«Дочь Ивана Грозного»

Глава 8

Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна считали себя весьма энергичными, а порой и вовсе неуемными. Однако вчерашний день был уже перебором.

Весть об убийстве Лепешкина разнеслась по театру, как конфетти из хлопушки. А коли узнали в театре, то и все вокруг, и далеко за пределами – интернет и сарафанное радио работали исправно.

Сразу после беседы со следователем по особо важным делам (ну надо же, какое чудесное совпадение: Вера Ивановна оказалась дочкой Александры Николаевны Грозновой, пусть заочно, но знакомой как Верочка) позвонил Дудник. И тоном, не терпящем возражений, заявил, чтобы Ружецкая и Панюшкина сидели дома, носа никуда не высовывали, на телефонные звонки реагировали крайне выборочно, а незнакомые номера просто игнорировали. «Сейчас набросятся журналисты с блогерами, покоя не дадут, потом все переврут, и отдувайся». Было понятно, что набросятся прежде всего на директора, за неимением на месте завлита, весьма толкового парня, который параллельно выполнял функцию пресс-секретаря театра, но уже неделю находился на больничном после аппендицита. Про Панюшкину и Ружецкую, обнаруживших тело модного столичного драматурга, информация уже просочилась, а потому им тоже следовало приготовиться отбивать атаки.

Атаки они отбивали до самого вечера. На незнакомые номера не реагировали, знакомые тщательно просеивали, но кое с кем все же разговаривали, приняв мудрое решение все объяснять по принципу Семена Семеновича Горбункова из «Бриллиантовой руки»: упал, потерял сознание, очнулся – гипс. При попытках выведать подробности обе женщины держались стойко, то есть: заметили незапертую дверь, заглянули в квартиру, обнаружили тело, позвонили в полицию. Кто первой нашел и кто позвонил в полицию, не уточняли. Краткие объяснения звучали вполне убедительно – все же актрисы. Но, опять-таки в отличие от большинства актрис, которые не преминули бы на этой истории словить свою минуту славы, Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна подобной известности вовсе не жаждали – возможно, именно потому, что, хоть и были актрисами, однако уже покинувшими сцену.

Но вот чего они жаждали, так это самим узнать подробности. В конце концов, они не слишком скрытничали, когда рассказывали про незапертую дверь, тело и звонок в полицию. По большому счету, особо принципиального добавить им было нечего.

В районе десяти вечера подруги устроили традиционное чаепитие, на сей раз в квартире Панюшкиной, с облегчением отметив, что уже час их никто не донимает. И тут раздался звонок на телефон Ружецкой.

– О-о-о! – глянув на экран, встрепенулась Марта Мстиславовна. – Это наша Верочка. – И, нажав на вызов, пропела своим низким сочным голосом: – До-обрый ве-ечер, Ве-ерочка!

– Добрый вечер, Марта Мстиславовна, надеюсь, не поздно?

– Ну что вы, мы как раз сели пить чай.

– Я так и подумала. Фаина Григорьевна у вас?

– Напротив, это как раз я сижу у Фани. Мы чередуем места наших чаепитий, – хохотнула Ружецкая.

– Вот и отлично. Включите громкую связь, я хочу поговорить с вами обеими.

– Всенепременно. – Марта Мстиславовна ткнула пальцем в «динамик». – Мы обе – само внимание.

– Да-да, – подтвердила Панюшкина.

– Значит, скажу прямо. Я сегодня общалась с мамой, она о вас самого лучшего мнения.

– А уж мы-то о ней какого!.. – всколыхнулись женщины.

– Мама сказала, что вы умеете держать язык за зубами и вам можно доверять.

– Всецело! – последовало дружное заверение.

– Тогда у меня к вам дело. Вчера вечером у Лепешкина дома была женщина. Вы, кстати, случайно не видели?

– Я видела самого Кирилла Андреевича в районе восьми часов, я вам, Верочка, уже говорила, – напомнила Ружецкая. – Но он был один.

– А я вообще не видела, – добавила Панюшкина.

– И эта женщина убила Кирилла Андреевича?! – изумились подруги.

– Такими данными мы пока не располагаем, – не стала вдаваться в подробности Вера. – Но женщина в гостях была, явно знакомая, они вино с кофе пили, и, судя по всему, это женщина из вашего театра. Попытайтесь выяснить… ну, вы же в театре свои люди… с кем, кроме Дмитраковой, Калинкиной и Харитоновой, общался Лепешкин. И постарайтесь добыть для меня незаметно отпечатки пальцев этих троих и тех, о ком еще узнаете. Каким образом, я вам подскажу… Разумеется, мы могли бы это сделать официально, взять отпечатки у всех ваших женщин, но не хочется раньше времени поднимать шум. Вы готовы?

– Естественно, – твердо сказала Марта Мстиславовна.

– Конечно, – добавила Фаина Григорьевна.

– Но только никому ни слова!

– Никому! Ваша мама ведь сказала, что нам можно доверять!

Буря, налетевшая накануне, на следующий день была решительно утихомирена твердой рукой Михаила Семеновича Дудника, заявившего: «Война войной, а игра – по расписанию», что означало: все возвращаются к нормальной работе. То есть возобновляются прерванные на один день репетиции и прочие дела, не видимые зрителям, но совершенно необходимые для функционирования такого весьма сложного организма, как театр. Конечно, коллектив продолжал обсуждать смерть Лепешкина, но делал это, как говорится, без отрыва от производства.

Проинструктированные Верой Грозновой, Ружецкая и Панюшкина первым делом прошли в музей, где Фаина Григорьевна извлекла фотографию размером А4, засунула ее в мультифору и еще штук десять новеньких мультифор спрятала в большой сумке Марты Мстиславовны. На фотографии были запечатлены сидящие полукругом все участники спектакля «Дочь Ивана Грозного» во главе с режиссером и драматургом. Такую практику – делать коллективные фото на память в начале работы над спектаклем – заведующая музеем завела давно, собрав весьма обширный архив. На сей раз фотография должна была помочь в сборе отпечатков пальцев. Вернее, не сама фотография, а разные мультифоры, предназначенные персонально для каждой женщины, которая непременно бы оставила следы, вынимая фотографию, дабы на ней расписаться.

С мультифорами, а также некоторыми другими деталями, подсказала Вера, с фотографией придумала Фаина Григорьевна, заявив: «Между прочим, хорошая идея, теперь буду постоянно собирать автографы, для музея пригодятся».

– Значит, у нас точно есть три человека – Марина, Аллочка и Валентина, – загнула пальцы Марта Мстиславовна.

– И еще Анна Петровна. Она секретарь директора и явно общалась с Кириллом, – добавила Фаина Григорьевна.

– Как ты себе представляешь нашу Анну Петровну, поздно вечером распивающую вино с Лепешкиным? – проявила скепсис Ружецкая.

– А Валентину Кузьминичну ты представляешь? – задала встречный вопрос Панюшкина, и Марта Мстиславовна согласилась: весьма сомнительно, однако велено проверить всех, значит, без исключений.

План действий они разработали утром за кофе, придя к общему мнению, что сами они не слишком-то информированы, с кем из театральных дам общался Лепешкин. А вот Волынцев и Дудник наверняка в курсе: режиссер постоянно контактировал с драматургом, а директор в принципе знал все обо всем.

Кабинет Волынцева они нашли запертым (до начала дневной репетиции оставалось около часа), а приемную директора – открытой и при этом пустой. Судя по тому, что на секретарском столе не лежали очки для чтения, Анна Петровна либо еще не пришла в театр, либо ушла из театра по каким-то делам. А вот директор находился на месте, дверь его кабинета была приоткрыта. Марта Мстиславовна занесла руку, чтобы, в соответствии с приличиями, постучать, но тут же замерла, настороженно уставившись на Фаину Григорьевну.

– …и что теперь делать с этими деньгами? – явно продолжая разговор, нервно спросил Дудник.

– Но его больше нет, – в тон директору ответил Волынцев.

– Этот вопрос все равно придется как-то решать.

– Как-нибудь решится, надо подождать.

В кабинете воцарилось молчание, достаточно продолжительное, чтобы быть просто паузой, и Марта Мстиславовна, прижав палец к губам, кивнула Фаине Григорьевне на дверь приемной. После чего обе на цыпочках выскользнули в коридор.

– Что это сейчас было? – отойдя на несколько метров, едва слышно спросила Панюшкина.

– Не знаю, – удивленно отреагировала Ружецкая. – Какие-то деньги… И о ком сказали, что его больше нет?

– Может, о Лепешкине? – Большие круглые глаза Фаины Григорьевны испуганно блеснули, а тонкая длинная шея опасливо втянулась в худенькие острые плечи. – Марта… но ведь Миша и Волынцев ни при чем?.. – прошептала она.

– Фаня, ты с ума сошла! – тихо, но весьма выразительно прицыкнула Ружецкая. – Тебе что в голову-то лезет? – Марта Мстиславовна постучала пальцем по густым кудряшкам подруги. – Миша говорил о деньгах, но он постоянно говорит о деньгах, работа у него такая. А Антон Борисович вообще непонятно, о чем сказал. Мало ли кого или чего больше нет. Может, вдохновения? Он все-таки режиссер.

– Ну да, ну да… – с готовностью согласилась Панюшкина.

– И вообще, это их проблемы. Не наши проблемы. У нас своя задача, – сказала Ружецкая, решительно прошла в приемную, нарочито громко хлопнув дверью, и зычно (как в былые времена, чтоб до галерки долетало) сказала: – Михал Семеныч, на месте?

– Заходи, Марта! – крикнул директор, и Ружецкая вплыла в кабинет со словами:

– Здравствуй, Миша, еще узнаешь по голосу?

– Ну как тебя не узнаешь… – буркнул директор. – Здравствуй. – Глянул Ружецкой за спину и добавил: – И тебе, Фаня, привет.

– Привет! – отозвалась Фаина Григорьевна.

– Здравствуйте, – высунул из-за спинки «вольтеровского» кресла голову режиссер.

– О, и вы здесь, Антон Борисович! – весьма убедительно изобразила удивление Ружецкая.

Панюшкина покивала.

– Вы по делу пришли или просто пожаловаться, что вам вчера весь день покоя не давали? – спросил Дудник.

Вид он имел озабоченный, это, в общем-то, не было удивительным (директору всегда хватало забот), однако же к озабоченности явно примешивалась некоторая растерянность, а вот терялся Дудник редко. Волынцев тоже выглядел странновато – нервно-растерянным. Нервным он был довольно часто, а вот растерянным тоже крайне редко.

– Мы по делу, – сообщила Марта Мстиславовна и расположилась на стуле напротив директорского стола.

Фаина Григорьевна тоже присела на стул рядышком, по-балериньи приставив ножку к ножке.

Дудник зыркнул на могучую грудь Ружецкой, Волынцев – на по-прежнему стройные ножки Панюшкиной. Впрочем, ничего такого-эдакого в их взглядах не читалось. Да и самих дам это мало волновало.

– Миша, Антон Борисович, – сказала Марта Мстиславовна (в камерной обстановке бывшие актрисы называли директора, которого знали долгие годы, на «ты» и по имени, а вот главного режиссера исключительно на «вы» и по имени-отчеству), – мы по поводу будущих похорон Кирилла Андреевича.

– Похорон?! – колыхнул серебряной гривой Волынцев. – О, боже мой!

– Ну а как же? – строго сказала Ружецкая. – Хоронить-то придется. А близких родственников нет.

– Марта! Еще не известно, когда тело отдадут! – с досадой махнул рукой Дудник.

– Но когда-нибудь отдадут. И к этому надо подготовиться заранее, ты же понимаешь, Миша, – в тон ему ответила Марта Мстиславовна. – Значит, родственников нужно искать. Насколько известно, близких нет, но какие-то ведь есть.

– Ну да… права ты… – вздохнул Дудник. – Но полиция наверняка этих родственников найдет.

– А полицейским-то зачем искать? Они убийцу ищут.

– Ну да… права ты… – повторил директор. – Но, может, сами найдутся… интернет же не дремлет… Хотя… – Дудник покривился, – интернет тоже преувеличивать не стоит… А в нашем городе этих родственников точно нет, у нас бы сразу нашлись…

– Так я ведь что думаю, – продолжила Марта Мстиславовна, – Кирилл Андреевич вполне мог кому-то рассказывать о своих родственниках.

– Мне не рассказывал, – уверенно заявил директор.

– Мне тоже, – добавил режиссер.

– Ну естественно, – хмыкнула Ружецкая. – С чего бы он стал с вами, мужчинами, делиться своими личными делами? Нет, наиболее вероятно, что он мог поделиться с кем-нибудь из наших женщин. Женщины, – она вновь хмыкнула, – к этому более располагают.

– Возможно… – согласился Дудник.

Волынцев пожал плечами.

– Так вот мы с Фаней хотим у вас спросить: с кем из наших женщин Кирилл Андреевич общался? Ну вы же это знаете лучше всех.

– Антон? – обратился Дудник к Волынцеву.

– Ну-у-у… – режиссер вновь пожал плечами, однако же и глазами поводил по потолку, словно именно там были написаны женские имена. – Естественно, Дмитракова, Калинкина…

– Валентина Харитонова… она его кормила, – подсказал директор.

– Твоя секретарша, – подсказал в свою очередь режиссер.

– А еще? – Эти фамилии Ружецкая с Панюшкиной и так знали.

– Ну, Марта! – в сердцах воскликнул директор. – Мы же за ним не следили!

– По крайней мере в театре Кирилл точно ни с кем из женщин дружбу не водил. Разве что тайную! Но чего ему таиться? Свободный мужчина, – заявил режиссер.

– А у нас тут одна идея возникла, думаем, возражать вы не будете, – подала голос Панюшкина. – Марта, доставай.

– Да-да, – кивнула Ружецкая и извлекла из своей сумки фотографию.

– Вот, все участники спектакля, а в серединке Кирилл Андреевич. Я бы хотела, чтобы каждый расписался… ну, на память о Кирилле Андреевиче. Это для музея, – пояснила Фаина Григорьевна.

– Правильная идея, – одобрил Дудник и размашисто расписался.

– Весьма… – отреагировал Волынцев и поставил закорючку.

– И по-прежнему прошу, Марта, Фаня, не болтайте лишнего, хотя к вам, конечно, будут приставать, – предупредил директор.

– Конечно, конечно, – заверили женщины.

Отпечатки пальцев секретарши, Дмитраковой и Калинкиной собрали довольно быстро и легко. Каждой подсовывали фотографию в новой мультифоре (Анне Петровне просто посмотреть), актрисам – расписаться, после чего прилепляли к мультифорам стикеры с фамилиями. Не обошли вниманием и буфетчицу Машу, о которой никто не вспомнил, однако же, как прикинули Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна, она должна была хоть и бегло, но регулярно общаться с Лепешкиным – все же тот почти каждый день столовался в служебном кафе. Пришлось потратить время и на мужчин: им, дабы соблюсти легенду о сборе автографов, тоже выдавали фото в новеньких мультифорах с пометками. Все признали, что идея Ружецкой и Панюшкиной довольно удачная.

Свое задание они почти полностью выполнили уже к обеду, но оставалась еще Валентина Кузьминична Харитонова. Заведующая кафе пришла на работу только к вечеру, долго крутила в руках фотографию и, помимо отпечатков пальцев, оставила на мультифоре пару слезинок.

– Желудком маялся, а от головы умер, – всхлипнула Валентина Кузьминична. – Вот ведь судьба какая…