«Дочь Ивана Грозного»

Глава 14

Дорогин знал за своим приятелем Морковиным такую особенность – умение одновременно хвастаться и жаловаться. Хвастался он тем, что у всех нарасхват, жаловался на то же самое.

Тимур позвонил днем.

– Вчера начал заниматься этим Буровым, так ведь меня всего задергали, не дали нормально поработать. Вот только сейчас закончил, Грозновой звякнул.

«А передо мной ты чего отчитываешься?» – хотел спросить Роман, но не успел.

– Вера Ивановна к начальству неслась, вот теперь ответного звонка жду, – продолжил Морковин. – А тебя предупредить хочу: будь на низком старте, Грознова наверняка тебя затребует. С этим Буровым есть кое-что любопытное. Хотя и непонятно, какое это сегодня имеет значение. Скорее всего, никакое.

«Замечательно, – подумал Дорогин. – Кое-что любопытное… но к делу вряд ли имеет отношение… однако надлежит быть на низком старте».

Вообще-то он с утра намеревался поехать в Боровушку. Ехать туда все равно пришлось бы, а сегодня уж слишком погода располагала: тепло, сухо – чудесная золотая осень. Однако же вчера вечером Грознова притормозила: может, Морковин что-то важное про Бурова узнает или еще какая оперативная нужда возникнет, так что лучше с поездкой повременить. Почти весь день на нее запросто угробишь.

Первую половину дня Роман по большому счету балду гонял. Коллеги, как обычно, носились, а его, прикрепленного к Грозновой, никто не трогал. И он делал вид, будто тоже сильно занят, копаясь в компьютере и изучая со всех сторон Боровушку. К моменту, когда позвонил Морковин, он, казалось, знал эту деревню вдоль и поперек, причем с момента ее основания. Ничем деревня эта не была примечательна.

…Тимур оказался прав. Объявилась Грознова и велела отправляться к эксперту, который что-то интересное нарыл, и Роману лучше с самого начала быть в курсе.

– Ну, в общем я, Вера Ивановна, провел большую поисковую работу, потратил много времени и подготовил вам подробный отчет, – сообщил эксперт тоном человека, вручную перевернувшего гору.

– Потрясающе! Неужели вы, почтеннейший, сделали это?! Огромное-преогромное вам спасибо! – восторженно воскликнула следователь по особо важным делам.

Капитан Дорогин поудобнее умостился на стуле в предвкушении представления. Все это он видел не в первый раз, конечно, с нюансами и различными сюжетными поворотами, при этом Морковин, как правило, придерживался одного амплуа, а Грознова любила примерить самые замысловатые образы. Впрочем, не только актерствуя перед экспертами, но и перед самыми разными людьми. Оригиналка, одним словом.

Оригиналка, однако, вдруг решила «опустить занавес».

– Тимур, полный отчет ты пришлешь мне на компьютер, но хотя бы основное можешь сказать? Чтобы время сэкономить? – спросила она уже без всяких подколов, совершенно серьезно.

– Запросто, – тут же переориентировался Морковин. – Анатолий Тимофеевич Буров умер двадцатого июня сего года в возрасте семидесяти двух лет. От обширного инфаркта. По месту регистрации, в однокомнатной квартире, проживал с восемьдесят шестого года, когда дом был построен. Проживал всегда один, по крайней мере данных, что там еще кто-то был прописан, нет. Нет также никаких сведений о родственниках. Женат никогда не был, детей, по крайней мере официально, не имеет.

– А кому, интересно, достанется квартира? – подал голос Дорогин. – Она хоть приватизирована?

– Очень разумный вопрос, – оценила Грознова.

– Приватизирована. Но кому достанется – непонятно. Возможно, есть завещание, но я, Вера Ивановна, в базы нотариусов не залезал. – Морковин посмотрел многозначительно. – Хотя я могу. Все завещания теперь в одной базе хранятся, не то что раньше.

– Если понадобится, – тоже посмотрела многозначительно Грознова, – сделаем все официально. А пока не вижу оснований. Лучше скажи: кто похоронами занимался?

– Не похоронами, а кремацией. Кремировали Бурова. Ячейка в колумбарии. Занималась Кривенко Ольга Михайловна, проживающая в соседней с Буровым квартире. Между прочим, проживающая там с того же восемьдесят шестого года. То есть знала она этого Бурова несколько десятков лет. С молодости, потому как сейчас ей шестьдесят девять годков. И наверняка знала мать Лепешкина, а также самого Лепешкина.

– Так может, на Кривенко и составлено завещание? – вновь подал голос Роман.

– Может, – согласилась Вера. – Вот ты к ней наведайся, пообщайся, глядишь, что-нибудь интересное разузнаешь, а прежде всего какие-нибудь подробности про самого Лепешкина. Тимур, ты номер ее телефона пробил?

– А как же! – Морковин глянул в монитор, быстро настрочил на бумажке цифры, протянул Дорогину. – Ну а всякие там подробности про Бурова вот тут, – он постучал пальцем по монитору, – в отчете.

– Но ты же сказал, есть что-то любопытное, – напомнила Вера.

Морковин ухмыльнулся:

– В нашей базе есть протокол допроса и пальчики Бурова. Правда, давнишних времен.

– Он привлекался? – мгновенно сделала стойку следователь.

– Ни в коем разе! Но там такая история… прямо для кино! Хорошо, то дело оцифровали, проблемы с доступом нет.

Роман, вознамерившийся покинуть кабинет эксперта, дабы сделать звонок Кривенко и, если повезет, тут же к ней отправиться, сунул бумажку с номером в карман и никуда двигаться не стал. История для кино – это было любопытно.

– Значит так, – с удовольствием начал Тимур, который всегда испытывал удовольствие, одаривая других ценной информацией. – Наш Анатолий Тимофеевич Буров много лет провел в почтовом ящике номер шестнадцать.

– Как это провел в почтовом ящике? В виде газеты, что ли? – воспринял как шутку Роман.

– Ну-у-у… ты темный! – хмыкнул Морковин. – Почтовыми ящиками в советское время называли оборонные предприятия. Причем совершенно официально. Ну, типа скрывали настоящее название, хотя все, кому надо да и не надо, его прекрасно знали. Так вот этим самым ящиком номер шестнадцать на самом деле был завод микроэлектроники, где славно трудился инженером Анатолий Тимофеевич Буров. Понятное дело, завод в девяностые годы стал акционерным обществом, основного производства там почти не осталось, но возникли всякие дочерние фирмы… в общем, как у многих. Так вот летом девяносто восьмого года, незадолго до дефолта, случилось там ЧП. Вскрыли сейф в кабинете замдиректора по коммерции и украли крупную сумму денег.

– Обычное дело! – хмыкнула Грознова, которая в те времена была еще совсем девочкой, однако правдивых историй и откровенных сказок про преступность девяностых наслышалась в неимоверных количествах.

– Да вот не совсем обычное, – хмыкнул в ответ Морковин. – Кабинет замдиректора находился на втором этаже, в крыле, где сидели сотрудники коммерческой службы, бухгалтерии и парочки технических подразделений. Чтобы попасть в это крыло, надо было пройти через охранника, который на входе за столом сидел, а дежурили там круглосуточно. Кабинеты замдиректора и бухгалтерии были под сигнализацией. Правда, никаких видеокамер не держали. А сейф был с какими-то современнейшими запорами, в общем, наикрутейший. К тому же после рабочего дня закрывались двери и на первом этаже, и в само крыло. Так вот в одну из ночей кто-то пробрался на второй этаж, отключил у замдиректора сигнализацию, вскрыл сейф и свалил с деньгами.

– А охрана?! Которая круглосуточная? – удивился Дорогин.

– Охранник спал. Его рано утром сменщик нашел, ели добудился. Ну, понятно, поднялся шум-гам, у охранника быстро взяли анализы, обнаружили мощную дозу снотворного. По горячим следам выяснили, как снотворное попало. Оказалось, охранник себе регулярно какие-то травы заваривал в термосе, а на ночь пил. Вот в термос и подсыпали. Стали разбираться – каким образом, и в общем-то предположение сделали. Днем-то в этом крыле народ работает, мимо охранника туда-сюда спокойно шныряет, кто-то дождался, пока охранник в туалет отлучится, и сыпанул в термос. Однако через пару дней деньги нашли. Вернее, то, что от них осталось. Вор по какой-то причине не забрал их сразу с собой, а припрятал в подвале здания. Завод-то не машиностроительный какой, высокотехнологичный, в одном большом корпусе располагался, вот в подвале и припрятал. Насколько я понял, нашли довольно случайно, но интересно другое. Обнаружили металлический ящик с кодовым замком, сразу заподозрили, что не просто так он старыми досками завален. Ну и на месте решили вскрыть. А чего не вскрыть – не сейф же мудреный? А когда выломать дверцу попытались, там внутри все полыхнуло. Причем так, что, когда открыли, только пару сильно обожженных купюр обнаружили и груду пепла.

– Я что-то такое видел в кино… про Каменскую. Там тоже в сейфе какие-то секретные документы спалили, но там надо было кнопку специальную нажать. А здесь, получается, наоборот: если специальные кнопки, то есть правильный код, не набрать, то большой привет? – заинтересовался Роман.

– Вот именно, – подтвердил Тимур. – Это был не просто вор, а с особыми мозгами и умениями. Потому что снять сигнализацию, вскрыть навороченный сейф, да еще и такую ловушку сделать…

– И этого вора не нашли?

– Висяк, – отмахнулся Морковин, причем так, что было понятно: с таким умельцем Тимур бы с интересом познакомился.

– А при чем здесь Буров? – спросила Вера.

А при том, что он в этом самом крыле работал. В техническом отделе. И еще в этом крыле человек сорок обитало. Их всех допрашивали и отпечатки брали, потому что в принципе любой из них мог охраннику снотворное подсыпать. Правда, вряд ли бухгалтер сумел бы навороченный сейф вскрыть… но мог подельника иметь со стороны. В общем, «дело» оказалось тухлым, но в архиве сохранилось в разделе учебных пособий.

– И это всё? – уточнила Вера.

– С Буровым – всё, – подтвердил Марат. – Хотя именно его и тех, кто техническую специальность имел, проверяли особо.

– Очень интересно. А главное – исключительно полезно в связи с убийством драматурга спустя двадцать с лишним лет! – весьма выразительно хмыкнула Грознова.

– Полезно или не полезно, вы уж сами, Вера Ивановна, разбирайтесь, – явно остался недовольным реакцией на «киношную историю» Морковин, – а только самовозгорающийся ящик – это интересно. И вообще, вы меня просили максимально полную информацию про Бурова найти, а вот это – самое интересное. Все остальное – ерунда. Сами отчет почитаете.

Из кабинета эксперта (причем отдельного, многие другие так не барствовали, но Морковин смог себе позволить) они вышли вдвоем, и Дорогин спросил:

– Ну и что дальше?

– Как что? – удивилась Грознова. – Созвонись и встреться с соседкой Бурова. А я загляну к Паше Гаврилину. Он нашел яд в тех шариках гомеопатических, которые ты обнаружил.

– Ни фига себе! – присвистнул Роман. – Сколько же там яда поместиться может? Конечно, в пакетике совсем ничего осталось, Лепешкин почти все потребил, но все равно… Правда, смотря какой яд…

– Типа крысиного.

Роман пожал плечами. Если бы это был какой-нибудь цианид, то и малой дозы хватило, правда, умер бы сразу. А вот так… постепенно… О крысином яде… или как он там по-научному называется, Гаврилин наверняка ввернет в отчете… Дорогин имел весьма смутное представление. И уж совсем не понимал, по крайней мере на данный момент: зачем человека тихо подтравливать, а затем убивать вазой по голове? Или это совершенно разные убийцы? По почерку совершенно разные. Но почему-то они «расписались» на одном и том же человеке.

Ольга Михайловна Кривенко совершенно не удивилась звонку капитана полиции.

– Вы, наверное, занимаетесь убийством Кирюши Лепешкина? Я по телевизору в новостях видела, ужас какой! Ну конечно, я Кирюшу с рождения знала, приезжайте, конечно!

Ольга Михайловна была немолодой полной женщиной с кудельками на голове и несоразмерно маленькими ручками, которые находились в беспрестанном движении, словно аккомпанировали произносимым ею словам. А слова она произносила, словно из водопроводного крана лила, – ровным потоком.

Первые минут сорок, причем не дожидаясь вопросов Дорогина, Ольга Михайловна рассказывала о Кирюше и его маме, очень милых людях, о том, что Кирюша, конечно, последние десять лет здесь не жил, но пускал квартирантов, тоже очень милых людей, а она, Ольга Михайловна, присматривала по-соседски, ей не сложно, потому как хорошие соседи – это большое дело, ценить надо. Ничего интересного, кроме общих слов, Роман не услышал и, сообразив, что у крана явно нет задвижки, решил перевести монолог в диалог.

– Ну а когда в июне Лепешкин здесь несколько дней жил, вы ничего особенного не заметили?

– Это когда он Димочке, тоже очень милому молодому человеку из театра, квартиру продал?

– Именно тогда.

Ольга Михайловна подумала, пожала плечами:

– Нет, ничего особенного… Ну да, Кирюша повзрослел, более солидным стал… но так ведь говорят, известным драматургом стал… однако ко мне со всем почтением и без всяких важностей. Мы с ним даже накануне отъезда посидели у меня, поговорили душевно, я пироги напекла, и Толю Бурова позвали, соседа нашего, тоже ведь Кирюшу с рождения знал… И ведь надо ж такой беде случиться, чтобы на следующий день умер Толя… от сердца… Хотя совсем не старый был…

Она с искренней печалью вздохнула, и Роман понял: вот самое время перейти к Бурову.

– Так вроде бы Кирилл Андреевич Анатолию Тимофеевичу и «скорую» вызывал? – бросил «пробный шар» Дорогин и тут ж сам на себя подосадовал: вот сейчас спросит, откуда он это знает, и придется выкручиваться, потому как особое откровение сейчас не к месту.

Однако Кривенко на подобную осведомленность внимания не обратила, головой покивала:

– Все верно. Меня-то в тот день в городе не было, я на дачу с утра уехала. А на следующий день мне сосед новый Димочка рассказал, что пришел у Кирюши ключи забирать, Кирюша напоследок к Толе заглянул, а у того сердечный приступ. Вот и вызвал «скорую». Димочка видел, как «скорая» приехала, но что там дальше было, не знал – в театр убежал. И только вечером в театре от Кирюши узнал, что Толю в больницу увезли. А я узнала, что он умер, в тот же вечер, когда с дачи вернулась. Мне из больницы позвонили.

– А почему вам? – спросил Роман.

– А кому же? – удивилась Ольга Михайловна. – У Толи же никого не было. Он в паспорте всегда записочку носил: если с ним что-то случится, позвонить, и телефон мой. Я вообще была его, если так можно выразиться, душеприказчиком. Он мне заранее все распоряжения оставил… прямо подробные… в том числе, чтобы в случае смерти его обязательно кремировали и урну в колумбарии поставили. Ячейку-то он заранее купил. И деньги на все приготовил, даже с лихвой, с указанием, чтобы оставшиеся я себе забрала. И все свои распоряжения Толя не просто устно дал, а у нотариуса заверил. Чтоб никаких вопросов и сомнений.

– Предусмотрительный… – оценил Дорогин.

– Ну-у-у!.. – уважительно протянула Кривенко. – Толя всегда таким был. Все заранее, все по полочкам, все четко… А в доме у него… И не скажешь, что одинокий мужчина жил. Все чисто, аккуратно, на своих местах. Я же его с восемьдесят шестого года знала, вот как в этот дом переехали. И Кирюшину маму, Таню, и Таниных родителей тоже. Дом-то от завода микроэлектроники, там и Толя, и Танин отец, и сама Таня, и мой муж работали. Вот квартиры и получили. Мы с мужем и дочкой, Таня с родителями двухкомнатные получили, а Толя – однокомнатную. Мы очень дружно жили, так, увы, соседи сейчас почти и не живут… Мы-то поначалу с мужем моим Сашей и с Таниными родителями надеялись, что у Тани с Толей как-нибудь сложится. Но – нет, хотя общались очень хорошо. А потом Таня в отпуск поехала, а приехала беременная. Кто отец – ни разу словом не обмолвилась. Но ей уж тридцать лет было, чего уж там. Ну а когда Кирюше шесть лет исполнилось, бабушка с дедом друг за другом умерли. А десять лет назад и сама Таня… А спустя три года и мой муж… Вот мы с Толей и остались здесь вдвоем… Правда, у меня-то дочка с семейством неподалеку живет, но вот на нашей лестничной площадке… Плохо без Толи, хороший был мужик, и руки золотые… Его на заводе очень ценили, даже когда от завода одни курьи ножки остались, Толю держали до последнего. А потом он почти до конца работал в мастерской, называется «Умелец», там всякие приборы чинят, и его там тоже ценили. У моего мужа Саши светлая была голова, вот ей богу, – живые пальчики Ольги Михайловны изобразили некое подобие креста, – но руки… гвоздь ровно забить не мог. А Толя… всегда помогал. И нам, и Лепешкиным…

Соседка вспоминала Бурова с теплотой, но без всякого «женского подтекста» – просто как близкого родственника. По крайней мере Роман именно так понял.

– А чего ж Буров один жизнь прожил? – спросил он.

Ольга Михайловна вздохнула:

– Не сложилось… У Толи и друзей-то, кроме нас, не было.

– И умер так внезапно…

Ольга Михайловна вновь вздохнула:

– Оно, конечно, внезапно. Только последние пару лет он сердцем начал маяться. А с другой стороны, в семьдесят лет чего ж не маяться? Но вот когда его первый раз прихватило, тут он и все распоряжения на крайний случай оставил и завещание написал.

«Ага! – мгновенно отреагировал Дорогин. – Значит, завещание есть?» И тут же в голове стало складываться…

Однокомнатная квартира – это, конечно, не дворец, но и не магнитик на холодильник. Опять же за свою одинокую работящую жизнь Буров мог всякое другое добро накопить. И все это завещал Лепешкину. А умирая, Кириллу завещание передал. И тот помчался покупать портфель, куда сложил ценный документ.

«Стоп!» – остановил сам себя Роман. – Ничего особо ценного в самой этой бумаге нет. Копия хранится у нотариуса, поэтому совершенно незачем постоянно таскать завещание с собой, незачем ради него вскрывать портфель, незачем убивать Лепешкина. За одним лишь исключением. Если кому-то это завещание надо было непременно прочитать. Но с другой стороны, прочитал – и что дальше? Убивать-то зачем, если Лепешкин еще не вступил в права наследования?

– Ну, коли Буров сделал вас душеприказчицей, то, может, знаете, на кого завещание составлено?

Ольга Михайловна сцепила руки в замок, словно пресекая их неподконтрольную подвижность, но при этом задвигала плечами.

– Знаю, – произнесла она после некоторой паузы.

– На Лепешкина? – напрямую спросил Роман.

– Не-е-ет… – последовал ответ.

– На вас? – догадался Дорогин.

Ольга Михайловна усмехнулась:

– Нет. На Пронькину Надежду Сергеевну.

– А это кто? – удивился Роман.

– Это его дочь.

– Дочь?! Так ведь он же был одинокий?

– Ну да, – подтвердила Ольга Михайловна. – Официально она ему никто. А по крови… В общем, когда Толя в армии на Дальнем Востоке служил, случился у него роман с одной девушкой. В общем, она забеременела, но Толя жениться не захотел. А вскоре демобилизовался и уехал. О дочке родившейся узнал от парня, который демобилизовался через год, но… молодой был, отмахнулся, решил, что впереди вся жизнь, не стоит былое ворошить. Тем более, сама мать никак Толю не ворошила. Отрезала острым ножом. А лет через тридцать Толя не то чтобы усовестился, скорее, опомнился: уже не мальчик, с семьей не сложилось… в общем, принялся искать дочку. Искал года два и нашел. Она давно на Сахалине осела, работает на рыбзаводе, муж, двое детей, а мать к тому времени полгода как померла. Конечно, поначалу сильно трудно все складывалось, да оно и понятно, но потом как-то более-менее наладилось. Не часто, но общаться стали. Сейчас же со связью всякой не проблема. А лет десять с небольшим назад… еще Таня Лепешкина была жива и Кирюша здесь был… Толя даже на Сахалин летал, с дочкой повидаться. Хотя сроду он никуда ездить не любил. Нам он тогда слова не сказал, зачем в такую даль отправился, но вернулся вроде довольный… как будто дело большое сделал. Мы с расспросами не приставали, уж потом узнали про дочку и поняли, что, видать, приняла она отца, хотя вряд ли уж прямо полюбила. Ну так чего ж надеяться после стольких лет?

– Значит, Буров два года назад составил завещание и поручение вам выдал? – уточнил Дорогин.

– И показал, где у него завещание, деньги и бумага с координатами дочки, – уточнила в свою очередь Ольга Михайловна. – Я Надежде на следующий день после смерти Толи позвонила. Она, конечно, прилететь не смогла, да и вряд ли особо хотела, но сказала, что готова деньги на хлопоты переслать. Я ей ответила, что не надо, Толя позаботился, на все оставил. Думала, Надежда спросит: как там с отцовским добром? Но она не спросила, и тогда я сама ей рассказала про завещание.

– Обрадовалась? – не усомнился Роман.

Ольга Михайловна пожала плечами, выписала руками в воздухе невнятный узор.

– Да как-то спокойно отнеслась… И к смерти отца, и к его наследству. Я ей: дескать, заявить о наследстве надо в течение шести месяцев. А она: вроде как узнает, можно ли дистанционно. А недели две назад позвонила сама и сообщила: в октябре ей отпуск дают, прилетит сюда. А я за квартирой присматриваю, вовремя за нее плачу, Толя на все деньги оставил, – добавила ответственная соседка. – А документы, если хотите, я вам покажу. – И, не дожидаясь ответа, исчезла в соседней комнате, откуда вернулась с папкой, в которой лежали документы.

Роман их читать не стал – просто сфотографировал.

– А что же с похоронами Кирюши? – спросила под конец Ольга Михайловна. – Ведь у него тоже никого из близких нет. Правда, есть двоюродная сестра, в Саратове живет, не знаю, общался ли с ней Кирюша… Но координаты у меня вроде бы должны быть, от Тани остались, я поищу… Конечно, координаты могли измениться, но вдруг…

– Вы поищите, пожалуйста, и вышлите мне на телефон, – попросил Дорогин. – А с похоронами пока не ясно, но, не сомневайтесь, театр все на себя возьмет. Когда ясность появится, я вам сообщу.

– Ой, спасибо, – отозвалась Ольга Михайловна. – А то ведь жалость какая, Кирюша в этот раз в городе три недели был, а мы даже не пообщались.

…У Кривенко Роман провел два с половиной часа. Отказавшись от гостеприимно предложенного обеда, выпил две большие чашки чая с тремя видами отменного варенья, узнал немало сугубо личных подробностей прежде всего из жизни Анатолия Тимофеевича Бурова, однако не выяснил ничего, чтобы имело хоть какое-то отношение к смерти драматурга Лепешкина.