«Дочь Ивана Грозного»

Глава 16

Вообще-то Роман хотел поехать в Боровушку на машине. Хорошая трасса, потом, правда, почти десять километров проселочной дороги, но погода в последние дни стояла сухая, так что явно не возникло бы никаких проблем. На машине получалось и быстрее, и удобнее. Но… Кирилл Лепешкин отправился на электричке, а посему и капитану Дорогину следовало двигаться тем же путем.

Спрашивается: чего драматурга понесло в деревню, причем полузаброшенную? Конечно, он пробирался туда не как партизан – Тимур Морковин без труда обнаружил в телефоне запросы и по поводу самой Боровушки, и расписание электричек, и уведомление от банка о проплате по карте билета (правда, только в один конец). Однако свой вояж Лепешкин запланировал на вторник, когда в театре выходной день и никто не обратит внимания на его отсутствие. Опять же мог попросить у директора машину, и тот наверняка бы дал, но нет – чуть свет потащился на электричке и потом еще топал два километра. Может, конечно, не хотел никого беспокоить, а может, не хотел, чтобы кто-то оказался в курсе.

Пассажиров в вагоне собралось немного, по виду в основном дачники. Зато в электричке, которая промчалась навстречу, людей было полно. Оно и понятно: ехали в город на работу.

Почти всю скамью напротив Романа заняла женщина лет шестидесяти пяти, похожая фигурой на борца, с широким лицом, на котором, однако, угадывалась былая миловидность. Рядом с собой она разместила две здоровущие сумки, привязанные к подставкам на колесах. По представлениям Романа, поднять их по ступенькам в электричку было не просто даже для такой мощной тетки.

Перед остановочной платформой «48-й километр» тетка принялась выталкивать в проход свои сумки, протискиваться между ними, пропихивать одну вперед, а другую подтаскивать сзади. В дверях тамбура она застряла, чертыхнулась, и тут Роман проявил мужское благородство.

– Давайте я вам помогу.

Тетка посмотрела внимательно и словно отмашку дала:

– А вот помоги, мил человек, благодарна буду.

Поезд остановился, Роман подхватил одну сумку и сволок ее (тяжеленную) на землю, после чего принял от тетки другую сумку (не менее тяжеленную), а следом и саму тетку, которую, конечно, на руках не вынес, но свою руку, на которую она оперлась, подал.

– Вот спасибо. – Широкая ладонь отерла лоб, пригладила полуседые волосы, собранные сзади в куцый узел. – Сейчас молодые редко помогут, – вздохнула тетка и, заметив, что Роман топчется на месте, озираясь, спросила почти как в старых сказках: – Куда ж ты, мил человек, путь держишь?

– В деревню Боровушка, – ответил мил человек. – Это ж вон туда, правильно? – И кивнул в сторону узкой тропки, спускающейся вниз.

– Правильно, – подтвердила тетка. – Если хочешь, идем со мной, я тоже туда.

«Удачно, – подумал Роман, – знакомство может оказаться полезным». И взялся за сумки. Но был оттеснен локтем со словами:

– Поделимся. Теперь-то легко будет. Чай, на колесах.

Катить поклажу действительно оказалось достаточно легко, и Дорогин стал прикидывать: как лучше начать разговор. Некую схему он составил заранее, хотя и понимал, что наверняка придется импровизировать. Однако разговор первой начала тетка.

– Я – Шульгина… Антонина Егоровна… Живу в Боровушке и там, можно сказать, за главную. А ты к нам по какой надобности?

– Меня зовут Роман Дорогин, я к вам по просьбе своего приятеля Кирилла, он к вам дней десять назад приезжал, вроде дом присматривал. Купить хотел. И где-то у вас папку с какими-то отчетами посеял. Сам-то на следующий день в командировку укатил, а меня попросил съездить, поискать. Папка-то никому не нужна, а ему восстанавливать бумаги – лишняя работа.

– А чего ж только через десять дней пожаловал? – поинтересовалась Антонина Егоровна.

– Не мог, занят был, – вроде как повинился Роман.

– А фотография приятеля имеется? Чтоб понять кто, что и где у нас бродил.

– Ну, конечно, имеется. – Дорогин достал телефон, показал фотографию вполне живого Лепешкина.

– А-а-а… понятно… – протянула Шульгина. – Ну, сейчас до дома доберемся, там и разберемся.

Тропинка скатилась от железнодорожного полотна вниз, в небольшую рощицу, а затем выкатилась прямо на поле – огромное, сплошь покрытое ржавчиной пожухлой травы.

– Здесь у нас травные места. Травы для скотины выращивали, – широко махнула рукой Антонина Егоровна. – Наш совхоз в ранешние времена в основном на животноводстве специализировался. А Боровушка наша была одним из отделений совхоза. Еще одно – в деревне Волнухи, в трех километрах от нас. А посреди – большой животноводческий комплекс. Так вот там почти все наши бабы и работали. А я зоотехником была, техникум, между прочим, закончила. Хороший был совхоз, крепкий. На центральной усадьбе и клуб имелся, и школа, и пусть маленькая, но больничка. Сейчас все ни то не сё. В девяностые-то мы в акционерное общество переделались, вроде как все хозяевами стали, да только где много хозяев, там пригляда нет. Ну, пока еще старый директор работал, держались мы, а как помер, так за три года все и развалилось, от нашего животноводческого комплекса даже целых стен не осталось, все лесом да бурьяном заросло. И каждый стал выживать сам по себе.

– Ну, город рядом, туда, наверное, на работу ездят, – предположил Роман.

– Это конечно, – согласилась Антонина Егоровна. – Город совсем пропасть не даст. Да только он же и отнимает. Молодежь-то из села давным-давно стала уезжать и только в гости возвращаться, а в последние годы… В Боровушке нашей было пятьдесят с лишним дворов, а теперь больше половины – одно название. Остались в основном пенсионеры, молодых вовсе нет. Мои дочка и сын тоже прочно в городе укрепились: оба по инженерной части. Вчера вон к ним поехала, всяких гостинцев с огорода повезла, а сейчас с города себе всякого разного накупила. Когда-то магазинчик у нас в Боровушке работал, да закрылся давно. Говорят, невыгодно. Правда, один коммерсант раз в неделю автолавку привозит. Ну, с самым необходимым: мукой, сахаром, молоком, сметаной, творогом…

Дорогин посмотрел удивленно: торговать молоком, сметаной и творогом для деревенских? Антонина Егоровна взгляд его перехватила, хмыкнула:

– А где всякую молочку взять, если коров уже никто у нас не держит? Корова – это большие хлопоты, это тебе не только за вымя дергать. Кур, гусей, кое-кто свиней держат, это да. Василич, сосед мой, даже кроликов разводит. Но коров – нет. Вот нам из городских магазинов и привозят. А огороды свои, овощи-ягоды да яблоки с вишнями имеем. Я ими своих деток периодически снабжаю.

– А чего ж вы на себе-то возите? – Дорогин неодобрительно посмотрел на тяжелые сумки, которые на колесах катились вполне легко.

– Обычно либо зять, либо сын на машине увозят-привозят, причем за то, что из города привозят, категорически денег с меня не берут. Да только у зятя машина сломалась, еще неделю в ремонте будет, а сын в командировку на месяц уехал, жена его машину не водит. Я, конечно, могла бы подождать, ну хоть зятя, да только помидоры переспеют, да у меня стиральный порошок закончился, ну и еще всякое надо. Говядинки, к примеру, прикупила четыре килограмма да сыра, да три палки копченой колбаски, очень я копченую колбасу жалую. Вот, сгрудила на эти тележки – ведь какое хорошее дело придумали, тележки эти, – и поехала. Вчера вечером в город, а сегодня с утра назад.

Поле резко закончилось, словно ножом отрезанное, и дорожка нырнула в лес – не слишком густой, хвойно-лиственный, зелено-желто-бордовый.

– Здесь хорошие грибы водятся, – сказала Антонина Егоровна. – Только год на год не приходится. Нынче вот пришлось. Я вчера пирогов напекла, по пирогам-то я большая мастерица, с капустой, с яблоками и как раз с грибами, своим отвезла, они мои пироги сильно любят. Ну и себе оставила, в холодильник положила. Ты вот, мил человек, у меня сейчас чаю с пирогами попьешь, я пироги в духовке разогрею, даже не заметишь, что не сейчас напекла. Это потому, что у меня свой, особый рецепт теста.

«Да-а-а, с этой словоохотливой Шульгиной я удачно познакомился. Во всех смыслах», – подумал Роман.

Дорожка вынырнула из леса и сразу превратилась в улицу, по которой запросто прошли бы в ряд четыре машины, а по обе стороны потянулись разнобойные дома. Одни – вполне справные, за крашенным штакетником, сквозь который проглядывали ухоженные участки. Другие (куда в большем числе) были либо так себе, либо уныло-брошенные, с облезлыми или вовсе завалившимися заборчиками, за которыми просматривались участки в той или иной мере запустения.

– Вот так и обитаем… – вздохнула Шульгина. – И сразу видно: кто за свою здесь жизнь держится, кто просто доживает, а кто и вовсе про эту жизнь забыл. – А мой дом вон там. – Она показала рукой на очень даже справный дом, пятый от леса, за свежеокрашенным зеленым забором. – И сама слежу, хотя уже десять лет без мужа вдовствую, и дети помогают.

Внутри все тоже было справно: чисто, добротно, с веселыми занавесочками, со старой, но крепкой мебелью – и при этом с современным телевизором, большим холодильником, электрической плитой и даже микроволновкой. По всему деревянному полу лежали разноцветные домотканые дорожки, и Роман прямо у двери принялся стягивать кроссовки. Антонина Егоровна тоже сняла обувь, сунула ноги в большие мохнатые тапки, спросила:

– А тебе-то обувку домашнюю дать?

– Ничего, я в носках, у вас тут везде застелено, пол не холодный, – отказался Дорогин.

– Ну, как знаешь, – не стала уговаривать хозяйка. – Вон, в том закутке можешь руки с дороги помыть, у меня нагреватель есть, так что и вода теплая, и туалет там есть, дети сделали, чтоб не на улицу бегать. А потом проходи в комнату, я чай сделаю, у меня чай хороший, да смородинового листа добавлю, и пироги принесу.

В закуток Антонина Егоровна прошла первой, Роман деликатно подождал в прихожей, затем тоже наведался, обнаружив кусок весьма недешевого туалетного мыла и красивое полотенце. Все это, совершенно очевидно, положили-повесили без всякой связи с нежданным гостем.

– Ты в комнату-то проходи, не стесняйся, я тут пока продукты в холодильнике разложу, – крикнула из кухни хозяйка.

– Спасибо! – отозвался Дорогин и прошел в комнату, где стоял большой стол, покрытый не обычной клеенкой, а тонкой моющейся скатертью с узорами по краям.

Шульгина, похоже, спорой оказалась, потому как долго ждать ее не пришлось – появилась с чайником и большой тарелкой с нарезанными горячими пирогами, начала выставлять чашки из сервиза: не бог весть какого изысканного, однако же явно предназначенного для особых случаев.

Капитан Дорогин, судя по всему, воспринимался именно таким особым случаем.

Чай оказался душистым, пироги – исключительно вкусными, и Роман, искренне выказав свою благодарность, решил, что пора приступить к делу. Однако к делу приступила Шульгина. Подперла кулаком щеку, уставилась на Дорогина с прищуром и произнесла с укоризной, впрочем, достаточно добродушной:

– Что ж ты, мил человек, врешь-то мне?

– В каком смысле? – растерялся Роман.

– Да я не про чай-пироги, – произнесла Антонина Егоровна снисходительно. – Я про то, что ты за папочкой своего приятеля пожаловал. Не было никакой папочки. И ты никакой тому парню не приятель. А как есть засланный из полиции.

Тут Роман вообще опешил. Всякое мог ожидать, но что его разведывательную операцию провалит, причем с самого начала, деревенская тетка – никак.

– Ты чего ж нас, деревенских, совсем за дураков держишь? – спросила Антонина Егоровна беззлобно. – Нет, конечно, дураков у нас, как петрушки по лету. Но и среди вас, городских, дураков, как укропа в базарный день. Однако ж вот лично я себя за дуру не держу. И как только ты мне фотографию того парня показал, да наплел, дескать, дом он тут присматривал, сразу поняла: врешь, аки сивый мерин.

– А поподробнее можно? – осторожно поинтересовался Роман, который никакой обиды, а тем паче – злости, у Шульгиной не заметил и которому очень стало любопытно: где он прокололся.

– Да запросто. Ну, во первых строках письма с чего ты взял, мил человек, что мы тут сидим сычами и знать не знаем, что вокруг творится? Да, в деревне нашей в основном старики живут, они без компьютеров обходятся, однако ж мобильные телефоны многие имеют. И у меня есть, дети подарили. – Шульгина залезла в карман и вытащила вполне современный смартфон. – И я через этот телефон очень даже слежу, о чем в интернете рассказывают. А рассказывали там, да фотографию показывали, что в нашем городе убили известного московского драматурга. Кириллом зовут, а фамилия… простая такая… ну точно, Лепешкин. А ты появляешься, тычешь мне его фото и говоришь, дескать, приятель в командировку уехал и все такое прочее.

Дорогин мысленно чертыхнулся. Вот ведь идиот! Ну ладно, он ничего не знает про деревню, но с чего решил, будто там все дремучие? Причем в деревне не где-то в глухой тайге, а под боком от города!

– Опять же наплел ты, что дом он тут якобы присматривал. Да на кой черт кому дом у нас? Я понимаю, по другую сторону железной дороги – там дачных кооперативов уйма, потому как там и леса больше, и река течет. А у нас? Я сразу сообразила: знать ты не знаешь, зачем москвич у нас объявился, но хочешь узнать. Так исподволь, исподтишка… Ну, значит, из полиции.

– А вдруг я преступник, который хочет следы подчистить? – подкинул версию Дорогин.

Шульгина посмотрела внимательно, головой покачала.

– Не-а… не преступник. Преступник бы не стал какой-то бабе просто так, без всякой выгоды, помогать тяжелые сумки тягать. Потому что преступники злые. А ты вот вызвался… хотя знать не знал, что я из Боровушки и пригодиться могу.

– То есть полицейские добрые? – усмехнулся Роман.

– Всяко лучше преступников, – последовал лишенный всякой иронии ответ.

Ну что ж, прикинул Дорогин, оно, наверное, к лучшему. Тетка совсем неглупая и преступников не любит, так что с ней можно напрямую говорить, а это куда легче. Все ж не артист он.

– Я действительно из полиции, капитан Роман Дорогин.

Шульгина одобрительно кивнула:

– Значит, с именем не соврал. И москвич тот имя прятать не стал, Кириллом назвался.

Антонина Егоровна вдруг сорвалась с места и скрылась в кухне, откуда через несколько минут появилась с выложенными на тарелке кружочками копченой колбасы.

– Что ж я тебя, мужика, совсем без мяса-то оставила! Ничего другого приготовленного с мясом у меня нет. Так что ешь вот. Кирилла того я тоже пирогами угощала.

– То есть вы с ним общались? – Не стал покушаться на дефицитную в деревне копченую колбасу Роман.

– А как же! Вот я-то с ним в первую голову и общалась. Его ко мне Василич привел, сосед мой, напротив через дом живет. Василич, Семен Васильевич Пономарев, – мужик хороший, только трезвым живет через день. Так вот тогда как раз был день, когда Василич в трезвости находился. Он Кирилла на улице встретил, тот шел, оглядывался, Василич спросил, дескать, ищет кого, а тот сказал будто он писатель, книгу пишет о полузаброшенных деревнях, вот нашу отыскал, хочет с кем-нибудь из старожилов побеседовать. Ну, Василич, ясно дело, на меня показал, типа я в деревне за главную, и в дом привел. И сам остался, потому как тоже старожил и вообще любопытный.

– И о чем Лепешкин выспрашивал?

– Так вот о жизни нашей и выспрашивал. Что, да как, да кто… Убедительно интересовался, хотя и не все понимал. Ну так городской, чего уж… – Шульгина помолчала, похоже, вспоминая беседу с драматургом, представившимся писателем, и продолжила: – А потом он попросил деревню ему показать. А это – пожалуйста. Пошли мы отсюда в дальний конец, он все рассматривал с интересом… У дома Пилипенко прямо ахать начал. Ну так как не ахать? Дом-то их – картинка! Весь в узорах деревянных, с фигурками всякими деревянными во дворе, даже калитка и та с выдумкой. У Татьяны и Виктора Пилипенко три сына, двое, младших, давно в городе осели, а старший, Николай, при родителях. Его в армию на срочную забирали, как помню, в июне. Так накануне большие проводины устроили, ну, как полагается. А парни-то молодые были, ушлые, не хватило им спиртного, решили на другую сторону железной дороги отправиться к дачникам, прикупить у кого запасливых. Ну, в общем, Николай под поезд и попал.

– Кошмар какой! – искренне ужаснулся Дорогин.

– Кошмар – не кошмар, а судьба, видать, пьяных-то бережет. Легко Николай отделался – только ногу потерял, прям до колена. Ну, ясно дело, в армию не взяли, да и в деревне без ноги не шибко-то работник. Но! Руки у парня оказались золотыми, особенно по плотницкому и всякому другому деревянному делу. В общем, вполне себе зарабатывает, к нему по дереву со всего района и даже из города обращаются, ну и у себя там красоту устроил. А какого спиртного с того дня в рот не берет, уж лет двадцать пять. В общем, Кирилл большой интерес проявил, с Николаем побеседовал да с его женой, тоже женщиной хорошей. А родителей дома не было, в город уезжали к младшим детям.

– И больше ни с кем Лепешкин не встречался? – уточнил Роман.

– Хотел еще с бабкой Анфисой, Анфисой Сидоровной Хвостовой, да не получилось.

– А почему так? И чем она его заинтересовала?

– Да поначалу ничем особенным, – махнула рукой Шульгина. – Просто, когда уж обратно ко мне подходили, он спросил: а это что за дом прямо на краю деревни у леса и вроде бы на отшибе? А я ему – на отшибе, потому что рядом участок со всеми постройками брошен лет тридцать назад, все в хлам превратилось, мы, кто по соседству, расчистили и картошку садим. А у бабки Анфисы, сказала я, судьба заковыристая. Ну, тут он и предложил, дескать, давайте зайдем. Зашли, а та нас на порог не пустила. В общем-то, я и не удивилась. Последние три года Анфиса совсем в сычиху превратилась, почти ни с кем не общается, спасибо, хоть здоровается. Да оно и понятно: горе такое…

– Какое горе? – насторожился Дорогин, прикинув, что, коли этой Хвостовой заинтересовался Лепешкин, пусть даже и чисто случайно, то все равно не стоит вниманием обходить.

– Ну-у-у… – тяжко вздохнула Антонина Егоровна. – Анфиса-то в нашей деревне с рождения, а ей, считай, уже восемьдесят. Справная такая была, я хорошо помню. Правда, овдовела рано, с дочкой малой, Катюшей, осталась. Одна поднимала, на медсестру выучила, та у нас в больничке на центральной усадьбе работала. Катюша замуж удачно вышла, не за нашего парня, в городе с солдатиком Юрой познакомилась, а тот, как отслужил, к нам перебрался, в шоферы пошел. Сынок у них Дениска родился, шустрый такой пацанчик, к технике тянулся, да не абы какой, а все больше к заворотистой. Компьютер и всякие интернеты самый первый освоил. Но все это было потом. А в пять лет остался он без матери – Катюша от рака в считанные месяцы сгорела. В общем, сирота… Но не бесхозный какой. И бабка, и отец о Дениске сильно заботились. Все о будущем его пеклись. А в деревне-то какое будущее? А чтобы парня в город отправить учиться и на ноги поставить, чтобы и в детстве не бедствовал, деньги хорошие нужны. Вот Юрий и завербовался на Север. Здесь Анфиса и за мамку, и за бабку, там отец – добытчик. Десять лет он на этом Севере горбатился, и слово дурного про него никто не скажет, вот те крест! – Антонина Егоровна размашисто перекрестилась и еще кулаком себя в грудь ударила. – Нужды Анфиса с внуком не знали. Юрий всегда был на связи, а приезжал только раз в год, когда отпуск давали – с сыном повидаться да по хозяйству помочь. В последний раз успел дом основательно подшаманить, дом теперь еще сто лет простоит в крепости.

– А что значит – в последний раз? – озадачился Роман.

– А то, что шестнадцать лет назад погиб Юрий, авария какая-то случилась, Дениске тогда пятнадцать исполнилось. В общем, горе горькое – мальчишка-подросток с одной бабкой остался. Но Анфиса-то характер имела! И внуку вразнос пойти не дала. Правда, когда он школу заканчивал – а ездить-то приходилось в райцентр, на электричке совсем ранней, – попал Дениска в заваруху, в драку какую-то коллективную. Всех их тогда еще в милицию забрали, большую разборку устроили, двоих-то сильно покалечили. Суд был, кого-то посадили, а Дениска условным сроком отделался. Но школу закончил хорошо и в институт поступил, на инженера, потом работать устроился в городе, разумеется. Бабку, однако, не забывал – навещал часто. Мечтал квартиру купить и ее к себе в город перевезти. В общем, намыкалась Анфиса, но в последние годы подуспокоилась. А тут – бац, беда, какую не ждали! Три года назад Дениска обворовал бизнесмена серьезного. Украл-то для бизнесмена сущие копейки – чуть больше ста тысяч, – но Дениску чуть ли не на следующий день взяли. Какую-то он глупость сотворил, что его сразу вычислили, ну так он ведь и не вор матерый. Бес попутал. В общем, с учетом его прежней судимости дали три года, знающие люди говорят, могли бы дать и меньше, но судья больно вредный попался, а на хорошего адвоката денег-то уже не было. Что от Юрия оставалось – на Денискину учебу и устройство потратили. Вот Анфиса с того времени вся в себя ушла, без посторонних свое горе переживала, а с чужаками, как Кирилл тот, и вовсе разговаривать не желала. Правда, в самое последнее время вроде как малость разморозилась. У Дениски срок заканчивается, ждет внука. Но чужой интерес ей все равно не надобен.

– Да-а-а… печально, – посочувствовал бабке вора капитан полиции и вернулся к убитому Лепешкину. – Ну а кем еще интересовался Кирилл? С кем-то еще общался?

– Да я ему про все рассказала, я ж про все и про всех знаю. Довольный он уехал. Денег мне предлагал, но только я отказалась – чай, не какая-то звездулька в телевизоре, которая за деньги душу выворачивает. Мне с умным внимательным человеком, с писателем к тому же, самой пообщаться – радость. Кто ж мог подумать, что его, который вовсе не книжки, а пьесы пишет, вскорости убьют… Хотя и для того, кто для театра пишет, наша жизнь может интересной показаться. Ведь правда?

– Правда, – подтвердил Роман, подумав, что вряд ли московского драматурга Лепешкина могла увлечь деревня. Для чего-то он конкретного наведывался в неприметную Боровушку.

Шульгина помолчала, повздыхала и спросила:

– А ты-то что здесь ищешь?

Дорогин пожал плечами:

– Точно не знаю. Просто собираю информацию. Как говорит одна умная женщина, из наших, не бывает лишней информации – бывает невостребованная.

– Ну-ну… – покивала Антонина Егоровна. – Вам там виднее.

На прощание Роман оставил свою визитку со словами:

– Спасибо вам большое, Антонина Егоровна. Если что-то интересное вспомните или узнаете, уж позвоните, пожалуйста.

– Непременно позвоню, – пообещала Шульгина.

– И самое главное – никому ни слова. Ни о нашем разговоре, ни о том, что я из полиции.

– Уж не сомневайся, – вновь пообещала Шульгина. – Чай, не дура. Хоть и деревенская.

По дороге на станцию (где и впрямь стояла лишь будочка с кассиршей, принимавшей только наличные) Роман позвонил Вере Грозновой. Рассказал о своей, с одной стороны, очень удачной, а, с другой, непонятной для дальнейшего расследования поездке, но в любом случае – любопытной, где были детали, которые нуждались в проверке. В ответ услышал, что у следователя тоже есть нечто весьма любопытное. В том числе намерение, за которое полковник Мирошниченко ей запросто оторвет голову.