«Дочь Ивана Грозного»

Глава 28

Общение с семейством Стрекаловой напомнило Вере спектакль, причем весьма бездарную смесь мелодрамы с триллером, где почти все себя проявили в разной степени неадекватности. Домработница Наталья вообще могла загрузить следователя Грознову новым уголовным делом, по меньшей мере о нанесении тяжких телесных повреждений, спасибо Дорогину, проявил себя как опытный оперативник, не дал совершиться преступлению. Или, по большому счету, справедливому возмездию. Правда, вряд ли Наталью ждало серьезное наказание – списали бы на состояние аффекта, что было истинной правдой.

А вот сама Стрекалова молодец! Роль величественной императрицы сыграла образцово.

Она наверняка обо всем догадалась без всяких экспертиз – методом простого вычисления: у кого был мотив, кто мог тайно проникнуть к ней в квартиру, кто был способен изготовить замену гомеопатии. И спокойствие Гертруды Яковлевны наверняка объяснялось тем, что невестка входила в круг близких людей исключительно в силу своего родства с внуком. Не более того. Вполне вероятно, Гертруда Яковлевна вообще не питала особо теплых чувств к Юлии, не случайно брошенное слово «идиотка» было полно не гнева, не страха, не обиды, а – презрения.

Следователь Грознова тоже все вычислила до того, как эксперт Гаврилин сравнил отпечатки пальцев, снятые с мультифор и взятые у Юлии. Два волоса натуральной блондинки указали. Домработница тоже была светловолосой, но крашеной. То, что следователь сказала про экспертизу ДНК, было чистой воды блефом, однако же сработало…

Вера пришла домой усталая и голодная.

– Приятно провела субботний день? – ехидно осведомился сын.

– По крайней мере, полезно, что не могу с уверенностью сказать про тебя, – огрызнулась мать.

– Ну, тогда ты заслужила мясо по-французски с запеченным картофелем. Свежие овощи прилагаются.

– Чего?! – опешила Вера, которая точно знала: в холодильнике стояли контейнер с двумя куриными бедрышками и кастрюля с супом на одну тарелку – все это предназначалось на прокорм Ярослава. Себе она собиралась сварить пельмени.

– Того! – ухмыльнулся сын. – Сам сделал! Только не надо восторгаться, это оказалось легче, чем я предполагал.

– Обалдеть! – поразилась Вера.

– Не надо обалдевать. Я решил освоить еще и кулинарию. Гений должен быть многогранен. В общем, прочитал тут про мясо по-французски, решил глянуть, что такое. Интернет в помощь. Ну… – Ярослав замялся, – стопроцентно интернету доверять нельзя, поэтому я позвонил бабе Саше и бабе Зине… Они внесли уточнения… И по картошке заодно. Я опробовал, думаю, эксперимент не плох.

Эксперимент оказался не просто неплохим, а почти замечательным. Вера подумала, что от сынка можно ждать всего на свете, в том числе перспективы стать шеф-поваром.

Она допивала чай, когда раздался звонок Ружецкой.

– Верочка, бога ради извините, уже поздно, но у нас крайне важная новость…

Новость оказалась по меньшей мере интригующей. А может, и действительно крайне важной.

– Верочка, мы с Фаней вызвали такси, если хотите, можем подъехать к вам и передать эту флэшку. Нам не трудно.

Из приличия, элементарного уважения к возрасту, Вере не следовало гонять до себя (пусть даже и на такси) немолодых дам, но она, уставшая и сытно наевшаяся, проявила малодушие, сказав, что будет благодарна.

Дамы не захотели проходить дальше порога, сославшись на ожидавшее их такси, вручили Вере полиэтиленовый мешочек с флэшкой и уточнением: руками ее никто не трогал, вытряхнули из вазочки на стол, а затем салфеткой стрясли в чистый мешок.

– Молодцы! – похвалила Вера, на что дамы отреагировали многозначительными улыбками: дескать, не темные, по поводу столь элементарных предосторожностей в курсе.

По-хорошему, с флэшкой для начала следовало бы поработать Гаврилину – на предмет определения отпечатков. Хотя одни там наверняка бы обнаружились: Лепешкина. Однако Вера в подобных предосторожностях разбиралась уж всяко не хуже актрис, а также в том, что к содержимому флэшки, вызывающему острый интерес, следует подойти предельно аккуратно. Лучше бы, конечно, дождаться завтрашнего дня и довериться Тимуру, но Вера рискнула довериться Ярославу.

Она надела резиновую перчатку, взяла флэшку за узкие бока и отправилась в комнату сына. Сама вставила флэшку в ноутбук и сказала:

– Я хочу знать, что здесь. Но я боюсь: вдруг там есть какая-то хитрость, попытаемся просто так открыть, и все сотрется. Сможешь выяснить?

– Ну, я, конечно, не твой Тимурчик, – хмыкнул Ярослав, – но тоже кое в чем петрю, так что попытаюсь предварительно провентилировать. – Защелкал клавишами, задвигал мышкой, вновь хмыкнул, причем с явным разочарованием: – Никаких хитростей, даже крошечных, тупо скачанный файл, причем один и звуковой. Запускаем?

– Естественно.

Вера пододвинула к столу крутящееся кресло, уселась поудобнее, словно приготовилась смотреть кино. Хотя смотреть было, разумеется, нечего, зато слушать…

Запись запустили явно не с самого начала. Но с самого начала стало ясно, что делал ее Лепешкин, поскольку сразу прозвучало: «Кирилл, важно ничего не перепутать…» Говорил мужчина хриплым, одышливым голосом, с явным трудом выдавливая из себя слова, и Вера сразу же подумала: Буров? Во время сердечного приступа, когда рядом с ним находился Кирилл?

«…Хвостов выходит в сентябре, вернется в Боровушку, к бабке… Денису больше некуда деваться… Проследи… там дом на самом краю деревни. Только бумагу, на которой я тебе код написал, береги. Без нее ты никто, Денис не скажет, где деньги запрятал, мы с ним уговорились… Я не знаю, куда он спрятал, а он не знает кода, а без кода все доллары в пепел превратятся… Хвостов мой почерк запомнил, к тому же я там особый знак сделал… он поймет… Деньги так поделите: четыреста пятьдесят тысяч Денису, я ему обещал. Пятьдесят тысяч – Славе Клюкину… он в такси работает… найдешь его… у меня в прихожей, в ящике, старая телефонная книжка, он там записан как Слава-таксист… Остаются пятьсот тысяч. Сто тысяч возьмешь себе. А четыреста передашь моей дочери Надежде, ее адрес возьмешь у Антонины Шульгиной… Только, Кирилл… – голос вдруг налился тяжестью, – не вздумай хитрить… я подстраховался… нехорошо будет…»

«Да вы что, Анатолий Тимофеевич!» – раздалось в ответ, и Вера сама себе кивнула: точно, Буров.

«Не обижайся… я так, на всякий случай… Если выкарабкаюсь, сам все сделаю, но тебя в обиде не оставлю… поделюсь из своей доли… А если нет…»

На этом запись оборвалась.

– Круто! – восхитился Ярослав. – Миллион долларов! Это из-за них твоего драматурга грохнули?

– Все, что слышал, – забудь! – приказала следователь Грознова.

– Само собой, – заверил сын.

Вера засунула флэшку обратно в пакет, ушла к себе в комнату, села в кресло и почувствовала, что вот как раз не чувствует усталости. Правильно говорят про второе дыхание – главное, чтобы стимул появился.

В общем и целом, она все вычислила правильно. Про деньги. Но с убийством Лепешкина ясности пока не было. Кроме одного: стрелки явно указывали на Гонтарева. Но стрелки к делу не пристегнешь.

Лепешкин подстраховался и с какого-то момента стал записывать на телефон разговор с Буровым – чтобы ничего не перепутать. Симфоническая музыка, загруженная у Кирилла в телефон, – способ полностью затереть инструкцию, которую он предварительно переписал на флэшку. Но почему за сутки до своей смерти он вдруг решил спрятать ее у Дмитраковой? Отчего именно у Дмитраковой – сейчас не столь важно, хотя, если всерьез покопаться, наверняка выяснится. Но кого или чего Лепешкин испугался? Если понадобится, придется восстанавливать весь тот день – каждый шаг Лепешкина. Муторное дело…

А вот запись на флэшке – это большая удача. Это не просто козырь – это козырный туз в разговоре с Денисом Хвостовым.

Да, поговорить с ним хотелось раньше. Только о чем – о своих умозаключениях? Так Хвостов бы пошел в несознанку – ведать ничего не ведает и к фантазиям следователя отношения не имеет. Никакого Бурова не знает, все было, как он с самого начала пел. Открытые двери, открытый сейф, сто двадцать тысяч рублей, за которые честно отмотал свой срок.

А вот любопытно: почему на УДО не подавал?

Вера накануне пообщалась с начальником колонии. Тот работал только два месяца, о Хвостове ничего особенного сообщить не мог, кроме того, что тот на следующей неделе освобождается. Свидания у него были только с бабушкой, она же передачи передавала, а больше никто Хвостовым не интересовался.

И вот теперь следователь знала, как и о чем говорить с Хвостовым.

С утра Вера отдала флэшку Гаврилину, который довольно быстро определил: отпечатки только Лепешкина и еще старые смазанные, наверняка продавца.

Выдала задание Дорогину выяснить с максимальными подробностями каждый шаг Лепешкина за сутки до его смерти и особенно в вечернее время.

Затем зашла к Мирошниченко, отчиталась о ситуации со Стрекаловой и о нежданном подарке из театра.

На сообщение о миллионе долларов начальник присвистнул:

– Экий куш чиновник упустил! И наши с таким кушем упустили.

На упоминание Клюкина кивнул:

– Бывший водитель Гонтарева, очевидно наводчиком был, за совсем не хилое вознаграждение, прямая стрелка на нашего бизнесмена. А самого Гонтарева не называл?

– Нет. Но запись ведь не с самого начала, – уточнила Вера. – И у меня копия есть, я на ней на всякий случай удалила упоминание Клюкина, оставила только про пятьдесят тысяч. – Она умолчала, что удалила не сама, Ярослава попросила.

– В любом случае у тебя появился аргумент для разговора с Хвостовым.

Вера видела его фотографию – вполне симпатичный парень, вовсе не похожий на дебила. Живьем он оказался не хуже. Снять робу да вывести в цивильное место – спокойно сойдет за технаря из приличной фирмы. И без зэковских (часто нарочитых) манер.

– У меня для тебя плохая новость, – сказала следователь.

Хвостов, спокойный и даже несколько расслабленный, испуганно встрепенулся:

– Что-то с бабушкой?!

– Нет, с ней все в порядке, ждет тебя, – успокоила Вера, и Хвостов совершенно явственно выдохнул.

– Зато умер Анатолий Тимофеевич Буров.

Денис очевидно был хорошим внуком, но артистом – плохим. Опять же эффект неожиданности, прыжок от успокоительной вести к обескураживающей. Лицо его дернулось, взгляд метнулся из стороны в сторону.

– А это кто? – спросил он, стараясь выглядеть удивленным.

– Я не собираюсь тратить время на игру «Я – не я, и хата не моя». Я предлагаю тебе кое-что послушать. – Вера выложила на стол диктофон и включила запись. Хвостов слушал сосредоточенно, вцепившись пальцами в колени. – Так вот, – Вера убрала диктофон в сумку, – Буров умер в июне. От инфаркта. Но перед этим успел дать соответствующие указания Кириллу Лепешкину, драматургу, своему на тот момент уже бывшему соседу, которого знал много лет. И написал код – на том, что оказалось под рукой, на странице пьесы. Написал для тебя, причем с каким-то секретиком, чтобы ты не сомневался. Лепешкин вообще-то жил в Москве. Но специально приехал в город, ждал твоего освобождения, даже в Боровушку съездил на разведку. И собирался явиться к тебе с кодом: ты ему – место, где деньги спрятал, а он тебе – код, который ящик откроет. Но!.. – Вера сделала выразительную паузу. – Несколько дней назад Лепешкина убили. Исключительно для того, чтобы выкрасть у него листок с кодом. И мы ищем не деньги, а убийцу. Но найти его сможем только через деньги. И через тебя.

Хвостов молчал, все также вцепившись в собственные колени. На следователя он не смотрел, вперившись куда-то в пол, словно на ущербном линолеуме пытался прочитать инструкцию для своих дальнейших действий.

– Гонтарев знает, что именно ты и Буров украли у него миллион долларов. Твои россказни об открытом сейфе его не интересовали. Он точно знал не только про тебя, но и про Бурова.

Хвостов вскинул глаза, в них отразилось искреннее изумление.

– Именно так, – подтвердила Вера. – У Гонтарева почти наверняка была скрытая видеокамера в кабинете. О ней просто никто не знал. Он увидел, как Буров вскрыл его сейф… ведь это сделал Буров, точно… и вычислил всю вашу схему с тайником и кодом. Потому что давно, в девяносто восьмом году, он уже пересекался с Буровым и с его схемой. Впрочем, эти детали тебя не касаются. А касается то, что ты глупо прокололся со ста двадцатью тысячами рублей, и тебя быстро закрыли. А без тебя Буров не мог найти схрон. Так что Виктор Иннокентьевич Гонтарев ждет не дождется, когда тебя выпустят на волю.

– То есть это он грохнул того… как его там… драматурга… и выкрал листок с кодом? – напрягся Хвостов.

– Вряд ли лично он. Но по его приказу. К тебе явятся с кодом, не скроют, что Буров умер, ты покажешь, где деньги спрятал, ну а потом…

– Уж больно на разводку похоже… вашу, начальница. – Хвостов вдруг ухмыльнулся. – Говорите, не деньги ищите, а сами… Если вы знаете, кто вашего драматурга на тот свет отправил, то чего тогда?

– Мы восстановили код по отпечатку. – Вера вытащила из сумки лист, помахала им в воздухе и засунула назад. – Мы подозреваем Гонтарева как заказчика убийства, но у нас нет доказательств, и мы не знаем, кто конкретно убил.

– А от меня вы чего хотите? – недоверчиво спросил Денис.

– Я хочу, чтобы ты рассказал, как было дело, и конкретно помог.

– А меня потом по новой статье упекут?

– Не упекут, – уверенно заявила следователь. – Во-первых, за кражу в доме Гонтарева ты уже отсидел. Во-вторых, о пропаже миллиона долларов Гонтарев не заявлял, так что этой кражи вроде как и не было. А в-третьих, я сейчас с тобой говорю без протокола. Но самое главное, Денис, у тебя другого варианта нет, если хочешь остаться живым. Одного претендента на деньги… Лепешкина то есть, убрали. Тебя тоже уберут. А тебе что дороже: кошелек или жизнь?

– Ладно, – процедил Хвостов, – и тут засада, и там капкан… Расскажу.

…Они познакомились случайно. В фирме Дениса сломалась кофемашина, и его отправили на первый этаж в мастерскую со словами, дескать, там работает мужик, Анатолий Тимофеевич, сильно не молодой, но сильно рукастый, вот к нему непосредственно и следует обратиться. Буров машину отремонтировал, а с тех пор, опять-таки случайно пересекаясь с Хвостовым, здоровался. Затем Денис явился к Бурову с вопросом: может ли тот реанимировать старый, еще советский проигрыватель, бабушка любит пластинки слушать. Мастер ответил, что надо посмотреть, а, посмотрев, привел бабушкино добро в полную годность. Нет, специально они не встречались, но периодически совпадали по месту и времени, и уже не просто здоровались, а даже малость общались. В основном обсуждали всякие технические моменты, в том числе новинки, – Буров оказался большим знатоком, чего Денис никак не ожидал: Анатолия Тимофеевича он воспринимал почти стариком.

Может, именно потому, что Буров мог оценить в полной мере достоинства и недостатки всякой техники, а может, оттого, что выращенный бабушкой Денис к старикам относился с доверием, рассказал однажды своему знакомцу о Викторе Иннокентьевиче Гонтареве. Вернее, о сигнализации в его доме, установленной фирмой Хвостова еще до прихода туда на работу самого Дениса, дорогущей, наикрутейшей и, как нередко в подобных случаях бывает, довольно капризной. В тот раз накосячили домочадцы Гонтарева, и Хвостова отправили ремонтировать. Бурову Денис рассказал об этом, что называется, к слову, с иронией, дескать, высокая цена еще не гарантия надежности, но у богатых свои причуды.

Денис, конечно же, мечтал о машине. Но у обычного инженера, снимающего к тому же жилье, денег таких не было. Хватило (с учетом одолженного) на мотоцикл – далеко не новый и, как быстро выяснилось, со своими проблемами. Можно было бы найти специализированное СТО, однако Хвостов решил обратиться к Бурову – на удачу, а вдруг?

Анатолий Тимофеевич возился все выходные и даже ночевать остался у Дениса. Тот предложил свой диван, а сам улегся на надувном матрасе. В те два дня они много говорили – обо всем, довольно откровенно, впрочем, рассказывал больше Денис, Буров в основном слушал, правда, поведал о своей дочке, которая много лет жила без него и перед которой виноват. Мотоцикл Буров сделал, а денег не взял. Сказал, есть у него одна идея, и Денис понадобится, причем с большой для себя пользой.

А где-то месяца через два Анатолий Тимофеевич вновь пришел к Хвостову домой, причем с разговором о Гонтареве, о котором высказался в том смысле, что это теперь он солидный бизнесмен, а когда-то обворовал завод, где Буров много лет работал. Впрочем, и сейчас не чист на руку, собирается в чью-то руку дать хорошую взятку аж в миллион долларов. И будет правильно, если никому он ничего не даст, а заберут эти деньги они вдвоем – Буров и Хвостов…

Вера приготовилась слушать про душевные терзания Дениса, почему-то была уверена, что он непременно посвятит ее в свои переживания, сомнения и причины, как дошел до жизни такой, однако Хвостов словно через забор перепрыгнул.

– На Гонтарева Бурову кто-то наводку кинул. Но Буров не сказал – кто. Только сказал, что тому полагаются пятьдесят кусков. Четыреста пятьдесят мне и пятьсот самому Тимофеичу. Мы несколько дней ждали, когда знак дадут. Тимофеич все заранее продумал, про дом и сейф Гонтарева выяснил, видимо, от того, кто наводку кинул. От меня нужен был мотоцикл. На нем по лесным дорогам хорошо добираться, на обычных-то камеры, засветиться могли. Я сначала к себе в Боровушку уехал, а оттуда к назначенному сроку по проселочным дорогам к коттеджу поехал, напрямки там километров пятнадцать. А километра за четыре, у заброшенной трансформаторной будки, Тимофеича подхватил, у него с собой сумка была, а в сумке ящик металлический, явно самопальный, но с кодовым замком. Ну и еще я должен был сигнализацию отключить, не всю полностью, если бы полностью, сигнал в охрану бы пошел, а только в отдельных местах. Я ж говорил, она у Гонтарева навороченная, а значит, всегда дыры можно найти. Ну я для страховки схему-то полностью изучил, она у нас в фирме хранится…

– А что, любой имеет доступ к схемам сигнализации? – усомнилась Вера.

– Ну-у… – неопределенно пожал плечами Хвостов, – если сильно постараться… опять же на схемах нет адресов, только цифры… А я ведь ездил на починку, со схемой работал…

– Ладно, дальше, – кивнула Вера.

– Ну, подъехали мы к участку Гонтарева, со стороны калитки, которая к лесу выходит. Я в кустах мотоцикл спрятал. Снял сигнализацию с калитки, Тимофеич в пару секунд замок вскрыл. Потом так же снял сигналку с двери, которая в подвал ведет, потом через подвал в дом прошли, на второй этаж, где кабинет Гонтарева. Тимофеич лихо замки вскрывал. Ну, ясно дело, все про этот дом знал. А вот с сейфом возился минут десять, правда, я не видел, что он делал, он от меня сейф спиной закрывал, но у него еще и сканер был. В общем, открыли сейф, а там доллары пачками в банковских упаковках и запаяны в полиэтиленовые пакеты. Десять пакетов по десять пачек в каждом. Тимофеич сказал, что в пачке десять тысяч, то есть ровно миллион. Я прямо обалдел – даже не представлял себе, как это выглядит. Тимофеич деньги в ящик сложил, дверцу защелкнул, ящик в сумку положил и мне нести дал. Сумка-то тяжелая была. Тимофеич первым стал выходить, а я… Ну, в общем, черт дернул: в сейфе еще рубли лежали, банковская пачка и россыпью. Я взял и быстро засунул себе за пазуху, а уже на улице, чувствую, выпадут, ну я и переложил в карман, у меня в куртке большой карман был, а в перчатках неудобно было быстро переложить, я перчатку снял, а вот одна купюра и выпала… Я в темноте не заметил. А на следующий день меня взяли… дурака.

– Действительно, дурак, – не стала спорить Вера. – У тебя в руках, считай, были четыреста пятьдесят тысяч долларов, целое состояние, а ты на сто двадцать тысяч рублей позарился.

– Состояние! – фыркнул Хвостов, причем с некоторой даже обидой. – Это знаете, как у голодной собаки перед носом куском мяса помахать и сказать, что она его получит через неделю. А есть-то сейчас хочется. Для меня сто двадцать тысяч рублей – это очень хорошие деньги. А свое состояние я должен был получить только через три года. Я три года отсидел здесь, – Денис кивнул на зарешеченное окно, – а мог горбатиться эти же три года на свободе. И ждать состояния.

– То есть? – не поняла следователь.

– А то и есть, что Тимофеич сказал: в течение трех лет к деньгам прикасаться нельзя. Эти деньги сильно искать будут, и, если мы хоть стольник потратим, можем запалиться. А через три года все рассосется. Но и тогда шиковать нельзя, осторожно пользоваться надо. Но ему-то хорошо было говорить, он деньги не для себя брал, для дочки. А мне для своей жизни… чтобы квартиру купить, бабушку в город перевезти, пожить по-людски…

– Значит, Буров придумал, как подстраховаться: ты деньги прячешь, а он ящик с кодом делает. И взять деньги вы сможете только вместе. Так?

– Так. А если я попробую ящик вскрыть, деньги сгорят, причем буквально. Тимофеич какую-то внутри хитрую штуку придумал, что открыть ящик можно, только код набрав.

– И ты ему поверил?

– А чего ж не поверить? Тимофеич мужик серьезный и осторожный. Он ведь даже по телефону со мной никогда не связывался. А если он дал мне деньги припрятать, то точно подстраховался.

– Разумно, – согласилась Вера. – И подстраховался на случай, если не сам к тебе с кодом явится?

– Ну да. Все-таки Тимофеич почти старый… заболеть мог… а вот вообще умер… Он сказал, чтобы доверял только тому, кто код его рукой написанный покажет. Заставил вызубрить, как он цифры пишет. Предупредил, что будут две «двойки», но у одной – хвостик с завитушкой, вроде как опознавательный знак. И предупредил, чтобы я чего дурного в голове своей не держал, потому что есть третий, который подстрахует. Наверное, это тот, которому пятьдесят тысяч баксов обещаны.

«Ну, с тем, который подстрахует, Буров и Хвостова, и Лепешкина явно развел, припугнул на всякий случай, но оба поверили», – подумала Вера, вслух же произнесла:

– Вот что, Денис, деньги ты все равно не получишь. Но пулю в лоб или нож в спину, или, как драматург Лепешкин, чем-нибудь тяжелым по голове – запросто. Поэтому должен нам помочь…

– Хотите меня живцом использовать? – скривился Хвостов.

– А у тебя другого варианта нет…

Уже прощаясь, Вера спросила:

– Ты почему на УДО не подавал?

Хвостов хмыкнул:

– А меня бывший начальник колонии предупредил, что никогда не подпишет. Прессовать он меня не прессовал, особо не зажимал, но… терпеть не мог.

– Почему?

Хвостов снова хмыкнул, причем весьма язвительно:

– Потому, что я не дурак. А дураки таких не любят.