«Дочь Ивана Грозного»

Глава 17

Вера внимательно выслушала Дорогина и спросила:

– Значит, Лепешкин явился в Боровушку под видом писателя?

– Именно, – подтвердил Роман.

– Случайно встретил на улице Василича…

– Семена Васильевича Пономарева.

– И этот Семен Васильевич Пономарев отвел его к Антонине Егоровне Шульгиной, которая главный летописец деревни и вообще самая главная на общественных началах. А затем они вдвоем поведали Лепешкину массу занимательного про жизнь свою и окружающих.

– Судя по всему, так.

– Но сам Лепешкин, по личной инициативе, интересовался только семейством Пилипенко и Хвостовой? Вернее, местным шедевром деревянного зодчества Пилипенко и домом на отшибе Хвостовой? При этом первые рассказали Лепешкину о себе сами, а про вторую поведала Шульгина, потому как Хвостова на порог не пустила?

– Все верно, – подтвердил Дорогин и добавил: – Но и у тех, и других есть проблема. У Пилипенко сын без ноги, а у Хвостовой внук срок мотает. Хотя, вполне возможно, это ничего не значит.

– Вполне возможно, – согласилась Вера. – Но ты скинь мне на телефон данные всех, а я кину Морковину. Пусть проверит. Ведь не зря же Лепешкин в деревню заявился и про тамошнюю жизнь выспрашивал.

– Не зря, – согласился в свою очередь Роман.

– У меня тут тоже кое-что любопытное вырисовывается. В том числе вариант, как можно без волокиты найти… ну, по крайней мере попытаться найти… покупателя гомеопатии. Но Мирошниченко мне за это голову оторвет.

Идея, которая грозила отрыванием головы, вызрела у Веры в той самой голове накануне вечером. Хотя никакой опасности она не представляла и вообще могла ничем не закончиться. И тогда пришлось бы уже действовать официально. А это совсем не быстро и опять же не факт, что результативно. В представлении следователя, гомеопатические центры, конечно же, не были подпольными фармацевтическими предприятиями, однако же и не были заведениями, готовыми с радостью поведать правоохранительным органам о своих пациентах-покупателях. Здесь следовало действовать хитро и, в определенном смысле, – артистично. Именно поэтому накануне вечером она созвонилась и явилась к Ружецкой и Панюшкиной с информацией (сугубо конфиденциальной) про свой интерес к гомеопатическим центрам (утаив, разумеется, про отравленный препарат) и предложением, от которого бывшие актрисы пришли в восторг. Мирошниченко она, разумеется, не сказала о своей задумке ни слова, ни полслова, решив, что, в зависимости от итога, попытается как-нибудь выкрутиться.

Дома Вера появилась уже в одиннадцать вечера, застав сына в полном бодрствовании, несмотря на жесткое предписание в это время ложиться спать.

– Что за безобразие? – начала она с порога. – Если нет меня, если нет бабы Зины, то значит можно сидеть до глубокой ночи, а утром тебе в школу!

– Уймись, маман, – ничуть не убоялся материнского гнева Ярослав. – Я работал.

– Да неужто? – Вера прошла в кухню, заглянула в раковину, где пятнадцатилетний оболтус и по совместительству гений нередко оставлял после себя грязную посуду. – Ты о своем ударном труде по помывке чашки-тарелки? – спросила она язвительно.

Появившийся на пороге сын весьма выразительно хмыкнул.

– Между прочим, я не только навел чистоту, но и вымыл за тобой джезву, которую ты утром благополучно оставила с кофейными ошметками.

Джезва с кофе… Ну да, Лепешкин вымыл чашки, фужеры, а джезву с кофе не вымыл. Он ликвидировал все следы пребывания Калинкиной, а джезву оставил в кухне на плите – она не могла привлечь ничье внимание, да и не стал бы в нее кто-то заглядывать, чтобы обнаружить остатки кофейной гущи. В кухне вообще из свежих обнаружили только отпечатки самого Лепешкина – женщина, которая раз в неделю приходила делать уборку, не появлялась в квартире уже пять дней. И, в отличие от гостиной, прихожей и ванной, на кухне нигде не обнаружили затертые следы. Значит, посторонних там не было. Никто из посторонних не мыл там после себя посуду. Да и не было там посуды кроме той, какой пользовались Калинкина и сам Лепешкин и которая находилась в сушильном шкафу. А остальные чашки, фужеры и рюмки стояли в серванте. Но каким образом Кирилл принял клофелин? Или неизвестный гость, он же убийца, под благовидным предлогом принес посуду с собой?..

– Ты, маман, ужинать-то будешь? А то могу подогреть жаркое, – проявил заботу сын.

– Нет, спасибо, я сейчас была в одном доме, меня накормили борщом и напоили чаем с печеньем, – сказала Вера.

– Борщ перед сном? А что, это нормально, – одобрил Ярослав и добавил: – Ну, если ты не собираешься ужинать, пойдем в мою комнату, я тебе покажу, какую я работу наработал. Между прочим, для тебя, – назидательно подчеркнул он.

– Н-да-а?.. – заинтересовалась Вера. – Но я тебя вроде ни о чем не просила.

– А настоящие друзья, тем более кровные родственники, не обязательно должны меня просить. Я и сам могу, по собственной инициативе, – заявил сын и направился из кухни.

Как ни странно, компьютер, лучший друг и почти кровный родственник Ярослава, был выключен. Но по обе стороны от него лежали стопки бумажных листов с напечатанным текстом. Ярослав плюхнулся в крутящееся кресло, Вера заняла стул рядом.

– Вот это, – сын похлопал ладонью по левой стопке, – нынешняя пьеса твоего драматурга про дочку Ивана Грозного. А вот это, – ткнул он пальцем в правую стопку, – разруганная пьеса «Ночь-полночь». Я таки раскопал ее, отовсюду вычищенную.

– Да ну?! – удивилась Вера, пока не очень понимая, зачем это нужно было Ярославу и зачем ей самой нужен этот клад. – И как ты сумел?

Сын сделал многозначительное лицо.

– Меня жаба задушила. Ну не может быть так… по крайней мере редко так бывает… чтобы в интернет попало и пропало с концами. Вот и стал копать. И выкопал! Причем не где-нибудь, а на самом сайте того конкурса. В общем… не буду тебя грузить деталями… нашел я в папке отдаленного архивного доступа. По-хорошему, эту папку давно надо было вычистить, ничего там полезного нет, всякий хлам, но, видимо, никому эта папка не мешала, о ней и забыли. Так вот там я и нашел Кира Лепешинского. И распечатал его пьесу.

– И?..

– Ну, я, конечно, не спец по пьесам, но по сравнению с «Дочкой Ивана Грозного» – полное фуфло. Перемешаны фантастика с мелодрамой, с триллером… В общем, смесь французского с нижегородским, – проявил эрудицию по части знания творчества Грибоедова Ярослав.

– Значит, правильно пьесу раскритиковали, – отдала должное вкусу своего продвинутого сына Вера.

– Так фишка-то в другом! – с азартом воскликнул сын. – Чтоб мне месяц компьютер не видать, но первую и последнюю пьесу сочинили два разных человека!

– Да ну?! – поразилась Вера.

– Точняк! Я прогнал эти пьесы через одну хитрую лингвистически-стилистическую программку, так вот она показала совпадение не более семи процентов! Представляешь?! Хотя, вообще-то, это и так видно.

– Мо-ло-дец… – задумчиво произнесла следователь Грознова.

– А то! Я же сказал, что поработал, причем исключительно на тебя, – назидательно изрек следовательский сын.

Все это было вчера, а сегодня Вера с утра позвонила Ружецкой и Панюшкиной с дополнительными инструкциями и напоминанием, чтобы о полученном задании они даже слова не обронили, и услышала сначала возгласы изумления, а потом – заверения в совершеннейшем молчании.

«Мирошниченко мне оторвет голову, – подумала следователь Грознова, – и правильно сделает». Но отступать уже не имело смысла…

Днем объявился Гаврилин.

– Ну, Верунчик, пляши! – заявил эксперт.

– Может, еще и спеть? – осведомилась Вера.

– Вот только не это! – (О том, что Грознова совершенно не умеет петь, знали все.) – Но я все же сумел восстановить след от надписи на утерянной восемнадцатой странице.

– И что там? – нетерпеливо спросила Вера.

– Ты лучше ко мне подходи, это надо показать.

Но сначала Паша Гаврилин показал девятнадцатую страницу – странное это было зрелище, не слишком пригодное для рассмотрения.

– Но я тебе все перенес на чистый лист.

Паша почти любовно разгладил ладонью страницу, на которой были написаны от руки семь цифр: 2, 7, 4, 8, 2, 5, 7.

– Похоже на какой-то код, – предположила Вера.

– Похоже, – согласился Гаврилин. – Но странный. Явно не банковский, слишком мало цифр. Для сейфового тоже странный. У большого сейфа цифры от единицы до ноля, может быть еще буква. У маленького обычно четыре цифры или шесть – и тоже может быть буква. А здесь всего семь цифр и без букв. К тому же обрати внимание: у первой «двойки» хвостик внизу в виде палочки, а у второй – хвостик как будто вверх загибается. Люди, конечно, пишут и так, и эдак, но обычно одинаково: либо в виде палочки, либо с хвостиком. А тут по-разному и, не исключено, намеренно.

– Шифр?

– Вполне вероятно, – вновь согласился Гаврилин и добавил: – И еще. Люди обычно опять-таки пишут ручкой с разным нажимом. Но это почти незаметно. А здесь заметно, хоть и вооруженным глазом. То есть либо человек сильно волновался, либо ему было несподручно писать. Но это не почерк Лепешкина.

– И ты полагаешь, ради этого предположительно шифра кто-то сначала усыпил Лепешкина, потом убил, а затем раздербанил его портфель и украл восемнадцатую страницу?

Паша развел руками.

– Но ведь это глупо! Я имею в виду красть страницу! – едва ли не возмутилась Вера. – Можно же было просто переписать, сфотографировать… Ведь если бы не украденная страница, мы бы сроду не обратили внимания на эту рукопись!..

– Ну, Верунчик, я тебе экспертизу сделал, а ты теперь думай сама, – почти сочувственно произнес Гаврилин.

Вера вышла от эксперта с ощущением, что в ее голове салат из каких-то неудобоваримых ингредиентов.

Лепешкин таскал в своем портфеле черновик пьесы, где на одной из страниц некто написал семь цифр. Портфель он купил сразу после того, как отправил в больницу соседа Бурова. Цифры написал Буров? Зачем? Или вовсе не Буров, а кто-то другой, и Лепешкин купил бы портфель раньше, вот только необходимость возиться с соседом малость притормозила? Но перед тем как зайти попрощаться с Буровым, Лепешкин виделся с Дмитрием Лихановым, однако с какой стати артисту что-то писать драматургу? Или он виделся с кем-то раньше? И с какой стати спустя два месяца драматурга за эти почеркушки убивать? Но самое главное – что эти цифры означают?..

Лепешкина убили стоящей в квартире вазой. То есть подручным способом. Но если заранее хотели убить, почему не принесли с собой орудие убийства? Глупо рассчитывать на авось. Или все получилось спонтанно? Лепешкина хотели только усыпить, а он в неподходящий момент проснулся? Но ведь если бы он проснулся в подходящий момент, все равно бы обнаружил растерзанный портфель и украденную из черновика страницу…

Кстати, о черновике. Похоже, драматург хранил его именно из-за оставленной там надписи. Хотя тоже мог цифры сфотографировать, переписать, в конце концов просто запомнить. А благодаря черновику стало известно, что его читала Стрекалова и даже внесла своей рукой какие-то правки. Но Ярослав утверждает, что вряд ли именно Лепешкин писал свою последнюю пьесу, а значит, и две предыдущие тоже. Тогда кто действительный автор? И имеет ли это какое-то отношение к убийству?..

Ну и ядовитая гомеопатия… Кто-то же ее подсунул и начал незаметно травить Лепешкина за пару недель до убийства? Причем, по уверениям судмедэксперта Лунькова, вполне крепкий драматург мог и не отравиться до смерти. Тогда зачем? Впрочем, если, благодаря артистизму Ружецкой и Панюшкиной, удастся быстро выяснить, кто из людей, контактировавших с Лепешкиным, приобретал гомеопатию, кое-какие концы все же сойдутся…