«Дочь Ивана Грозного»

Глава 15

Отправив Дорогина к соседке Бурова, Вера заглянула к криминалистам. В кабинете Пашу Гаврилина она не нашла, зато обнаружила его в закутке, деликатно именуемом комнатой отдыха. Вопреки всем пространственным законам здесь удивительным образом помещались стол, тумбочка с чайником и кофеваркой, три старых стула и списанный диванчик. И это помимо людей, которые тоже могли сюда втиснуться, ибо имели право на отдых.

В данном случае в закутке сидели двое – сам Паша (довольно тощий сорокалетний мужик) и судмедэксперт Юрий Дмитриевич Луньков (пятидесятипятилетний, похожий на кубик). Перед ними стояли большие бульонные кружки с кофе и плетеная хлебная корзинка, доверху наполненная пирожками.

– О, Верунчик! Самая грозная из следователей изволили почтить присутствием! – воскликнул Паша и распахнул руки, словно изготовившись к объятиям.

– И я тебя обожаю! – заверила Вера.

– А меня? – тоном капризного ребенка спросил Луньков.

– И вас, Юрий Дмитрич, – завсегда!

Это было правдой. Вера любила работать с Гаврилиным и Луньковым – по ее мнению, они были отличные профессионалы и классные мужики. Хотя с последним утверждением соглашались отнюдь не все: и Гаврилин, и Луньков весьма пренебрежительно относились к субординации и были остры на язык. Но к Вере Грозновой испытывали большую симпатию. В нынешнем деле ей явно повезло с командой.

– Небось, кофе хочешь, – констатировал Паша. – У нас в кофейнике еще осталось, припасли себе для добавки, но по доброте душевной с тобой поделимся.

И вытащил из тумбочки кружку (обычную, не наперсточно-кофейную, но и не бульонных размеров), в которую залил «добавку» почти до краев.

– И пирожочки, непременно пирожочки откушайте, любезная наша Верочка Ивановна! – в тон Гаврилину вторил Луньков. – Я вот к Пашеньке в гости из своей обители мертвых заглянул, дабы порадовать его пирожочками моей дражайшей супруги Лялечки. Кругленькие – с мясом, а треугольные – с капустой. Лялечка моя известная мастерица, все знают.

О мастерстве Ларисы Семеновны Луньковой, на которой Юрий Дмитриевич женился еще в студенчестве и которую всегда нежно называл Лялечкой, хорошо знали все вокруг. И не только из-за ее легендарных пирожков. Лариса Семеновна работала травматологом в ведомственной больнице, где лечились сотрудники и полиции, и следственного комитета, и прокуратуры. И с травмами она управлялась так же отлично, как пекла пирожки. Хотя, конечно, пирожки были предпочтительней.

Вера отхлебнула кофе, откусила пирожок с мясом, закатила глаза: «М-м-м…» Луньков довольно ухмыльнулся, а Гаврилин сказал:

– Если ты, Верунчик, решила, что я уже разобрался с возможными отпечатками на девятнадцатой странице нетленной рукописи драматурга Лепешкина, то оставь свои иллюзии. Как говорил Остап Бендер, быстро только кошки родятся.

– Но у меня есть шанс, что ты, Пашенька, разберешься с этим раньше, чем я уйду в отставку? – высказала надежду Вера.

– Если ты не уйдешь в отставку сегодня, то шанс есть. Тем паче, что имеются два обнадеживающих обстоятельства.

– Твой профессионализм и?.. – «подтолкнула» Вера.

Гаврилин снисходительно усмехнулся:

– Мой профессионализм – это аксиома. Не зависящая от обстоятельств.

– Как и пирожки моей Лялечки, – вставил Луньков.

– Как и ваш профессионализм, Юрий Дмитриевич, – добавила Вера и откусила пирожок с капустой. – М-м-м…

– Значит, два обстоятельства, – решил положить конец церемониалу комплиментов Гаврилин. – Во-первых, бумага. Не какая-то сверхкачественная, не глянцевая – самая обычная. А во-вторых, все пометки в рукописи сделаны не гелевой ручкой, а опять-таки самой обычной шариковой. Я внимательно посмотрел через лупу, кажется, остались следы от надавливания. Но пока ничего определенно сказать не могу, поработаю специальными методами. Но этот лист попорчу, имей в виду.

– Не страшно, – заверила Вера. – Мой Ярик на всякий случай ксерокопию рукописи сделал.

– Предусмотрительный мальчик, – одобрил эксперт-криминалист. – Ну а вот с ядом в гомеопатии все достаточно очевидно. – Гаврилин кивнул в сторону Лунькова, и Вера поняла: эти двое уже обсудили и пришли к единому мнению, которое и намерены выдать следователю. – Яд, как и написано в отчете, из категории тех, каким крыс травят…

– Да-да, там какое-то хитрое название, я не запомнила.

– И не надо тебе, – отмахнулся Паша. – Главное – он крошечными дозами нанесен на совершенно безвредные крупинки, которые в принципе к гомеопатии не имеют никакого отношения. Это шарики из сахарной пудры. Так что драматург ничего не заметил.

– Я вообще считаю, – фыркнул Луньков, – что гомеопатию замечают только те, кто очень хочет ее замечать. И им подсунуть можно любую ерунду.

– Отчего же, многим помогает… – попыталась заступиться Вера, которая сроду никакой гомеопатией не пользовалась.

– Ну да, как говорит моя Лялечка, если обычные витамины принимать помаленьку, то ничего страшного не произойдет, а плацебо – вообще великая вещь. Вот ее пациентам периодически помогает. Но только после того, как Лялечка им что-то конкретно вправит, сложит, скрепит… и нормальные лекарства пропишет. А гомеопатия – исключительно для душевного успокоения.

Вера пожала плечами. Она действительно не имела никакого мнения на сей счет, но Лепешкин, судя по всему, мнение имел. А иначе зачем употреблял?

– Причем есть любопытная деталь, – продолжил Гаврилин. – На внутренней стороне пакетика я обнаружил очень слабые, но все же остатки какого-то другого вещества. Похоже, там изначально был другой препарат, но какой – определить не могу, нет нужной дозы для анализа. Если бы хоть какая-то крупинка раскрошилась, тогда – да. А так, могу лишь предположить: сначала в пакете действительно была гомеопатия, ее высыпали, а взамен насыпали сахарную пудру с ядом.

Лепешкин маялся гастритом, имел желудочные лекарства и пил гомеопатию… Сам купил или кто-то дал? Ну нет, купить – не получалось. Следователь не верила, что драматургу подсунули отраву в какой-нибудь гомеопатической аптеке. Но где он это все взял?

– Юрий Дмитриевич, вы предположили, что Лепешкин травился недели две-три. Правильно? – спросила она Лунькова.

– Правильно, но, скорее, не более двух недель, – подтвердил тот. – И по анализу крови, и по здравому смыслу выходит так.

– А по здравому смыслу – это как?

– Ну, я хоть и не спец в гомеопатии, да и моим пациентам это без надобности, – хмыкнул патологоанатом, – однако же кое-что соображаю. Судя по размеру упаковки, расчет там был на две недели. С приемом два раза в день. Потому как пакетик нашли, насколько я понял, в домашнем халате. Ну, значит, дома принимал только утром и вечером и, соответственно, дома и держал. А вообще я вам так скажу, Верочка Ивановна, что гомеопатия – это не Лялечкины пирожки. – Луньков цапнул очередной пирожок и откусил сразу половину. – Лялечкиных пирожков можно съесть много, но все равно предел есть. А гомеопатию потребляют хоть и малыми дозами, но почти до бесконечности. В общем, долго. А нашли-то у этого Лепешкина только один пакетик.

– Ну, использованный выбросил, – предположила Вера. – Что, он пустые пакетики хранить будет?

– Может, и не первую партию потребил, – согласился Луньков. – Только прежние крупинки были без яда. Это я гарантирую. Потому что, если бы не так, все бы с Лепешкиным вышло по-другому. Мужик он был почти абсолютно здоровый, если не считать гастрита. Вот гастритик имелся, однако не хронический, нет, скорее всего, в последнее время образовался. И – да, в острой форме. Я так понимаю, Верочка Ивановна, про гастрит многие знали?

– В театре заведующая кафе ему даже диетическую еду готовила. А в последние пару дней Лепешкин себя явно хуже чувствовал.

– Ну вот. Только, как я и говорил, от той дозы, которая изначально была в пакетике, он бы не умер. А вот от двух доз – не знаю, но вполне возможно. В любом случае в больницу бы загремел по полной.

– Н-да… Если Лепешкин начал принимать яд полмесяца назад, значит, он вряд ли привез свою гомеопатию из Москвы. К тому моменту он здесь уже неделю сидел, и даже если потреблял, то нечто вполне безобидное, – задумчиво произнесла Вера. – То есть концы надо искать у нас.

Ну да, концы… Или начала…

Лепешкин маялся желудком. Причем гастрит он заработал относительно недавно. Не исключено, на нервной почве. С чего бы возникла эта «почва»? Да с чего угодно. Может, даже с радости, что вдруг стал знаменитым и с деньгами: смог квартиру в Москве купить.

Лепешкин пользовался вполне стандартным набором лекарств. И вдруг начинает принимать гомеопатию. Опять-таки: с чего вдруг? Когда Гаврилин сообщил про яд, Грознова тут же позвонила Морковину, попросила посмотреть в компьютере и телефоне драматурга: не делал ли он в интернете соответствующие запросы. Морковин сказал, что нет. Значит, гомеопатию кто-то посоветовал. Мог ли Лепешкин купить сам? По идее – да. А практически – вряд ли. Никто не сумел бы поменять содержимое в пакетике, поскольку сам пакетик находился дома, а домой к Лепешкину до того трагического вечера никто не приходил.

И все-таки изначально в пакетике гомеопатическое средство было – Гаврилин нашел едва различимые следы. Значит, его кто-то купил. Но кто и где?

Задумавшись, Вера съела еще один пирожок и почти допила кофе.

– Вот что я тебе скажу, Верунчик, – подал голос Паша. – В таких упаковках и с надписями фломастером это как бы лекарство, скорее всего, делают в гомеопатических центрах. Так вот я решил тебе сделать доброе дело, исключительно по велению души: нашел адреса всех центров и пошарился по их сайтам. Подобных центров у нас в городе одиннадцать, семь обозначают препараты цифрами, из них четверо имеют упаковки с розовыми зажимами. Адреса и фото я тебе сейчас скину на телефон.

– Паша, ты – чудо! – в сердцах воскликнула Вера. – И чудо – пирожки вашей, Юрий Дмитриевич, жены, – поспешно добавила она.

– Я передам Лялечке, – удовлетворенно кивнул Луньков.

– А ты передай Морковину, что он мне должен. Я за него нашел всю информацию, – сказал Гаврилин.

Вера покинула экспертов сытая и озадаченная.

О гастрите Лепешкина знали в театре. По крайней мере те, с кем он общался, – весьма небольшой круг. Мог быть среди них отравитель? Теоретически – да. А практически?.. Искать сейчас среди них – все равно, что шарить в темноте. Значит, надо начать с другого конца: попытаться выяснить, в каком гомеопатическом центре покупали препарат с маркировкой «№ 8» хотя бы за последний месяц, а главное – кто покупал. Конечно, таких покупателей может оказаться много, да и никто их не обязан запоминать. Однако это все же не обычные аптеки, где люди идут потоком. Полицейские рейды тут не устроишь – гомеопаты перепугаются и уж точно ничего не вспомнят и не скажут. Тут надо попытаться хитростью. Как?.. Об этом следовало подумать.

Но сейчас предстояло позвонить Стрекаловой. Конечно, предположение, что именно она своим красивым почерком вносила правки в текст Лепешкина, могло оказаться ошибочным или из разряда несущественных деталей. Однако Гертруда Яковлевна почему-то сочла нужным это скрыть. А еще она скрыла историю с самой первой, крайне неудачной пьесой Лепешкина. Хотя, не исключено, действительно ничего об этом не знала.

Не бывает ненужной информации, а бывает информация невостребованная – в конце концов, Вера сама так постоянно говорила.

Стрекалова не сразу взяла трубку, а, когда откликнулась и услышала приветствие Веры и ее предложение встретиться, сразу сообщила:

– Я сейчас на маникюре, но через час буду дома.

В ее голосе не чувствовалось ни волнения, ни любопытства: с чего вдруг следователь снова проявила к ней интерес? И Вера подумала о двух, в общем-то никак не стыкующихся между собой, вещах. Забота о красоте ногтей в восемьдесят три года – это определенный показатель, что, впрочем, после первого знакомства не удивляло. А вот отсутствие даже малейшего беспокойства несколько озадачило. Общение со следователем мало кого оставляет равнодушным, а стремление пообщаться еще раз, когда, казалось бы, все уже выяснено, должно было вызвать хоть какие-то эмоции. Однако Гертруда Яковлевна восприняла это на редкость хладнокровно. Впрочем, она же объяснила, что давно научилась владеть собой. Старая критикесса привыкла все оценивать беспристрастным глазом и потому, наверное, столь авторитетна в своем деле.

Вера вернулась к себе на работу, захватила ксерокопии черновика и окончательного варианта пьесы и через час с небольшим вновь появилась на пороге дома Стрекаловой.

– Чай? Кофе? – предложила хозяйка, но Вера, еще не отошедшая от угощений экспертов, вежливо отказалась.

– Присаживайтесь, где вам удобно. – Гертруда Яковлевна махнула идеально наманикюренными пальцами в сторону гостиной.

На сей раз Вера выбрала стул за столом – исключительно из соображений куда более официального разговора. Стрекалова тоже опустилась на стул – вероятно, из соображений понимаемого ею приличия.

– Я вас спрашивала, Гертруда Яковлевна, консультировался ли Лепешкин с вами по поводу своих пьес, а вы сказали, типа, в общих чертах. Но вот… – И она положила на стол несколько листков с надписями, сделанными красивым почерком. – Это ведь ваши правки?

– С чего вы решили? – В светло-серых глазах наконец-то проклюнулось любопытство.

– Почерк красивый. У Лепешкина другой, почти каракули, как сейчас у многих, потому что привыкли к компьютеру. А красивый почерк сохранился в основном у тех, кто привык писать рукой, причем с давних времен, когда, я слышала, в школах еще были уроки чистописания. Я подумала, это мог быть только ваш почерк, и проверить это легко. Только с вами, его учителем, Лепешкин мог советоваться не вообще и в целом, а предварительно показывая всю пьесу. И вы внесли правки прямо на бумаге, а он их потом перенес в чистовой вариант. Но почему-то вы это от меня скрыли.

– Я не придала этому значение, – сказала Стрекалова. Вера покачала головой, и Гертруда Яковлевна продолжила: – Я действительно читала пьесы предварительно и давала свои советы. В том числе вносила некоторую редакторскую правку. Но я не хотела, чтобы кто-то знал о моем посильном участии. Во избежание кривотолков. И еще потому, что я уверена: пьеса не могла быть причиной убийства. Это ведь не какой-то тайный компромат.

– А зачем Кирилл хранил черновик?

– Понятия не имею. – Прозвучало это вполне искренне.

– В черновике пропала восемнадцатая страница. – Вера положила на стол ксерокопию из «беловика». – Вы не помните, что в черновике на ней могло быть написано?

Стрекалова взяла с журнального столика очки, водрузила на нос, внимательно принялась изучать восемнадцатую страницу.

– Ничего там не было, кроме текста, который здесь напечатан. Мне кажется, там вообще никаких правок не было…

«Чудеса чудесатые», – подумала Вера и спросила:

– А вы знали про самую первую пьесу Лепешкина, которая называлась «Ночь-полночь»? Он написал ее лет пять назад под псевдонимом Кир Лепешинский, отправил на конкурс, был сильно раскритикован и в результате отовсюду стер. По крайней мере ее следы обнаружить не удалось.

Гертруда Яковлевна помолчала, вздохнула:

– Знала. Но узнала, что называется, постфактум. Предварительно Кирилл мне ничего не показывал. Показал уже после, прислал по электронной почте. Я, конечно, предпочитаю писать от руки, но компьютером, – она усмехнулась, – владею. Правда, я ее потом тоже стерла.

«Если пришло по электронке, то вполне можно восстановить», – прикинула Вера и спросила:

– Это действительно была плохая пьеса?

Стрекалова опять вздохнула:

– Плохая. Кирилл вполне предусмотрительно написал ее под псевдонимом. Потому что потом он стал писать очень хорошие пьесы, и ту, неудачную, с его именем никто не связал. Удивительно, как вы-то это обнаружили?

– А часто случается, что человек вдруг буквально года за три из плохого драматурга превращается в отличного? – не стала хвастаться разведывательными достижениями собственного сына Вера.

– Редко. Но можно научиться. Если, конечно, человек изначально талантлив…

Вера покинула дом Стрекаловой с тем же ощущением, что и накануне: информация есть, а какое она имеет отношение к убийству – совершенно непонятно. Впрочем, все же одна любопытная деталь обнаружилась: по мнению Гертруды Яковлевны, на исчезнувшей восемнадцатой странице не было никаких правок. Однако же, по мнению эксперта Гаврилина, на ней было что-то написано…