«Дочь Ивана Грозного»

Глава 4

Михаил Семенович Дудник, которого в театре все называли Михал Семенычем, толстяк с обманчиво добродушным лицом и блестящей лысиной, начинавшейся прямо от широкого лба и упиравшейся сзади и по бокам в четкую подковку коротко стриженных жестких волос, в следующем году собирался отметить семидесятилетие. Однако ни он сам, ни кто-либо в ближнем и дальнем окружении даже не помышляли, чтобы юбиляр покинул пост руководителя театра.

Дудник был почти легендой. По-деловому жесткий, изворотливо хваткий, виртуозно хитрый и по-отечески заботливый, Михал Семеныч уже тридцать лет работал директором, превратив театр оперетты, переживавший в начале девяностых годов тяжелые времена, в разножанровый и очень успешный музыкально-драматический театр. Здесь сохранили старую добрую оперетту, дополнили ее современными мюзиклами, украсили драматическими постановками, где музыка исполняла функцию стилистического обрамления, – в общем, учли самые разные зрительские вкусы. Ну и актеров тоже стали приглашать соответствующих: с голосами, с пластикой, с драматическим талантом – то есть разносторонних.

В творческом плане одно лишь для директора оставалось незыблемым.

«У людей полно забот, проблем и даже трагедий, – говорил Дудник. – И вот они приходят в театр, а там их вновь заставляют погружаться в мрак, горько переживать и даже страдать. Словно им в жизни всего этого мало! Так вот пусть другие театры выворачивают зрителям души, долбят их по мозгам, а мы будем доставлять им радость и вселять надежду! Во времена великой американской депрессии именно Голливуд нашел универсальную таблетку от боли – придумал обязательный хэппи-энд. И завоевал не только своих зрителей, но и весь мир!»

Мир – не мир, а местного зрителя театр своей нацеленностью на позитив завоевал. С приходом же пятнадцать лет назад на должность главного режиссера сорокатрехлетнего Антона Борисовича Волынцева и вовсе стал суперпопулярным. Как бы пафосно ни звучало, но директор и главный режиссер оказались просто созданными друг для друга. Хотя со стороны казались полной противоположностью.

Если Дудник был большим и грузным, то Волынцев – миниатюрным, изящным, похожим на веточку экзотического деревца. У него было тонкое, с тщательно выписанными чертами лицо и красивые волосы, ниспадающие на плечи густым серебряным шелком.

Если Дудник даже в гневе старался соблюдать выдержку, то Волынцев в течение минуты мог сменить восторг на ярость и наоборот. Волынцев был немного деспотом, немного истериком (что, впрочем, объединяло его с целым рядом других режиссеров), однако актеры относились к нему с пониманием и в общем-то тепло – ценили его талант и в целом незлобивый характер.

Если Дудник умел видеть на насколько шагов вперед и оценивать ситуацию в комплексе, то глаз Волынцева «стрелял» с некой хаотичностью, но нередко подмечал детали, на которые никто внимания не обращал.

Если Дудник твердо опирался ногами в землю, то Дудник витал в облаках своих фантазий.

Иными словами, они настолько отличались друг от друга, что в результате создавали гармонию.

Известие об убийстве Кирилла Лепешкина вызвало у Дудника и Волынцева исключительно дружную реакцию – изумление. При этом они выказали полную готовность помочь следствию, правда, без ясного понимания – каким образом.

Вообще-то они несколько иначе представляли себе следователя по особо важным делам – он им виделся серьезным мужчиной средних лет. А тут явилась молодая барышня, вполне фигуристая, сероглазая, с ярко-каштановыми густо-волнистыми волосами. На человека в погонах (которых, впрочем, на ней и не было, поскольку и мундира не было тоже) она совсем не походила – а на актрису вполне.

Дудник вышел из-за стола, а Волынцев, почти полностью утопающий в большом «вольтеровском» кресле, слегка приподнялся и отвесил полупоклон.

– Вера Ивановна Грознова, – представилась барышня. – Наш разговор я буду записывать на диктофон, – не спросила, а проинформировала она.

– …Ивановна?! Грозная?! – никак не отреагировав на диктофон, вскричал Волынцев и буквально выпорхнул из кресла.

Дудник уставился на Веру озадаченно.

– Не ГрОзная, а ГрознОва, – привычно уточнила Вера.

– Михал Семеныч! Это какая-то мистика! – Волынцев тряхнул головой (серебристые волосы взметнулись, словно крылья) и взмахнул руками (узкие ладони с тонкими длинными пальцами заколыхались, как веера).

– Успокойся, Антон Борисович, – сказал Дудник, и Волынцев послушно исчез в своем «вольтеровском» убежище. – Присаживайтесь, Вера Ивановна, – предложил директор. – Мы сейчас вам кое-что объясним.

– Я вас внимательно случаю, – отозвалась Вера и улыбнулась.

Улыбка у нее была хорошая, искренне-доброжелательная – весьма удобная для доверительного разговора. Опытные директор и режиссер это оценили.

– Дело в том, – подарил ответную улыбку Дудник, – что мы сейчас репетируем пьесу Кирилла Лепешкина «Дочь Ивана Грозного». А вы – Вера Ивановна Грознова. Почти Грозная. Представляете, какое совпадение?

– Представляю, – согласилась Вера. – А разве у Грозного была дочь?

– Наверняка была! – не усомнился директор. – Он же все-таки царь! И многое что себе позволял! Поэтому какая-нибудь внебрачная дочь, а то и не одна, уж точно имелась.

– Да при чем здесь это?! – воскликнул Волынцев. – Пьеса ведь не конкретно о том Иване Грозном! Она не историческая! Она, если хотите, фантазия на тему! Понимаете?

– Не понимаю, – призналась Вера.

– Я сейчас вам объясню! – Волынцев вновь выпорхнул из кресла и принялся кружить по кабинету. – Конечно, объясню в общих чертах! Представьте, наши дни, и есть человек, который стоит во главе… некой корпорации. Что это за корпорация – не имеет значения. Но это нечто богатое и могущественное, и сам человек – богат и могущественен. А зовут его Иван Грозный! И он во многом по духу – тот самый Иван Грозный! И знает это! Но!.. – Волынцев неожиданно замер на месте, уставился Вере прямо в глаза и многозначительно ухмыльнулся. – У исторического Ивана Грозного официально не было дочери, да и сына не стало, а у этого Ивана Грозного дочь могла бы быть!

– Так она могла бы быть или действительно была?

– Вы, госпожа следователь, слишком прагматично мыслите, – досадливо вздохнул Волынцев. – А эта пьеса – фантазия! Автор не дает конкретного ответа, но предлагает вообразить: какой могла оказаться дочь у Ивана Грозного – единственное живое существо, которое дорого этому человеку. И как она могла повлиять, возможно изменить, своего отца. Так вот она могла быть светлой, нежной, возвышенной… и отец бы отдыхал с ней душой, его бы сердце смягчалось. А могла быть умной, серьезной, глубокой… и отец бы с ней интеллектуально обогащался, его разум становился бы более мудрым. Вот две возможные дочери, назовем их «лирическая» и «драматическая». Но обе – положительные персонажи, без примитивного «плохая» и «хорошая». Просто два варианта! Какой возобладает? Вот вопрос!

– Быть иль не быть – вот в чем вопрос… – пробормотала Вера.

– Если вы иронизируете, то совершенно напрасно, – обиженно фыркнул режиссер.

– Ни в коем случае! – заверила Вера.

– Ну ладно. – Антон Федорович милостиво махнул своей веероподобной рукой. – Тогда слушайте дальше. Но вот дочь влюбляется в обычного человека, Владимира. И какова будет реакция отца? Опять два варианта! Либо он, условно говоря, будет готов благословить эту любовь, либо будет готов ее разрушить! Лирическое и драматическое! Но каким станет финал?!. – Волынцев выдержал истинно театральную паузу и провозгласил: – А вот это до конца спектакля никто не узнает! Ни-кто! Даже я! Потому что все будет решать в самом конце колесо фортуны! Слепой жребий! Лотерея!

Режиссер смотрел торжествующе, следователь – недоуменно.

– Дело в том, – подал голос Дудник, – что в самом конце на сцену вынесут плотно закрытый со всех сторон барабан, типа того, в каких крутят всякие лотерейные штуковины…

– В нем будут два шара – белый и красный, – перебил Волынцев. – Мы приглашаем любого желающего из зрительного зала – любого зрителя, совершенно произвольно! – тот крутит барабан и наугад вытаскивает шар. Вытащит белый – Иван Грозный благословит любовь, и в финале мы увидим лирическую героиню. Вытащит красный – Иван Грозный разрушит любовь, и в финале мы увидим драматическую героиню. И сам Иван Грозный в финале тоже будет разным, хотя играет его один актер. А вот дочерей сыграют две актрисы.

– Это, конечно, несколько нарушает генеральную концепцию нашего театра, – заметил директор, – у нас всегда должен быть хэппи-энд, но… в конце концов, здесь все во власти зрителя. И сегодня может быть так, а завтра – эдак, а то, что в конечном счете все определит случайный зритель, без сомнения, привлечет публику.

– Оригинально, – оценила (правда, не слишком искренне) Вера. – И вот такую пьесу придумал Лепешкин?

– Такую концовку придумал я! – провозгласил Волынцев. – Но прелесть пьесы как раз в том, что она дает огромный простор для режиссерских фантазий! В ней нет жестких рамок, непоколебимых конструкций!.. Возьмем Шекспира! Как бы вы ни хотели осовременить «Отелло»…

– Стоп! – прервала Вера. – Оставим Шекспира. Меня сейчас интересует не он, а Лепешкин.

– Хорошо, – ничуть не обиделся за классика Волынцев, а Дудник согласно кивнул:

– Конечно-конечно, просто сами понимаете… Это ведь довольно символично: наша пьеса про дочь Ивана Грозного, а вы тоже Ивановна, только Грознова… И Антон Борисович хочет пояснить, что Кирилл Лепешкин написал очень интересную пьесу.

– И вообще, как я выяснила, он очень модный драматург, уж извините, была не в курсе… Мне бы поподробнее о нем узнать… пожалуйста.

И Вера подарила свой фирменный взгляд, где было чуть-чуть сожаления, чуть-чуть мольбы, чуть-чуть готовности принять помощь. Это часто срабатывало.

– Мы вам все расскажем, – проявил ответную готовность Дудник. – Кирилл Лепешкин выстрелил два года назад…

– В каком смысле – выстрелил? – не слишком, но все же насторожилась следователь.

– В том смысле, что два года назад появилась его первая пьеса, она была представлена на конкурсе современной драматургии – весьма престижном конкурсе! – и заняла первое место. Понимаете, первая пьеса совершенно неизвестного автора, и сразу первое место! Появились очень лестные рецензии, отмечались новизна, оригинальность… В общем, это сразу вызвало огромный интерес, о Кирилле сразу заговорили, и сразу несколько театров – в том числе очень известных, московских и питерских, – взяли пьесу к постановке. А где-то чуть больше года назад – новая пьеса. И снова большой успех!

– А пьеса, которую вы репетируете… она какая по счету? Первая или вторая?

– Она третья! – с явной гордостью сообщил Дудник. – Кирилл закончил ее где-то в начале мае. Мы узнали об этом первыми, по крайней мере, другие театры ничего не знали, и я тут же начал с Кириллом переговоры о первом показе…

– Минуточку, – остановила директора Вера. – Никто не знал, а откуда узнали вы?

– Счастливое стечение обстоятельств. Нам рассказал Дмитрий Лиханов, наш артист, он как раз и будет играть роль Владимира, возлюбленного дочери Ивана Грозного.

– А он откуда узнал?

– О-о-о… это тоже счастливое стечение обстоятельств! Ведь Кирилл Лепешкин наш, местный. Он только десять лет назад уехал в Москву, после смерти матери. Так вот с Дмитрием он вместе учился в нашей театральной академии. Только Дмитрий учился на актерском, а Кирилл – на театроведческом. Правда, на театроведческий был всего один набор, его делала Гертруда Яковлевна Стрекалова, очень известный, причем давно и не только у нас, театральный критик. С того времени Дмитрий и Кирилл знакомы. Но, насколько я понимаю, они в последние годы почти не общались, а в начале нынешнего года довольно случайно пересеклись в Москве, когда Дмитрий участвовал в съемках…

– О, да, в съемках! – неожиданно издал смешок, причем достаточно ехидный, Волынцев.

Вера посмотрела на него удивленно.

– Ну брось, Антон Борисович, – досадливо произнес директор. – Человек себя пробует… – И, обращаясь к Вере: – Дмитрий – хороший актер. Пусть не выдающийся, но хороший. Ты согласен, Антон Борисович?

– Не спорю, – все с той же ухмылкой подтвердил режиссер.

– Дмитрий мечтает о кино. Пытается участвовать в кастингах. Естественно, в Москве. Где еще? Вот знаю, свой нынешний отпуск он на кастинги потратил. И за последние годы поучаствовал в съемках нескольких сериалов.

Волынцев не просто ухмыльнулся – расхохотался:

– Да, принял участие аж в трех сериалах! Исключительно криминальных. Правда, его на первых же минутах убивали, но последний раз Дима продержался на экране в общей сложности аж шесть минут! Как режиссер свидетельствую: он прекрасно изображает мертвецов! Недаром его в театре прозвали «живой труп».

Дудник махнул рукой:

– Пусть он и «живой труп», однако полезный… В начале года в Москве Дмитрий три дня был на съемках и пересекся с Лепешкиным. Они пообщались, а в начале мая Кирилл позвонил Дмитрию и спросил: не знает ли он кого-то, кто хотел бы купить его квартиру. После смерти матери он ее так и не продал, а благодаря своим пьесам, смог решиться на собственное жилье в Москве и затеялся с продажей здесь. Дима обрадовался: он чуть больше года назад развелся с женой, они продали квартиру, причем, насколько знаю, весьма удачно, и Дмитрий подумывал о новой покупке. У Кирилла квартира пусть не большая, но двухкомнатная и в двадцати минутах ходьбы от театра. Дима решил, что это для него самое подходящее. И предложил все оформить в ближайшее время, однако Кирилл сказал, дескать, он заканчивает редактуру новой пьесы и сможет приехать только в июне. Ну вот Дмитрий сразу прибежал ко мне, а уж я… в общем, предпринял усилия…

– Чтобы Лепешкин дал вам почитать свою пьесу? – уточнила Вера.

Директор откинулся на спинку кресла, вытер ладонью абсолютно сухую лысину, произнес тоном человека, завершившего гигантскую работу:

– Получить пьесу для ознакомления – не проблема. Я уговорил Кирилла дать нашему театру право первого показа! Пер-во-го! Не москвичам, не питерцам, а именно нам!

– То есть ваш театр получил право первым эту пьесу поставить? – вновь уточнила Вера.

– Совершенно верно! И это очень важно для нашего театра! Вы же понимаете!

Дудник не ставил знак вопроса – он ставил восклицательный знак, нисколько, похоже, не сомневаясь, что следователь, конечно же, понимает всю значимость творческого первенства. Следователь кивнула.

– Да, пришлось уговаривать, – продолжил директор, – даже Стрекалову подключили, в конце концов, Лепешкин был ее любимым студентом, они по-прежнему общаются… В итоге все удалось! Наша премьера станет первой в стране. Никто до нас эту пьесу не получит, – с гордостью констатировал он.

– А теперь, после его смерти, ваше первенство не очевидно? – спросила Вера.

– Почему? – удивился Дудник. – Мы же договор подписали. Еще в июне. Деньги тогда же перечислили. Так что у нас все честь по чести. Все официально.

– То есть убивать драматурга ради того, чтобы отобрать ваше первенство, нет никакого смысла?

– Ну разумеется! – весьма выразительно фыркнул Волынцев. – Слава богу, Михал Семеныч свое дело знает. И спектакль выйдет в срок. Причем с еще большим успехом, потому что, – режиссер сочувственно искривил губы, – смерть драматурга, причем такого, – это грандиозная реклама!

– Антон Борисович… – укоризненно произнес директор, и Волынцев тут же всполошился:

– Но вы, госпожа следователь, надеюсь, не думаете, что кто-то из нас убил Кирилла ради рекламы?

Вопрос повис в воздухе, и госпожа следователь решила на него никак не отвечать, задав свой вопрос:

– Вы, Михаил Семенович, сказали, что подписали договор в июне. То есть тогда, когда Лепешкин прилетел в город продавать квартиру?

– Совершенно верно, – подтвердил Дудник. – Кирилл здесь был примерно неделю.

– Я пока не знаю, для чего это будет полезным, но для полноты картины было бы интересно узнать: что он здесь все это время делал? Вы не в курсе?

– В общем и целом, в курсе, – сказал директор. – Он прилетел в город в праздник, значит, двенадцатого июня. Два дня он и Дима занимались оформлением квартиры. Я это хорошо помню, потому что, признаюсь честно, нервничал. Мало ли о чем мы договорились устно? Пока документ не подписан, ни в чем нельзя быть уверенным. Но мы подписали договор пятнадцатого. Это совершенно точно, могу договор показать.

– А затем это отметили, пообедав в ресторане втроем, – добавил Волынцев.

– Именно так. Потом Кирилл занимался бытовыми вопросами – что-то собирал в квартире, отправлял в Москву… А двадцатого поздно вечером он улетел.

– Вы так хорошо помните, когда точно он улетел? – несколько удивилась такой памятливости Вера.

– Ну естественно! Двадцатого июня мы закрывали сезон, давали последний спектакль, ну а потом устроили небольшой банкет. Кирилл был приглашен, потом моя машина увезла его в аэропорт. Причем с утра я послал водителя, он забрал у Кирилла чемодан, Кирилл почти до конца оставался в своей квартире, а к спектаклю обещал прийти своим ходом вместе с Лихановым, он ему ключи передавал. Сказал, что машина ему не нужна, у него с собой только легкая дорожная сумка.

– Между прочим, Дмитрий играл в последнем спектакле и примчался – вот именно, примчался! – за двадцать минут до начала! – недовольно вставил Волынцев. – Хорошо, что играли современную пьесу, ни особого грима, ни особой одежды не надо было.

– А Кирилл уже почти перед началом спектакля позвонил и сказал, что у него возникли срочные дела и он появится только ко второму действию, – вспомнил Дудник. – Да-да, появился уже в антракте. Потом побыл на банкете и уехал на моей машине в аэропорт.

– Кстати, вы не обратили внимания, у Лепешкина тогда, в июне, был с собой портфель? – поинтересовалась Вера.

– Портфель?.. Это с которым он сейчас ходил?

Директор и режиссер переглянулись, совершенно очевидно задумались.

– Нет, – покачал головой Дудник, – в июне портфеля я у него не помню. Экземпляр договора Кирилла, когда его подписали, я положил в мультифору, еще предложил дать папку, но Кирилл отказался, сложил в четыре раза и засунул в барсетку. Да, вот это я помню… барсетка была, а портфель… нет, не видел.

– Ну конечно же! – всплеснул руками Волынцев. – Вспомнил! Был у Лепешкина портфель на банкете! В последний вечер! Да-да! Он у него на длинной ручке на плече висел.

– Возможно, возможно… Чемодан стоял в моем кабинете, туда же занесли дорожную сумку, а портфель… Я просто не заметил… – отреагировал директор и вдруг с любопытством уставился на Веру: – А почему вас вдруг заинтересовал этот портфель?

– Ну-у-у… так… – не стала ничего объяснять следователь.

– А вот в свой приезд в августе Лепешкин постоянно таскал с собой портфель! Хотя портмоне, телефон, ключи носил в карманах. У него была такая красивая жилетка с карманами, – сообщил Дудник. – Я ему говорил: Кирилл, оставьте портфель в моем кабинете, у меня все запирается. А он мне: дескать, как женщины не расстаются с сумочками, так и он привык к портфелю.

– Это точно, – подтвердил Волынцев. – Из рук не выпускал.

– А вы случайно не видели, что лежало в этом портфеле? – спросила Вера.

– Я не видел, – твердо ответил директор. – При мне он его не открывал. Но совершенно очевидно, он не был чем-то особо набит, да и вообще по виду был легкий.

– А при мне открывал. Несколько раз, – заявил режиссер. – Я, конечно, внутрь не заглядывал, но оттуда он доставал папку с пьесой. Периодически что-то с текстом сверял.

– Ладно, оставим портфель, – то ли своим собеседникам, то ли самой себе предложила Вера. – Объясните: зачем Лепешкин появился в городе три недели назад?

– Все просто. После летних гастролей и отпусков мы приступили к репетициям пьесы, и драматург захотел поприсутствовать. Разумеется, драматурги совсем не обязательно присутствуют, если сразу в нескольких театрах ставят, то не набегаешься, но если хочется… Почему бы и нет? Кирилл сидел на всех репетициях, однако вел себя вполне деликатно. По крайней мере мне, – подчеркнул Волынцев, – указаний не давал. Так, иногда высказывал собственное мнение… не более того. А придуманный мной финал и вовсе счел исключительно удачным!

– Все еще проще, – хмыкнул Дудник. – Кирилл купил в Москве квартиру, затеял там ремонт, ту, которую снимал, сдал и решил: почему бы не переждать в родном городе, тем более что его пьесу начинают репетировать? Он мне позвонил, поинтересовался, не помогу ли я ему на короткий срок снять жилье, а я ответил, что у театра есть служебная квартира, и пусть себе живет на здоровье. Честно говоря, мы все, – директор кивнул на режиссера, – были в этом очень заинтересованы.

– Естественно, – подтвердил Волынцев. – Нам было выгодно завязать с Кириллом тесные отношения. В расчете на будущее.

– А с кем у Лепешкина в принципе сложились за это время тесные отношения? – спросила Вера. – Ну, то есть с кем он больше всего общался?

Директор принялся поглаживать лысину, режиссер – накручивать прядь волос на палец. То есть задумались.

– Ну, днем он обычно всегда присутствовал на репетициях… – заговорил Волынцев, – потом обедал в нашем служебном кафе… Вечером, когда начали сезон, приходил на спектакли… Куда еще он мог ходить и с кем общаться, лично я понятия не имею… Но если брать только наш театр…

– Во-первых, Кирилл общался со мной и Антоном Борисовичем. Это естественно, – перебил Дудник. – Во-вторых, наверняка со своими соседками Мартой Мстиславовной Ружецкой, нашим педагогом по вокалу, и Фаиной Григорьевной Панюшкиной, заведующей нашим музеем. Вы, конечно же, с ними знакомы, они ведь нашли Кирилла…

– Знакома, – подтвердила следователь.

– В-третьих, с Валентиной Кузьминичной Харитоновой. Она заведует нашим служебным кафе. Для зрителей кафе у нас на аутсорсинге, а свое у себя оставили. Валентина нашим пропитанием занимается лет двадцать, замечательная женщина. Так вот она Кирилла специально диетическим подкармливала.

– Почему диетическим? – не поняла Вера.

– Так у него же гастрит. У меня вот тоже гастрит, – директор похлопал себя по объемному животу, – но я-то что… а Кирилл еще совсем молодой. Ну, Валентина его под заботу свою взяла.

– И, разумеется, Лепешкин общался с теми, кто занят в спектакле в главных ролях, – подал голос Волынцев. – Прежде всего с Дмитрием Лихановым, это понятно. В некоторой степени с Александром Константиновичем Свитенко – Иваном Грозным. С Мариной Дмитраковой, она у нас «драматическая» дочь, и с Аллочкой Калинкиной – «лирической» дочерью.

– А почему Калинкина именно Аллочка?

– Ее все так у нас называют, – пожал плечами Волынцев.

– Да, и еще побеседуйте с Гертрудой Яковлевной Стрекаловой, я вам о ней говорил, – добавил Дудник. – Удивительная женщина!.. Некогда была очень известным театральным критиком. В нашем городе просто номер один. Но ее в свое время охотно публиковали и в Москве, в том числе в очень авторитетных журналах «Театральная жизнь» и «Театр». Ее имя даже занесено в Советскую театральную энциклопедию. Она и сейчас иногда пишет, правда, редко, и, естественно, уже никуда не выезжает, но тут ничего не поделаешь…

– А что изменилось? – заинтересовалась Вера.

– Возраст изменился. Три года назад мы ее поздравляли с восьмидесятилетием.

– Она такая старая?

– Что вы, что вы! – едва ли не ужаснулся Дудник. – Не вздумайте к ней отнестись как к старухе! Это совершенно не про нее!

– Ну надо же! – хмыкнула Вера и спросила: – Вы можете дать ее координаты?

– Конечно, – кивнул головой директор.

– А сами сообщить о смерти Лепешкина и о том, что я хочу с ней встретиться, можете?

Дудник тяжко вздохнул:

– Придется выполнить эту скорбную миссию. Провожу вас и позвоню. Или вы хотите, чтобы я это сделал при вас?

– Я не буду вам мешать выполнять скорбную миссию, – сказала Вера. – У меня вообще последний на данный момент вопрос: у Лепешкина были враги и кто, по вашему мнению, мог его убить?

Директор и режиссер уставились на нее с недоумением.

– Вы думаете, если бы мы хоть что-то могли предположить, мы бы вам не сказали? – ответил за обоих Дудник. – И вообще Кирилл был совершенно неконфликтным, даже милым человеком…