«Дочь Ивана Грозного»

Глава 32

– Значит, Лиханов дал показания? – уточнил полковник Мирошниченко.

– Да, и вполне подробные, – подтвердила следователь Грознова. – И он действительно не убивал. Мы проверили одежду, в которой он был в вечер убийства. Там нет следов крови, хотя одежду не стирали и в химчистку, прежде всего кашемировый джемпер, не отдавали. А на одежде того, кто убил, хоть малость, но должна была остаться.

– И как на это отреагировал Шишков?

– Очную ставку я не стала пока устраивать, просто дала почитать. И отреагировал на зависть. Не нашу, конечно. Выдержка у мужика отменная, ничего не скажешь. Факт знакомства и хороших отношений с Лихановым не отрицает. То, что Гонтарев одолжил Лиханову деньги, тоже не отрицает, расписка имеется. Вот только одолжил якобы не под конкретную квартиру, а в принципе. Ну а все, что касается Лепешкина, особенно того вечера, отрицает полностью, причем с праведным гневом. Артист не хуже самого Лиханова. Ну и адвокат соответствующий – Гонтарев не поскупился. Упирает на то, что у нас есть только слово Лиханова против слова Шишкова, а реальных доказательств нет. Зато у Шишкова имеется алиби.

– И насколько убедительное?

– Ну-у… В предусмотрительности не откажешь. В тот вечер Шишков в районе восьми приехал к матери с ночевкой. Не часто, но периодически он это делает. На доме камер нет, но есть на платной автостоянке рядом. Все подтверждается: машина Шишкова стояла всю ночь, уехала в восемь утра. В десять вечера Шишков заходил к соседке, просил завтра заглянуть к матери, что-то у нее опять давление подскочило. Соседка подтвердила, причем со словами: какой Георгий заботливый сын, регулярно просит ее присматривать за матерью, поскольку сам вечно занят.

– Мать, естественно, тоже подтверждает алиби?

– Естественно. Правда, есть деталь. С ней общался Дорогин, и мать сказала, что очень рано встает, не позже шести утра. Тогда Роман уточнил: когда же она спать ложится? Та сказала, что тоже рано, в десять вечера, у нее расписание. А если учесть, что от дома матери до актерского дома по прямой быстрым шагом минут пятнадцать, то Шишков вполне мог отметиться у соседки, пожелать матери спокойной ночи и отправиться пешком к Лиханову с Лепешкиным. Не исключено, для надежности заботливый сын подсыпал дорогой маме малость снотворного. Но именно малость. Потому как где-то в три часа ночи она вставала в туалет, а в комнате Георгия горел свет. Она заглянула, спросила, чего ж не ложится, а тот, сидя в банном халате, ответил, дескать, работает. И действительно что-то писал. Ну и телефон, разумеется, фиксировался в одном месте.

– А обыск в квартире самого Шишкова что-нибудь дал? – выразил надежду Мирошниченко.

– Ничего. И от одежды, и от обуви, и от перчаток он безвозвратно избавился. А в банном халате сидел, потому как тщательно вымылся.

– То есть никаких зацепок? – мрачно спросил полковник.

– Зацепка, правда чисто гипотетическая, есть. По идее, Шишков должен был вернуться и лечь спать. Ну хотя бы для того, чтобы, в случае чего, не привлекать внимания матери. А он над чем-то работал… Вопрос: какие такие срочные дела у него возникли?

– Ну и?..

– Мне надо встретиться с Гонтаревым. Если моя догадка верна, то у нас все аккуратненько ляжет в коробочку.

При появлении следователя Грозновой Виктор Иннокентьевич, отринув элементарную вежливость, даже не привстал из-за стола. Правда, глянул на Веру с мимолетным любопытством, решив, вероятно, что дама неожиданно молода и симпатична, однако же все равно не заслуживает любезности. Кивнул на стул около приставного столика и сказал:

– Вы сообщили, что наша беседа носит неофициальный характер, а потому я не стал приглашать адвоката.

– Совершенно верно, – подтвердила Грознова. – В противном случае я не стала бы приходить к вам в кабинет, а вызвала бы вас в свой кабинет для допроса.

– Ну в таком случае хочу сразу заявить, – решительно заговорил Гонтарев, – что адвокат полностью держит меня в курсе. Все, что утворил Георгий в отношении это парня… Хвостова, кажется… совершеннейшая глупость, со стороны Георгия, разумеется, но, к счастью, все обошлось, хотя самому Георгию поранили руку. Однако никаких жалоб он писать не будет, в конце концов, его уберегли от того, что он этому Хвостову случайно бы нанес увечье.

– Случайно? – уточнила Вера.

– Совершенно верно.

– А ничего, что Хвостов стоял спиной, да еще и наклонившись? Желаете познакомиться с видеозаписью?

– Я вам верю, – отклонил предложение Гонтарев. – Но Георгию вполне могло показаться, что этот Хвостов на него собирается напасть. Это вполне могло произойти, когда оба увидели, что в ящике не документ лежит, а куча зеленых денег. Нервы ни у кого не железные.

– То есть вы полностью поддерживаете версию Шишкова?

– А почему нет? – ответил вопросом на вопрос Гонтарев.

– И в отношении Кирилла Лепешкина?

– А уж в этом отношении ваши обвинения – вовсе ерунда! Да, я дал директору театра Дуднику семьсот тысяч рублей, чтобы Лепешкин сколько-то там времени никому не разрешал ставить свою последнюю пьесу. Но это исключительно жест доброй воли в отношении театра. Но убийство-то его с какого бока? Тут вам скорее надо потрясти Лиханова, который нагло врет на Георгия.

– Бедный Шишков… – ухмыльнулась Вера. – Хороший знакомый и почти приятель нагло обвинил его в убийстве, а какой-то неведомый мужик за сущие копейки втюхал ему историю про ценную бумажку, которая оказалась кучей вполне конкретных денег, что вызвало у Георгия Алексеевича настоящий шок вплоть до применения лопаты…

– Вы издеваетесь? – жестко спросил Гонтарев.

– Издеваюсь, – улыбнулась, причем исключительно миролюбиво, Вера. – Потому как вы не драматург, чтобы сочинять пьесы, а я не режиссер, чтобы их ставить. И сейчас я вам расскажу не придуманную историю, а вполне документальную. Могу, конечно, попутать детали, но основной сюжет будет очень реалистичным. И начну я с далекого девяносто восьмого года. Тогда некто обчистил ваш сейф на заводе, а когда деньги нашлись в металлическом ящике с самодельным кодовым замком и этот ящик попытались вскрыть, деньги тут же сгорели…

Гонтарев слушал следователя, не перебивая, с непроницаемым лицом, словно пуленепробиваемый шлем надел, что нельзя было не оценить. Впрочем, Вера с самого начала оценивала характер и выдержку Виктора Иннокентьевича весьма высоко.

– Никто не может обвинить вас в том, что вы держали у себя дома миллион долларов, хотели их сами вернуть, обнаружив воров и ничего не сообщив полиции. И деньги, к которым привел Хвостов, – действительно ваши. Если помните, полиция, разбираясь с вашим сейфом, взяла отпечатки у всех членов вашей семьи, в том числе у вас. А пачки долларов были хорошо упакованы, лежали в металлическом ящике, зарытом под землей, и мы обнаружили на них ваши следы.

Последнее было чистым враньем. Гаврилин, исследовав каждую упаковку, разочарованно признал: ничего нельзя точно идентифицировать. Но, в конце концов, Гонтарев не обязан был разбираться в криминалистических тонкостях, а сомневаться в информированности следователя у него не было оснований.

Он молчал несколько минут, напряженно уставившись в противоположную стену, наконец перевел взгляд на Веру.

– Вы умная женщина, – произнес он с некоторым удивлением, но и вполне искренним уважением. – В общем и целом вы все правильно вычислили. Все знали, что я в доме не держу видеокамеры, но никто не знал, что у меня в кабинете есть скрытая камера. Она зафиксировала все, в том числе, как деньги складывали в ящик с кодовым замком. Да, я не собирался привлекать полицию. И если бы первыми открытый кабинет и сейф не обнаружили жена и дочь, вообще бы сохранил все в тайне. А так признал только кражу ста двадцати тысяч рублей. У меня отличная зрительная память, и я вспомнил лицо главного вора. В девяносто восьмом году я его видел, но знать не знал, а теперь в течение недели нашел, для этого есть разные способы. И вспомнил также про ящик, который можно было вскрыть только с помощью кода, а в противном случае там все сгорало. Мои люди, не зная никаких деталей, следили за Буровым: тот сидел тише воды ниже травы. Тогда я все сопоставил и понял: он действует по однажды уже придуманной схеме. Видимо, сразу поделить деньги подельники не могли, а потому подстраховались: Буров знает код, а Хвостов – место схрона. Вполне надежно. Поверьте, я бы тихо вернул свои деньги, если бы не этот дурачок Хвостов, который, имея кучу долларов, позарился на сто двадцать тысяч рублей, да еще и умудрился в моем дворе обронить одну купюру.

– Доллары – это был хоть и реальный, но все же журавль в небе. А рубли – синица в руках, – вклинилась в монолог Вера. – Буров не стал ничего сразу делить и придумал свою схему потому, что принял решение не трогать деньги в течение трех лет. Он считал, этого времени достаточно, чтобы их уже никто не стал искать.

– Ну надо же! Весьма умно… – отдал должное Гонтарев. – А по иронии судьбы Хвостову и дали три года. Причем, как выяснилось, прежний начальник колонии отказался поддержать ему УДО. Н-да… Так вот про код, который должен быть написан от руки, я действительно догадался по действиям Лепешкина. Если бы Буров просто назвал код, Лепешкину незачем было срочно обзаводиться своим неразлучным портфелем. А уж когда тот отправился на разведку в Боровушку… тогда вообще стало окончательно ясно, что он ждет Хвостова. И – да, про тот вечер Лиханов почти все рассказал правильно. Кроме одного. Георгий не убивал драматурга. Зачем? Лепешкин его не видел. Ну обнаружил бы раскуроченный портфель и спящего… якобы спящего Лиханова… поврежденный дверной замок… Георгий его малость повредил… Лепешкин бы побежал в полицию? А на что жаловаться? На то, что у него ничего не украли, кроме бумажки с кодом от ящика с украденными деньгами? Или он мог дождаться Хвостова и предупредить? Так Хвостова мы бы перехватили первыми, к тому же тот знать не знает никакого Лепешкина, с какой стати он с ним стал бы вообще тему обсуждать? Да и самого Хвостова зачем Георгию намеренно убивать? Просто забрал бы деньги и все. Или бывший зэк тоже побежал бы в полицию жаловаться, что у него украли украденные деньги? И вообще… – Виктор Иннокентьевич снисходительно усмехнулся. – Георгий в армии в спецназе служил. Неужели, если бы он собрался кого-то убить, стал бы бить по голове хрустальной вазой или лопатой? Ну это же несерьезно…

– Иногда совершенно несерьезное и есть самое серьезное, – усмехнулась в ответ Вера. – В Боровушке у Шишкова в кармане нашли нож, который он взял якобы на всякий случай. Когда отправился к Лепешкину, тоже наверняка прихватил нож. Но ваза и лопата – это именно то, о чем никогда не подумают в отношении бывшего спецназовца. И прежде всего не поверите вы. А именно вас, подозреваю, надо было уверить в том, в чем хотел Шишков.

– Не понял… – нахмурился Гонтарев.

– У меня есть кое-какие вопросы, и если вы на них честно ответите, то все поймете. По крайней мере, мне так кажется.

– Задавайте, а насчет ответов я решу по ходу.

– Вы догадывались, что Бурову кто-то сообщил о долларах в вашем сейфе и о самом сейфе?

– Разумеется, я это предположил. Ну… тип сейфа можно было выяснить. Однако о долларах не знал никто в моем даже самом ближнем окружении – и Георгий в том числе, а он самый близкий. Георгий обо всем узнал потом. Да, я попытался найти наводчика, но не нашел. Правда, не слишком усердствовал. Был уверен, информация просочилась через одного из трех моих… скажем так… главных партнеров… Но, разумеется, непосредственно никто из них не был заинтересован в краже. Я их предупредил. Впрочем… это была их проблема, мне надо было деньги вернуть.

«Ну да, – подумала Вера. – А своего шофера ты никак не заподозрил. Что он мог знать, обычный водила? А он мог случайно услышать обрывок разговора по телефону, а потом мог просто занести шефу в дом тяжелый – все-таки десять килограммов – портфель и кое о чем догадаться… пусть не конкретно о долларах, но, совершенно очевидно, о чем-то ценном… И он точно знал, что в тот вечер никого не будет дома». Впрочем, этой информацией Вера делиться не собиралась. Спросила о другом:

– Кого, кроме Шишкова, вы посвятили во всю эту операцию с Лепешкиным и Хвостовым?

– Никого. Георгий считал, что справится сам, и я с ним согласился. Слишком тонкое дело. Особенно если учесть, что однажды уже случилась утечка информации.

«Ну да, – вновь подумала Вера. – Ты наверняка не собирался делиться найденными деньгами со своими партнерами». Но это ее опять-таки нисколько не волновало.

– Шишков вам, конечно же, показал лист с кодом, – ничуть не усомнилась Вера.

– Разумеется, – не обманул ожидания Гонтарев. – Он принес его на следующее утро. Я его запомнил и, более того, отксерокопировал.

– Можно посмотреть?

– Пожалуйста. Он в сейфе. – Виктор Иннокентьевич поднялся с кресла и исчез за дверью, которая, судя по всему, вела в комнату отдыха. Затем вернулся и положил перед следователем лист бумаги.

Это был абсолютно чистый лист, без всякого намека на какой-либо текст, на котором были выведены тщательно скопированным почерком Бурова семь цифр. Вот только пять из них с реальным кодом вообще не совпадали.

– Ну вот, что и следовало доказать! – прямо-таки просияла Вера. – Это совершенно не тот лист и вообще никакой не код!

– То есть?! – Гонтарев был совершенно ошарашен и даже не пытался это скрыть.

– Шишков убил Лепешкина для того, чтобы не осталось человека, который бы знал настоящий код от ящика. А Хвостова он попытался убить для того, чтобы он не смог опровергнуть, что деньги в ящике сгорели. После убийства Лепешкина Шишков полночи копировал почерк Бурова. Он ведь предусмотрительный, предполагал: вдруг вы где-нибудь найдете образец. Так вот, старался, чтобы почти не отличалось. В Боровушке Шишков придумал, полагаю, другой план. Он собирался убить Хвостова, забрать деньги, сунуть в ящик резаную бумагу и тысячу долларов… на всякий случай, он ведь предусмотрительный… и все это сжечь. Мы нашли у Шишкова и эту бумагу, и тысячу долларов. А вам он бы сказал, что Буров перед смертью всех надул, специально написал неправильный код, и в подтверждение высыпал бы вам на стол горстку долларового пепла. Опять же на всякий случай… вдруг вы бы решили проверить. И вы бы поверили. Как поверили, что спецназовец, пусть и бывший, не мог отправить кого-либо на тот свет с помощью хрустальной вазы и лопаты.

Гонтарев, еще несколько минут назад уверенный и даже непреклонный, сидел с помертвевшим лицом, и Вера вдруг поняла: он потрясен не тем, что у него второй раз пытались украсть деньги, а тем, что это попытался сделать человек, который находился рядом пятнадцать лет и которого он считал самым доверенным.

– Поначалу я думала, заказчик убийств именно вы, – призналась Вера. – Но потом поняла: вам не нужны эти убийства, они для вас действительно бессмысленны, к тому же от них много шума, а деньги любят тишину. И бумага с долларами в кармане у Шишкова абсолютно лишние. И то, что за такой крупной суммой денег Шишков отправился в одиночку, несколько странно, в конце концов, напарников можно было не посвящать в суть дела, а охрана бы не помешала. И три зажигалки, которые мы нашли в кармане у некурящего Шишкова, тоже вызывают вопросы. Вот тогда я и заподозрила, что Шишков затеял свою игру. По крупным ставкам. Но у нас нет прямых доказательств, только показания Лиханова и Хвостова. Шишков будет гнуть свою версию.

– Не будет. Я тоже дам показания. И Георгий даст. Признательные, – сказал Гонтарев таким голосом, что Вера внутренне вздрогнула. Это был голос глубоко оскорбленного и потому беспощадного человека.