«Дочь Ивана Грозного»

Глава 5

Покинув директора и главного режиссера, Вера первым делом позвонила Дорогину:

– Рома, отправляйся в театр, пообщайся с ближайшим окружением Лепешкина, я тебе скину данные. А я постараюсь встретиться с одной старушенцией, которую старушенцией называть никак нельзя, потому что она известная театральная критикесса. Она знает Лепешкина с юности. Его, естественно, юности, не своей.

Затем позвонила маме:

– Привет! Ты говорить можешь или у тебя очередной пациент?

– Привет! Мой очередной пациент только что меня покинул. Но достаточно здоровым, – отозвалась Александра Николаевна.

– А медсестра твоя рядом?

– Она меня тоже только что покинула. Но обещала вернуться.

– Отлично. Потому как чужие уши не нужны. У меня кое-какие вопросы к тебе имеются. Ты помнишь, у тебя на участке были Панюшкина и Ружецкая?

– Фаина Григорьевна? Марта Мстиславовна? Конечно, помню. В актерском доме живут. Я еще помню мужа Марты Мстиславовны, очень был приличным человеком. И сына ее помню, он давно у нас здесь, в Москве, и, кажется, весьма процветает. И маму Фаины Григорьевны помню. Она умерла лет семь-восемь назад, уже девяностолетие отметила. О-о-о!.. Какая портниха! Одна из лучших в городе! К ней было не протолкнуться, но Фаина Григорьевна мне дважды делала протекцию. Мое зеленое шерстяное платье и летнее голубое…

– Стоп! – перебила Вера. – А о них самих что скажешь?

– Ничего, кроме хорошего. Сами болели не часто, но у одной муж, у другой мама… В общем, периодически общалась. И всегда с удовольствием. Если на дом вызывали, то непременно старались чем-то угостить и вообще вели себя без актерских выкрутасов. А в их доме хватало таких, которые с выкрутасами. В общем, весьма интеллигентные и разумные женщины, хотя Фаина Григорьевна, конечно, более эмоциональная. А почему ты ими интересуешься?

– Потому, что убили их соседа по лестничной площадке. А я этим делом занимаюсь.

– Кошмар какой! – воскликнула Александра Николаевна, имея в виду не работу дочери, а само убийство. К работе дочери она успела привыкнуть. – И кто теперь сосед? Там раньше жил э-э-э… Брянский. Заслуженный артист, долгие годы работал в одном театре с Ружецкой и Панюшкиной… но он умер довольно давно, близких родственников не было и, если я не путаю, он завещал квартиру театру.

– Мама, у тебя потрясающая память! – оценила дочь.

– Я еще в том возрасте, когда это не комплимент, а констатация факта, – хмыкнула мать. – И кто же в квартире жил?

– Временно обитал драматург из Москвы. Приехал в музыкально-драматический театр. Его и убили.

– Кошмар! – повторила мать. – А при чем здесь Ружецкая с Панюшкиной? Надеюсь, ты их не подозреваешь?

– Не подозреваю. Но они драматурга и обнаружили.

– Уверена, в обморок не упали. Решительно вызвали полицию и предстали перед полицейскими во всеоружии – то есть при макияже и прическах.

– Совершенно точно. При полном марафете. Причем Панюшкина при этом марафете отправилась рано утром в поликлинику, а Ружецкую полицейским пришлось дожидаться, пока она наводила красоту.

– Молодцы, – с явным удовольствием констатировала Александра Николаевна.

Где-то вдали послышался весьма требовательный стук, и Александра Николаевна крикнула куда-то в сторону звука: «Минуточку», после чего произнесла в трубку:

– У меня пациент долбится, да и сестра сейчас придет, поэтому говори конкретно: что ты хочешь выяснить?

– Мне в театре могут понадобиться свои люди. Сама понимаешь, там без поводыря входов-выходов не найдешь. Так вот хочу тебя спросить: можно понадеяться на Ружецкую с Панюшкиной?

– Безусловно! – даже на секунду не задумалась мать. – Они всю жизнь в этом театре, знают всех и всё, как я тебе говорила, вполне разумные, к тому же весьма активные и приличные. И что для тебя немаловажно: они умеют держать язык за зубами. Был повод проверить.

«Какой повод?» – хотела спросить дочь, но ответить ей могли только короткие гудки.

После звонка маме Вера сделала звонок сыну:

– Тебе сегодня много уроков задали?

– Маменька, говори конкретно: чего тебе надобно? – отреагировал вопросом на вопрос Ярослав.

– Мне надобно, чтобы после того, как будут сделаны уроки, ты в интернете нарыл все, что касается драматурга Кирилла Андреевича Лепешкина.

– Это того, которого сегодня грохнули? – заинтересовался сын.

– А ты уже знаешь?

– Маменька, я же тебе еще утром говорил: интернет такое не утаит. Тебя поэтому твой начальничек законного отгула лишил?

– Поэтому. Так ты пороешься?

– Ну куда ж я денусь… – лицемерно вздохнул Ярослав. – Тебе, конечно же, не хочется ваших сотрудников загружать сбором досье на убиенного, у тебя же на это есть сын безотказный.

– Ну вот что, безотказный, – строго (впрочем, тоже лицемерно) сказала мать, – у наших сотрудников полно других дел. А тебе только развлечение.

– А ты не нарушаешь тайну следствия? – ехидно осведомился сын.

– Никак нет, – язвительно ответила мать. – Во-первых, о смерти Лепешкина знает уже куча народа. А во-вторых, я тебя прошу изучить открытые источники. Задание понято?

– Принято.

И Ярослав отключился.

Вера посмотрела на часы. Прикинула, что Дудник, пожалуй, связался, как и обещал, со Стрекаловой и обо всем ей сообщил. Вера, конечно, не любила быть вестником печального, но порой приходилось, и ничего, справлялась, однако же, если есть возможность переложить тяжкое бремя на кого-то другого, то грех не воспользоваться. Тем паче (в этом Вера нисколько не сомневалась) Михал Семеныч гораздо лучше справится с тяжкой задачей. Все-таки старая женщина… хоть ее и нельзя называть старой.

Гертруда Яковлевна сказала:

– Приходите хоть сейчас. – И добавила: – Я все знаю от Миши Дудника. Это ужасно. Но я готова переговорить с вами.

Конечно, следовало бы заранее навести более подробные справки о Стрекаловой, дабы ясно понимать, с кем имеешь дело, однако не старая критикесса интересовала следователя Грознову, а драматург Лепешкин, и потому подробностями относительно собеседницы можно было пренебречь.

Стрекалова проживала в тихом центре в старом доме, который издавна называли генеральским. Его построили в начале пятидесятых годов именно для генералов, а также других больших начальников. То есть некогда это был элитный дом, со временем не утративший (несмотря на появление еще более элитных домов) своей привлекательности для любителей старины – пусть и не столь отдаленной. Квартира Стрекаловой (по крайней мере, прихожая и гостиная, которые успела рассмотреть Вера) тоже была из прежней жизни: просторная, со старой массивной мебелью, хрустальными люстрами, натуральным паркетом «в елочку» – в общем, солидная.

Охраны, однако, в подъезде не было, из чего Вера сделала вывод: содержать ее нынешним обитателям пятиэтажки (в большинстве своем уже не таким статусным и состоятельным), где на каждой площадке размещались всего три квартиры, явно дорого. Лифта тоже не было, и Вера отправилась на третий этаж пешком, прикинув, что старый советский стандарт (устанавливать лифты в домах не ниже шести этажей) – наверняка создает большие проблемы для старой женщины.

Стрекалову, однако, старухой (в привычном понимании) действительно назвать было сложно – как и предупреждал директор театра Дудник. Высокая, худая, с прямой спиной, с прозрачно-серыми глазами и тонкими, чуть заостренными чертами строгого (в данном случае – скорбного) лица, она, несмотря на естественную печать возраста, выглядела красивой. А особенно хороши были волосы – аккуратно стриженные, густые, серебристо-белые, какие бывают у некогда жгучих брюнеток. На ней были легкие синие брюки, элегантная голубая кофточка, кожаные домашние туфли на маленьком каблучке. В ушах и на руках с идеальным маникюром – жемчужный гарнитур. В общем, ухоженная женщина с отменным вкусом, привыкшая держать себя в надлежащем виде всегда и везде. Ну никак не старуха!

– Прошу вас, проходите в гостиную, – произнесла Стрекалова голосом, каким в советские времена дикторы центрального телевидения читали тексты в программе «Время». Правда, с интонацией некролога. – И не разувайтесь. На улице сухо, а ко мне дважды в неделю приходит женщина делать уборку. Все остальное я делаю сама.

– Извините, что тревожу вас по столь печальному поводу… Вы ведь знали Кирилла Лепешкина очень давно… – проявила вежливость Вера.

Гертруда Яковлевна вздохнула:

– Для меня «очень давно» – это по меньшей мере полвека. А Кирилла я знала восемнадцать лет. – И без паузы: – Что вы предпочитаете: чай или кофе?

– Пожалуй, чай, – слегка растерялась Вера, приготовившаяся начать с успокоительной беседы.

– Черный или зеленый?

– Мне лучше черный.

– А если я немного добавлю мелиссы, вы не возражаете? Вы знаете, что такое мелисса?

– Знаю, и с удовольствием.

– Прекрасно, – одобрила хозяйка и проследовала на кухню со словами: – Располагайтесь в гостиной, где вам удобно. Можете за столом, а можете за журнальным столиком в кресле.

Вера предпочла кресло. Оно тоже оказалось из старых, обтянутое темно-зеленой кожей, с широкими отполированными временем деревянными подлокотниками, не слишком мягкое и не особо твердое, а «само то». Окинула взором обстановку, прикинув, что, пожалуй, это единый гарнитур, выдержанный в зеленовато-коричневых тонах, вот только интересно: из какого дерева? Ну точно, что из натурального дерева и явно не из сосны.

Однако самым примечательным был висевший на стене большой портрет в тяжелой и тоже явно дорогой раме. С портрета на Веру взирал мужчина лет шестидесяти, не толстый, но массивный, с крупным лицом, аккуратно подстриженными волосами, в двубортном пиджаке. И его взгляд, и весь его облик олицетворяли спокойствие и уверенность. Вера подумала, что в советское время именно так писали портреты видных государственных деятелей.

– Рассматриваете портрет моего мужа?

Гертруда Яковлевна появилась с большим серебристым подносом, на котором стояли два чайника (с кипятком и заварочный), чашки с блюдцами, сахарница, вазочка с печеньем – и все из единого сервиза тонкого фарфора.

– Я вам помогу! – Вера решила, что поднос, пожалуй, тяжеловат для старой дамы, но та отмахнулась:

– Не стоит беспокоиться. Я не настолько слаба. – Поставила поднос на журнальный столик, разлила чай в чашки, величественно опустилась в соседнее кресло, кивнула на портрет: – Это действительно мой муж, Владлен Александрович Новиченко, был одарен собственным изображением на шестидесятилетний юбилей. На мой взгляд, получилось слишком официально, даже в некотором смысле пафосно, однако вполне соответствующе моему мужу.

– Ваш муж, вероятно, занимал высокий пост?.. – осторожно поинтересовалась Вера.

– Мой муж был крупным советским писателем, много лет возглавлял местное отделение Союза писателей, его хорошо знали в Москве, он состоял членом редколлегий ряда солидных литературных журналов… В общем, был номенклатурным человеком. Вы читали книги Владлена Новиченко?

– К сожалению, нет, – призналась Вера, которая даже не слышала такой фамилии. – Но… если вы рекомендуете… – добавила она из вежливости.

– Совершенно не рекомендую, – неожиданно заявила Стрекалова. – Владлен написал три романа, четыре повести, ряд рассказов, но сегодня это никто не будет читать.

– Да-а-а?.. – Подобная критичность вызвала недоумение.

Стрекалова усмехнулась – не разжимая губ, лишь вздернув и опустив их уголки.

– Владлен Александрович был из категории правильных советских писателей. Он имел прекрасное чутье, которое помогало ему писать именно о том, о чем нужно в данный момент писать. Начинал он с журналистов и был весьма талантливым очеркистом. Вот тут не отнимешь: он умел находить интересных людей и писать о них интересные очерки. Кстати, именно за серию очерков о целинниках… Вы, надеюсь, слышали об освоении целины?

Вера кивнула, и Гертруда Яковлевна кивнула тоже – словно учительница, которой ученик дал правильный ответ.

– Вы молоды, – сказала она, – а молодежь часто понятия не имеет о том, что в свое время знал каждый. Так вот именно за серию очерков о целинниках Владлена Александровича и приняли в Союз советских писателей. По тем временам это было примерно то же, что сейчас стать долларовым миллионером.

– Так хорошо платили?

– Если человек работал, а не как многие только болтал о своих творческих замыслах, и, соответственно, издавался, то – да, он имел хорошие деньги. Но дело не в деньгах – дело в возможностях. В советские времена главными были не деньги, а возможности. Вот эту квартиру, четырехкомнатную, которая сегодня, конечно, стоит больших денег, Владлену Александровичу выделили как председателю отделения Союза писателей.

Вера подумала, что жизненный путь мужа Стрекаловой, вероятно, достоин внимания, однако ее интересовал не писатель Новиченко, а драматург Лепешкин. Но она знала свою самую сильную для следователя сторону – умение общаться с людьми: разговаривать, выслушивать… Крупинки золота перемешаны с грудой пустой руды, тише едешь – дальше будешь…

– Очень интересно, – изобразила она на лице искреннее внимание.

– Именно о целинниках Владлен Александрович написал свой первый роман, – продолжила Стрекалова. – Попал в актуальную тему. Потом повесть об ученых… как раз тогда, когда интерес к науке был на самом пике. А еще роман о передовиках промышленного производства и повесть о техническом перевооружении села, а также повесть, самую последнюю, в конце восьмидесятых годов, при Горбачеве, о борьбе за перестройку и ускорение… В общем, вы понимаете: Владлен Александрович умел попасть в нужную точку, его охотно издавали, переиздавали, всячески привечали, награждали, продвигали. А если учесть, что, в отличие от многих, в том числе по-настоящему талантливых писателей, он был членом КПСС, человеком не пьющим, всегда и везде умеющим себя надлежащим образом вести… то, совершенно естественно, он имел почет, деньги и возможность приобретать соответствующие блага. Одна лишь проблема… – Гертруда Яковлевна вновь дернула губами, – и в прежние времена его литература была просто добротным ремесленничеством, а в нынешние его книги вообще никто не станет читать. К счастью, для него как писателя к счастью, Владлен Александрович до своего забвения – пять лет назад было его столетие, а никто и не вспомнил, – не дожил, умер в начале девяностого года. Во вполне еще не старом возрасте.

Стрекалова аккуратно отхлебнула чай, надкусила печенье, замолчала. Вера тоже отпила из своей чашки и тоже надкусила печенье (и то, и другое оказалось великолепным).

– Вы были намного младше своего мужа? – спросила исключительно для поддержания беседы.

– На двадцать два года. Меня сюда из Москвы после факультета журналистики распределили, вместе с тремя сокурсниками. Они-то положенный срок отработали и уехали. А я познакомилась с Владленом Александровичем… Ему уже сорок шесть лет исполнилось, он уже был признанным писателем… А я была красавицей, которая в него ну просто безумно влюбилась! Умница, видный мужчина, прекрасный человек, к тому же я тогда считала его очень талантливым!.. Он полюбил меня почти с первого взгляда… И даже, помнится, пошутил о созвучии наших имен…

– Это как? – На сей раз стало действительно интересно.

– Вы знаете, что означает имя Владлен? – И, не дожидаясь ответа, пояснила: – производное от Владимир Ленин. А я – Гертруда. Полагаете, это распространенное немецкое имя? Ничего подобного. Это производное от «героиня труда». В двадцатые – тридцатые годы подобные производные были очень популярны. У меня, например, был сокурсник, которого звали Ким. Коммунистический интернационал молодежи. Я родилась перед войной, конечно, если бы чуть позже, никто бы мне имя, похожее на немецкое, не дал, но… Можно было потом сменить, однако родители, да и сама, не стали. Имя дала бабушка, большевичка с дореволюционным стажем, она погибла в ленинградскую блокаду. – Стрекалова вновь замолчала, словно задумавшись, затем тряхнула головой и продолжила: – Я не уводила Владлена Александровича из семьи. Нет-нет! К моменту нашего знакомства он уже восемь лет был вдовцом, воспитывал четырнадцатилетнего сына Сережу. Мы с ним сразу подружились. Хороший был мальчик…

– Был? – уточнила Вера.

– Конечно, был. С того времени прошло почти шестьдесят лет. Теперь Сережа уже не мальчик, а дедушка, ему за семьдесят, у него сын Алексей и внучка Машенька. Своих детей у меня нет, но есть прекрасная семья. Благодаря Владлену Александровичу. Вообще благодаря ему я жила в любви, благополучии, занималась делом, которое меня очень увлекало… Смогла получить второе высшее образование – заочно окончила театроведческий факультет ГИТИСа…

– Я знаю, вы известный театральный критик. Ваше имя даже внесено в Советскую театральную энциклопедию, – продемонстрировала осведомленность следователь.

– Да, – спокойно подтвердила Стрекалова. – Я была достаточно известна. И не только в нашем городе. Мое мнение до сих пор кое-что значит, хотя теперь я редко публикуюсь и, увы, уже шесть лет никуда не езжу. После перелома бедра… А раньше… – она вздохнула, – я посещала все крупные театральные фестивали, я видела массу интереснейших спектаклей, я водила знакомства со многими талантливыми людьми…

Она резко поднялась, подошла к окну, повернувшись спиной к Вере. Солнце било лучами сквозь стекло, превратив пожилую даму в темный силуэт, чем-то напоминающий восклицательный знак. Стрекалова вдруг так же резко развернулась и произнесла с легкой снисходительностью:

– Вы проявили весьма похвальное умение поддерживать беседу. Хотя вам вряд ли было интересно.

– Мне было интересно, – сказала Вера.

– В связи с тем, что я давно знала Кирилла Лепешкина, – не спросила, а констатировала Гертруда Яковлевна, вернулась к креслу, медленно опустилась в него, долила чай в чашки. – Возможно, вы ожидали от меня особой эмоциональной реакции на его смерть. Но я всегда умела держать себя в руках, а слезы позволила себе в последний раз на похоронах своего мужа. Поэтому можете отринуть деликатность… весьма неожиданную для меня в восприятии людей вашей профессии… и задавать вопросы по делу.

Гертруда Яковлевна еще больше выпрямила и без того прямую не по возрасту спину, положила ладони на колени – ни дать ни взять образцовая гимназистка столетней давности, изготовившаяся к строгой беседе. С той лишь разницей, что давешние гимназистки не носили брюки.

– Вы знали Лепешкина почти с мальчиков. Что он из себя представлял? – понимая всю формальность вопроса, спросила Вера.

– Восемнадцать лет назад ректор нашей театральной академии предложил мне набрать небольшой курс театроведов. Пятнадцать человек. И даже выхлопотал пять бюджетных мест, – заговорила Стрекалова ровным спокойным голосом образцовой гимназистки. – Конкурс оказался достаточно большим, особенно, разумеется, на бюджетные места, и одно из них совершенно заслуженно получил Кирилл. Он был старательным мальчиком, что не часто встречается, когда у человека есть еще и талант. К сожалению, чаще всего – либо одно, либо другое. Все мои студенты весьма успешно окончили вуз, так или иначе связали свою жизнь с театром, в разных направлениях, в разных городах, а двое потом даже выучились на режиссеров. Но именно Кирилл был моим любимым учеником. Хороший театральный критик – это глубокие знания, тонкое восприятие, цепкий глаз, легкий стиль… В общем, целый набор определенных качеств. Кирилл всегда хотел быть свободным художником, считал, что только это позволяет критику иметь независимые суждения, а свобода дорого стоит. В данном случае – это необходимость довольствоваться скромными гонорарами, особенно для критика без достаточно наработанного имени. Конечно, в нашем городе несколько театров, но обрести имя можно только в Москве или в Петербурге. Поэтому именно я посоветовала Кириллу, когда у него умерла мама, перебраться в столицу.

– И он там наработал имя?

– В определенном смысле – да. По крайней мере, к его суждениям многие прислушиваются.

– И стал хорошо зарабатывать на наработанном имени?

Стрекалова неопределенно повела плечами:

– Вероятно, на жизнь хватало. Но уж точно, не барствовал. Впрочем, Кирилл к барствованию с детства был не привычен. Мама его одна растила, а мама, если мне не изменяет память, трудилась в библиотеке. Прилично зарабатывать Кирилл начал, когда вдруг стал писать пьесы, и эти пьесы стали охотно брать театры. Да, я в определенном смысле приложила руку к его популярности, – Гертруда Яковлевна тонко улыбнулась. – Его первая пьеса получила первое место на конкурсе современной драматургии, а я дополнительно привлекла внимание и к первой пьесе, и ко второй, написав рецензии на сайт «Современная драматургия». Вы вряд ли о нем слышали, но в профессиональных кругах он очень авторитетен. А у меня все-таки сохранился свой авторитет. В общем, к Кириллу пришло признание, причем на редкость быстро.

– То есть все десять лет, что Лепешкин жил в Москве, вы поддерживали отношения? – уточнила Вера.

– Ну-у-у… первые годы не слишком часто. Он ведь как уехал, так сюда ни разу не приезжал. Однако звонил несколько раз в год, на день рождения и на праздники обязательно. Правда, пару раз мы в Москве виделись, еще в те времена, когда я сама ездила. А вот когда Кирилл занялся драматургией, мы стали общаться чаще.

– Он с вами советовался по поводу своих пьес?

– В общих чертах… – Стрекалова вновь неопределенно повела плечами. – Но мнением моим интересовался.

– Михаил Семенович Дудник сказал, что Лепешкин дал право первого показа театру не без вашей помощи. Вы уговорили Лепешкина?

– Я порекомендовала, – уточнила Стрекалова. – Все-таки наш город Кириллу родной, музыкально-драматический театр весьма приличный, а Дудник предложил, насколько я понимаю, весьма хорошие условия. Финансовые, имею в виду.

«Интересно, – подумала Вера, – эта старая критикесса действительно так хорошо умеет держать себя в руках или ее, по большому счету, смерть Лепешкина не слишком задела? А почему, собственно, она должна впасть в трагедию? Ну, был любимым учеником, периодически позванивал, даже творческими планами делился… Однако же не близкий друг и тем паче родственник… Да и виделись они за десять лет считанные разы».

– А вы с Кириллом в последнее время случайно не виделись? – спросила Вера, натолкнувшись на удивленный взгляд Стрекаловой.

– Почему «случайно»? Случайно можно на улице столкнуться, а мы с ним виделись, потому что договорились. Кирилл навестил меня буквально через пару дней после своего приезда. Рассказал, что купил в Москве квартиру, там ремонт, а он решил переждать здесь, в некотором смысле отдохнуть от столичной суеты, поприсутствовать на постановке.

– Вы ничего необычного в его поведении не заметили? – задала банальный и редко имеющий внятный ответ вопрос следователь Грознова. – Может, Лепешкин чего-то опасался, о чем-то беспокоился?..

– Люди редко ничего не опасаются и ни о чем не беспокоятся, – заявила с ноткой назидания Стрекалова. – Но если вас интересует нечто серьезное… Так ничего такого я не заметила.

– И никого, кто мог бы угрожать Лепешкину, вы не знаете тоже, – ничуть не усомнилась Вера.

– Не знаю, – подтвердила критикесса.

– А может, конкуренты? Завистники?

– Боже мой! – Стрекалова издала смешок, больше похожий на фырканье. – Во-первых, потребность в хороших пьесах больше, чем самих хороших пьес. И для талантливого драматурга театр, и не один, всегда найдется. Правда, надо уметь о себе заявить. Это называется: раскрутиться. Но конкуренция здесь ни при чем. А во-вторых, мир искусства – это сплошная зависть. Но если бы из-за этого убивали… в искусстве вообще бы никого не осталось. А Кирилл был не из тех, кто плодит вокруг себя врагов.

…На прощание Вера оставила Гертруде Яковлевне свою визитку и покинула ее дом со странным ощущением: всевозможной информации – хоть лопатой загребай, а чего-то ценного – на чайную ложку не наберется. Впрочем, так случалось нередко. И нередко случалось, что какой-нибудь мусорный камешек оказывался настоящим бриллиантом.