утверждают, что тот, кто умеет делать дело, тот его делает, а кто не умеет – становится критиком. Театральный критик Кирилл Лепешкин, спрятавшись за псевдонимом Кир Лепешинский, выставил на конкурс свою пьесу «Ночь-полночь». Откровенно слабая пьеса, с банальным сюжетом и блеклыми персонажами. Наверняка, прочитав такую пьесу, критик Лепешкин расчихвостил бы ее вдоль и поперек. Но превратившись в Кира Лепешинского, он явно утратил критическое мышление, хотя лучше бы ему не покушаться на лавры драматурга.

– Довольно зло, – признала Вера.

– Ну так вот там еще семнадцать комментариев, и ни одного хорошего.

– А это точно Лепешкин?

– Ну, мам… если бы это был поклеп, то Лепешкин наверняка бы открестился от Кира Лепешинского. На кой ему такая слава? А он вместо этого пьесу просто снес. Ну, то есть удалил с сайта. Такая функция есть у автора. Вот только комментарии удалить нельзя, это может только администратор сайта. Я на всякий случай пробил «Кир Лепешинский», но упоминание есть только в связи с этой пьесой. Правда, никакого шума-гама не было, в информационном плане – фигня, вякнули и забыли. А года два назад о нем прямо вовсю заговорили. О Лепешкине, а не о каком-то Лепешинском, о котором даже никто не вспомнил и с Лепешкиным не связал! Типа, очень талантливо, с большой фантазией, необычно… в общем, новое слово в отечественной драматургии.

– Ну да, примерно то же самое мне говорили директор театра и главный режиссер, – покивала Вера. – Они мне даже в общих чертах его последнюю пьесу «Дочь Ивана Грозного» пересказали. Сильно необычно… Интересно было бы глянуть на его первую пьесу… которую Лепешкин, судя по всему, уничтожил.

– Увы… Конечно, все, что попало в интернет, практически невозможно уничтожить окончательно. Я порылся… в большие глубины залез… почти на свалку… но ничего не отыскал.

– Жаль, – сказала Вера. – Было бы интересно сравнить первую пьесу с последней. Потому как странно… Если ты уверен, что Кир Лепешинский и Кирилл Лепешкин – это один и тот же человек, то разве можно за пару-тройку лет научиться писать совершенно иначе? Разве можно из бездаря превратиться в талант?..

– Не знаю… – пожал плечами Ярослав. – Но Лепешкину мог кто-то помочь. Ну, по крайней мере, какие-то советы дать… Я внимательно посмотрел вторую папку, где черновик пьесы, там всякие правки есть шариковой ручкой… Так вот в нескольких местах совершенно другой почерк. То есть что-то редактировал сам Лепешкин, а что-то – другой человек, это точно. Я даже несколько страниц отксерил тебе для сравнения.

– Это любопытно, – согласилась Вера.

– Но там еще есть один момент. Я решил сравнить черновик с уже готовым вариантом, а тут оказалось, что не хватает одной страницы. В черновике нет восемнадцатой страницы.

– Может, ее случайно в другое место засунули? – предположила Вера.

– Не-а… Я проверил. Ее просто нет. Хотя… – пожал плечами Ярослав, – Лепешкин мог ее просто потерять. Это же все-таки черновик…