«Дочь Ивана Грозного»

Глава 27

Вопли главного режиссера были слышны даже в фойе. Марта Мстиславовна остановилась около двери в зрительный зал, и тут же тяжелая дверь буквально отлетела в сторону, а следом тоже почти что вылетела Марина Дмитракова. «И не смейте являться на репетицию неподготовленной! Здесь вам не детский сад для кисейных барышень!» – неслось ей вслед.

Уж кто-кто, а Марина Дмитракова меньше всех походила на кисейную барышню. Так же, как на нее никогда не походила Марта Ружецкая. А вот на Марту Ружецкую Марина Дмитракова очень даже походила. Исполнительницы ролей, которые требовали достоинства и даже в некотором смысле величественности. Истинные героини, одним словом.

В отличие от многих актрис, которые естественным образом не терпели конкуренток и особо болезненно относились к тому, что время отодвигает их в сторону, освобождая наигранное место более молодым, Марта Мстиславовна знала и свое время, и свое место. Ей казалось не просто нелепым, но даже унизительным, когда молодых девушек играли немолодые женщины. И она дала себе зарок: с возрастом – только возрастные роли, а коли таковых не окажется или будет слишком мало, переключится на репетиторство и вокальные концерты. К счастью, у нее обнаружились изрядные педагогические таланты, а ее драматическое сопрано не поддавалось годам. И, опять-таки к счастью, переориентация театра с чистой оперетты на музыкально-драматический репертуар обеспечила значительным числом подходящих ролей, которые Ружецкая смогла позволить себе играть до семидесяти лет.

Конечно, у Марты Мстиславовны появлялись последовательницы, но именно Марину Дмитракову она с самого начала выделяла особо. Воспринимала ее как доброе воспоминание о собственной молодости. Многие, упоминая Марину Дмитракову, говорили и о Марте Ружецкой, а это было приятно.

– А ну стоять! – скомандовала Марта Мстиславовна, и Марина тут же замерла, уставившись на свою наставницу несчастными растерянными глазами. На месте Марины Аллочка Калинкина уливалась бы слезами, чего Ружецкая на работе терпеть не могла. – Пойдем со мной! – последовало даже не предложение, а приказ. – В музей пойдем.

– Но там ведь закрыто, – вяло отозвалась Марина, услышав в ответ весьма выразительное фырканье:

– Для всех закрыто, а для меня – нет! У меня есть запасные ключи.

В музее, не только плотно притворив, но и заперев дверь, Ружецкая буквально толкнула Марину в раритетное, обитое парчой кресло, которому было чуть ли не сто лет и которое Фаина Григорьевна Панюшкина даже трогать не позволяла, не то что в нем сидеть. Себе же придвинула обычный стул, где как раз и сиживала хранительница музея.

– Значит, так, дорогуша, – произнесла строго, но одновременно душевно. – В последние дни ты мне совершенно не нравишься. Ты не в голосе, ты не в образе, ты вообще похожа на рваную тряпку. Я не знаю, что там сегодня было на репетиции, но подозреваю, Волынцев тебя не убил только из страха перед тюрьмой.

Актриса Дмитракова тяжко вздохнула – причем совершенно не театрально.

– Я подозреваю, это как-то связано с убийством Кирилла Лепешкина. На всех нас его смерть подействовала, но все же…

– Он первым написал на меня положительную рецензию… я тогда еще была студенткой… – пробормотала Марина, но Марта Мстиславовна скептически хмыкнула:

– Ты, Мариночка, не Аллочка. Ты, конечно, умеешь прекрасно изображать на сцене любые чувства, но в жизни ты не столь чувствительна. Поэтому лучше скажи честно: чем тебя Лепешкин выбил из равновесия? Если ты в него влюбилась, это одно, и меня не касается. Но если это имеет какое-то отношение к его смерти…

Влюбилась… Когда Кирилл появился в театре, еще в июне, на прощальном банкете, Марина не знала, как реагировать. Поскольку сразу всплыли воспоминания о бурлящей радости, жгучей обиде, гнетущем непонимании… Обо всем том, что случилось десять лет назад.

В рецензии на студенческий спектакль Кирилл посвятил ей целый абзац, где весьма аргументированно похвалил и предрек хорошее будущее. Рецензию вывесили в театральной академии на видном месте, на специальном стенде в вестибюле, и Марину поздравляли, особенно подчеркивая, что Лепешкин – восходящая звезда театральной критики и любимый ученик Гертруды Яковлевны Стрекаловой, а имя Стрекаловой знали все студенты.

Приятно было – чего уж скрывать. Причем настолько, что Марина решила разыскать неведомого ей Лепешкина, дабы лично сказать спасибо. Номер телефона она раздобыла довольно быстро, позвонила, представилась, всячески поблагодарила, а в ответ услышала: критику действительно понравилась ее игра, он видит серьезный потенциал и готов обсудить этот вопрос в кофейне рядом с академией. Разумеется, Марина согласилась – без всякого тайного умысла, исключительно из приличия и желания узнать, каким видится со стороны ее потенциал. Кирилл тоже явно ничего такого-эдакого в голове не держал, по крайней мере назначил встречу не на вечернее, а на дневное время, явился без цветов и малейших намеков на ухаживание.

А потом все завертелось – удивительно быстро, бурно и радостно. Нет, пожалуй, Марина влюбилась не с первого раза – но со второго точно! А с какого раза влюбился Кирилл, она не поняла, главное, что влюбился. Через неделю они поцеловались. Через две случилось все остальное.

Первые месяца три, совпавшие с дачным сезоном, встречались дома у Марины. Вернее, в квартире ее бабушки, куда Марина переселилась от родителей как только стала студенткой, поскольку это жилье, в отличие от родительского, находилось поблизости от театральной академии. Осенью бабушка распрощалась со своими садово-огородными делами, и вопрос места встреч превратился в проблему – однако не столько обременительную, сколько полную приключений. Это напоминало поиск клада, который в конечном счете всегда венчался успехом.

К себе Кирилл никогда не приглашал, к чему Марина относилась с пониманием: мама Кирилла болела, работала дома (что-то редактировала), но в конце концов знакомство все равно должно было состояться, поскольку все шло к свадьбе, Марина в этом не сомневалась. О том, чтобы снять квартиру и начать жить вместе, речи не возникало. Свой роман оба вообще предпочитали никак не афишировать, причем во многом таково было решение самой Марины: она, студентка последнего курса, не хотела, чтобы ее успехи связывали с Лепешкиным, вернее, с критиком, за которым стояла сама Стрекалова.

Знакомство с будущей свекровью так и не состоялось – весной та умерла. Марина тут же кинулась к Кириллу – с сочувствием, поддержкой, предложением помощи. Ей казалось естественным быть рядом, но Кирилл остановил: «Извини, Мариша, я должен пережить это один. А на похороны… в общем, мама хотела, чтобы на похороны пришли только самые близкие… ну то есть те, кто был близок с ней». Марина, конечно, выпадала из этого круга, она даже приблизиться к нему не успела.

В течение следующего месяца они не виделись, хотя созванивались почти каждый день. Кирилл разговаривал ласково, но… как-то отстраненно, словно погруженный во что-то свое, очевидно грустное, не предназначенное для чужого участия. Марину такая отстраненность, конечно, задевала, однако же она понимала: каждый переживает горе по-своему, и с этим надо считаться, особенно если любимый тобой человек потерял другого любимого человека. Здесь не было никакой ревности, зато было осознание, в чем-то даже эгоистичное: если Кирилл способен на столь глубокое чувство к матери, то и к своей жене он отнесется так же. У Марины имелись все шансы целиком заполнить собой сердце Кирилла.

Однако первая встреча после похорон весьма обескуражила. Кирилл сказал, что собирается уехать в Москву, ибо только там есть настоящие перспективы для человека, профессионально занимающегося театральной критикой. Он знал это и раньше, но мама держала здесь, а теперь мамы нет. Получалось, Марина его не держит вовсе, впрочем, это тоже было понятно: для будущей актрисы отправиться в столицу – не в глухую деревню. Впрочем, о том, что Марине следует куда-то отправляться, речь не заходила. И это, в сущности, опять же было понятно: Марине предстояло еще пару месяцев доучиваться в академии, да и Кириллу следовало оглядеться и хоть как-то обосноваться на новом месте.

Сразу после церемонии торжественного вручения диплома (с отличием, между прочим) Марина позвонила Кириллу: все, теперь она дипломированная актриса и к тому же получившая приглашение поступить в музыкально-драматический театр.

– Замечательно! – искренне порадовался Кирилл, и вот тут Марина не совсем поняла: замечательно – что? Вполне ожидаемый диплом с отличием или вполне предполагаемое приглашение в театр, которое, конечно же, льстило, однако она-то планировала совсем иное?

– Так мне когда прилетать к тебе? – спросила напрямую и услышала нечто не совсем внятное: дескать, в ближайшие дни Кирилл отправляется на Дальний Восток на театральный фестиваль, затем будет занят поиском новой квартиры, нынешняя не очень удобная, и вообще в театрах начинаются гастроли, отпуска, в общем, мертвый сезон, а Марине ведь надо будет показываться, но смотреть некому.

Нет, в тот раз Марина еще ничего окончательно не поняла, однако скорее всего потому, что просто не захотела. Запретила думать себе о плохом, но запретить чувствовать обиду никак не получилось. И решила не звонить Кириллу, с которым прежде созванивалась почти ежедневно, причем в основном первой звонила именно она, не обращая внимания на такие мелочи.

Кирилл объявился через две недели, в течение которых Марина вся извелась, неоднократно хватаясь за трубку и все же удерживая себя, – сила воли у нее всегда имелась и теперь не подвела.

– Куда ты пропала? – спросил он так, словно трезвонил и трезвонил, а Марина делала вид, будто оглохла.

– Никуда, – ответила она, добавив в голос холодка. Кирилл, впрочем, никакого холодка не заметил (или сделал вид), принялся рассказывать о фестивале, о поиске квартиры, еще о чем-то обыденном, но ни звука – о совместном будущем. Словно они были не влюбленной парой с ясной перспективой супружества, а старыми приятелями. И тогда Марина решила внести ясность.

– Кирилл, ты не хочешь, чтобы я к тебе приезжала? – задала вопрос, заранее страшась и все же надеясь на беспочвенность своего страха.

– Видишь ли, Мариша… – заговорил Кирилл тоном человека, которому приходится ёрзать, потому как вынужден сидеть на неудобном стуле, а встать не получается. – Ты ведь не захочешь просто околачиваться без толку, пойдешь по театрам, а там ходят толпы молодых актрис, выпускниц, между прочим, столичных вузов, и какие у тебя шансы без знакомств, а у меня нужных знакомств пока нет. Другое дело, если ты поработаешь у Волынцева, накопишь какой-то актерский багаж…

Договорить ему Марина не дала – просто нажала на трубке «отбой». И на сей раз поняла четко и однозначно: это «отбой» их отношений. В первое время Марина все же надеялась, что Кирилл позвонит, как-то объяснится, но он не объявлялся, и это означало только одно: Марина приняла решение, которое вполне устраивало Кирилла.

Переживала она расставание долго и трудно. И особенно трудно оттого, что поделиться своей бедой было не с кем. Марина была из тех людей, кто с удовольствием общается, но не откровенничает. Опять же свой роман и Марина, и Кирилл скрывали из совершенно конкретных соображений, но это придавало ему особую романтичность.

А вот в театре все складывалось на редкость хорошо: и с ролями, и с отношениями. Ее сразу начала опекать Марта Мстиславовна Ружецкая, которая еще выступала на сцене, но больше занималась репетиторством и очень благосклонно относилась к заявлениям, дескать, Дмитракова ее достойное продолжение.

Через пять лет Марина вышла замуж за инженера-железнодорожника, равнодушного к театру, но искренне любящего свою жену – не как актрису, а просто как женщину. С ним она не переживала романтических приключений, но с ним были надежность и покой, что оказалось очень ценным – в конце концов, всякого рода романтики и прочих соответствующих эмоций Марине хватало на сцене.

Кирилла она не просто отрезала от своей жизни – отрубила острым топором, словно ядовитую ветку.

Известие о появлении нового драматурга Лепешкина (а в театре об этом сразу заговорили, ну как же, наш, местный, к тому же учился вместе с Димой Лихановым, о чем тот не преминул тут же всем рассказать) не вызвало у Марины особого удивления: она не перестала считать Кирилла талантливым. А вот его появление непосредственно в театре очень напрягло. Она не владела драматургическим мастерством и не знала, как правильно выписать сюжетные ходы, дабы вся дальнейшая пьеса не превратилась в нелепость и пошлость.

Однако все оказалось гораздо проще. На банкете по случаю окончания сезона, когда директор и главреж торжественно объявили о праве первого показа нового творения Лепешкина, сам автор выглядел несколько отстраненно, ни на кого особо не смотрел, любезно улыбался всем сразу и никому конкретно. На Марине чуть дольше остановил взгляд и кивнул:

– Привет. Ты здесь наверняка на первых ролях.

Она тоже кивнула – молча.

В августе Лепешкин объявился снова. С Мариной общался, как и со всеми прочими, – доброжелательно, но не более того. Словно ничего их прежде не связывало – в лучшем случае необременительное знакомство. Другая могла бы обидеться, но Марину это устраивало: вне сцены не приходилось актерствовать и непонятно что изображать.

Она с любопытством наблюдала за тонкими и весьма изощренными стараниями Аллочки Калинкиной по обольщению Лепешкина и в общем-то ей сочувствовала, нисколько не сомневаясь, что старания эти будут тщетны. Кирилл давно жил в своем мире, где не было места для провинциальных барышень.

Две недели назад муж уехал в командировку. А спустя несколько дней часов в десять вечера раздался звонок домофона. Вообще-то Марина никого не ждала. После дневной репетиции вернулась домой, радуясь, что у нее нет сегодня спектакля, потому как зарядил противный холодный дождь, а дождь она не любила.

– Кто там? – спросила удивленно и услышала:

– Марина, это я, Лепешкин, пусти меня.

Она молчала не меньше минуты – просто не знала, как реагировать.

– Марина, ну ты что? – буквально взмолился Кирилл. – Жуткий дождь, у меня сломался зонт, на мне места сухого нет.

– Ладно, заходи, – разрешила Марина.

В прихожей Лепешкин принялся тщательно вытирать ботинки о коврик. К груди он прижимал портфель и вид при этом имел жалкий: с ног до головы мокрый, встопорщенный. И еще он явно нервничал – может, потому, что был мокрым и встопорщенным, а обычно выглядел достаточно аккуратно и даже элегантно.

– Ты извини, что я вот так на голову тебе свалился… без звонка, – произнес он с явной неловкостью.

– Мог бы позвонить, – сказала Марина.

– Не мог. У меня нет твоего номера.

– У меня твоего тоже нет.

– Ну вот… – Кирилл вздохнул. – А я тут оказался недалеко от твоего дома, а у меня зонт сломался… в общем, я решил, если ты по-прежнему живешь у бабушки…

«Он помнит адрес бабушки, надо же…» – подивилась Марина, вслух же произнесла:

– Бабушка умерла семь лет назад. А теперь я здесь живу с мужем.

– Который в командировке…

Марина недоуменно приподняла бровь. А это он откуда знает?

– Да я случайно услышал… твой разговор с Калинкиной… я не специально… – вдруг принялся оправдываться Кирилл. – Я потому и рискнул к тебе…

«Потрясающе! – подумала Марина. – Услышал, что муж в командировке, и свалился на голову чуть не ночью».

– Тебе дать зонт? – спросила она.

– Мне бы… чаю горячего… – Кирилл, переминаясь на коврике, вдруг опасливо покосился на входную дверь, словно ожидая, что хозяйка сейчас ее распахнет и выставит незваного гостя за порог.

Возможно, если бы Марина все еще его любила или испытывала послевкусие печальной любви, которое неотделимо от обиды, она бы так и поступила – выставила вон. Но ей уже давно был этот человек безразличен, а потому она подала плечики, сняла с полки гостевые тапочки, кивнула:

– Проходи в комнату, я сделаю чай. И можешь оставить свой портфель здесь.

Марина появилась с чайным подносом, обнаружив уже совершенно другого Лепешкина – не нервно-смущенного, а спокойно-расслабленного. Портфель стоял, прислоненный к стулу.

– Вот спасибо. – Кирилл едва ли не залпом выпил чай, не обратив внимания на вазочку с печеньем, и со словами, дескать, извини, что потревожил, двинулся назад в прихожую.

– Так может, тебе все-таки дать зонт? – предложила Марина.

– Да ладно, – отмахнулся Кирилл. – Я сейчас вызову такси.

И исчез за дверью, оставив Марину в недоумении: зачем приходил?

Конечно, это было странным, но искать ответ на подобную странность Марина бы не стала, однако через сутки Лепешкина убили, и она вдруг разволновалась, связав смерть Кирилла с его неожиданным визитом.

Возможно, она просто себе придумала то, что не имело никакого реального смысла. Но Марина всегда считала себя разумной, а разум подсказывал… Нет, ничего конкретного он не подсказывал, однако же нагонял страх. Марина буквально пошагово вспоминала тот вечер, пытаясь найти какие-то подсказки, какие-то объяснения, неизменно признаваясь себе в том, что появился Лепешкин вовсе не из-за дождя, а с какой-то своей целью, только непонятно – с какой. И от всего этого она безумно нервничала – причем настолько, что скрыть не помогало даже актерское мастерство.

Конечно, Марина не стала посвящать Ружецкую в свою любовную историю, но последний вечер описала подробно, ожидая, что мудрая наставница успокоит: все ерунда, не стоит придавать значения, а тем паче – чего-либо опасаться.

Однако Марта Мстиславовна не спешила успокаивать, напротив, весьма насторожилась.

– Значит, когда Кирилл пришел к тебе, он сильно волновался? – уточнила она.

– По-моему, да. По крайней мере таким я его в театре ни разу не видела.

– Ты предложила зонт, а он попросил чаю?

– Я решила, что он промок и замерз.

– Провела его в комнату, а сама отправилась на кухню, и какое-то время Кирилл находился в комнате один?

– Ну да…

– А когда ты вернулась, он уже был совершенно спокоен?

– Я даже удивилась.

– После чего он быстро ушел, зонт не взял, но вызвал такси?

– Вообще-то я только сейчас задумалась: зачем он вообще шатался под дождем, когда мог вызвать такси и уехать к себе домой? – озадаченно произнесла Марина.

– Вот именно: зачем? – согласилась Ружецкая, помолчала и вдруг спросила: – А после ухода Кирилла ты ничего странного не заметила? Может, что-то пропало… или появилось… или оказалось не на том месте?..

– Вы это к чему? – не поняла Марина.

– Не исключено, это просто мои фантазии… не имеют никакого отношения к действительности… – задумчиво произнесла Марта Мстиславовна, – но может… Кирилл у тебя от кого-то прятался… Или… нет… если прятался, то почему так быстро ушел? Скорее, другое… он что-то у тебя спрятал… У него было что-то, что нужно было непременно быстро спрятать от кого-то… так сложилась ситуация… И потому он сильно волновался. А ты отправилась готовить чай, и у него появилась возможность… И он быстро успокоился и столь же быстро ушел… Почему бы нет?

– То есть вы считаете, у меня дома есть нечто?.. – Марина испугалась. Ну а в самом деле, почему бы и нет? И это «нечто», о котором нет ни малейшего понятия, вполне способно стать для нее угрозой. – Надо, наверное, сообщить тому полицейскому… Дорогину, он к нам в театр приходил…

– Сообщим обязательно, – заверила Ружецкая. – Но давай сначала поищем сами. Ведь это действительно могут быть просто мои фантазии, а людей от дела оторвем.

– Только не сейчас, – сказала Марина. – Я сейчас к родителям, я обещала им помочь… и у меня нет вечернего спектакля.

– А когда ты вернешься домой?

– К девяти обязательно.

– Ладно, в девять мы к тебе придем.

– Мы? Это с кем? – не поняла Марина.

– С Фаиной Григорьевной, разумеется, – вроде как удивилась наивности вопроса Марта Мстиславовна. – Она все-таки музеем заведует, вообще его собирала и хорошо разбирается куда что можно положить.

– Ну да, – улыбнулась Марина. Куда уж Ружецкая без Панюшкиной. И наоборот.

…В квартире Марины на первый план выдвинулась именно хранительница музея. Опытным глазом оглядела комнату, которая мало напоминала хранилище для тайного клада, – диван, кресло, шесть стульев вокруг овального стола, телевизор на стене, красивый (из бабушкиного добра) сервант. На столе стояла большая фарфоровая ваза для цветов, а на серванте две металлические индийские вазочки с выгравированным рисунком.

– Давайте поразмыслим, – призвала Фаина Григорьевна, ей никто не возразил, а Марта Мстиславовна уточнила:

– Что искать – неизвестно. Но явно нечто небольшое, может, даже маленькое, в конце концов, у Лепешкина был его портфель, однако же не чемодан. Правильно?

– Правильно, – подтвердила Марина. – И куртку он оставил в прихожей.

– Вот я размышляю, – продолжила Панюшкина, – в музее небольшие экспонаты я расставляю кучно, потому что, если их перемешать с большими, они затеряются. Но так, чтобы их было всем хорошо видно. Однако чтобы их никто без спроса не взял…

– Не украл то есть, – вновь уточнила Ружецкая.

– Ну да… Или случайно не смахнул… Я их прячу под стекло или за прозрачную загородочку. Получается и в безопасности, и на виду. А у Лепешкина времени искать тайное место, насколько понимаю, не было. То есть он должен был найти такое место, которое на виду, куда можно быстро спрятать, при надобности быстро забрать и которое безопасно, то есть такое, куда намеренно или постоянно не лазят.

– И где у меня такое место? – заинтересовалась хозяйка дома.

Фаина Григорьевна вытянула свою балеринью шею, повертела головой в разные стороны, забормотала:

– Здесь – нет… И здесь не подходит… А вот здесь… – Панюшкина уставилась на сервант. – Марта, тебе хватает роста, дай-ка те две вазочки.

Марта Мстиславовна протянула руки и достала индийские вазочки. Фаина Григорьевна потрясла одну, затем другую (раздалось слабое постукивание), перевернула над столом, торжествующе уставившись на выпавшую флэшку.

– Молодец! – Ружецкая похлопала подругу по тощему плечику.

Марина почтительно уставилась на Фаину Григорьевну и воскликнула:

– Я сейчас принесу ноутбук, посмотрим, что там!

– Ни в коем случае! – отрезала Марта Мстиславовна. – Лучше принеси полиэтиленовый пакет. Упакуем и передадим Верочке… то есть Вере Ивановне… следователю. Там могут быть отпечатки и там наверняка какая-то важная информация.

После чего глянула на часы, малость подумала, вытащила телефон и набрала номер Грозновой.