«Дочь Ивана Грозного»

Глава 24

За вечерним чаем они приняли решение.

– Все-таки Верочке надо это знать… – неуверенно сказала Фаина Григорьевна.

– Но сначала мы должны поговорить с Мишей! – уверенно заявила Марта Мстиславовна.

– Ну да… это может оказаться совершеннейшей ерундой… – предположила Панюшкина.

– Запросто, – согласилась Ружецкая.

– Значит, завтра?

– Да, нечего откладывать.

Они планировали явиться к директору с утра, но все затянулось до второй половины дня, когда после всех своих деловых разъездов Дудник наконец появился в театре.

В приемной сидела Анна Петровна и что-то шлепала на компьютере. Взглянула на Ружецкую и Панюшкину поверх очков, произнесла с явными нотками осуждения:

– Разрешили захоронить Лепешкина. Конечно, театр все берет на себя, Михал Семеныч все-таки благородный человек. Вот оформляю всякие бумаги, подхороним к матери Кирилла Андреевича. Но я нашла его единственную родственницу, то ли двоюродную, то ли троюродную сестру, созвонилась с ней, сообщила… Она что-то там изобразила печальное, правда, довольно бездарно. Ей, совершенно очевидно, все равно. На похороны, разумеется, она не приедет, но ведь даже не спросила: нужно ли какое-то участие. А на наследство явно будет претендовать. Хотя… – секретарша издала вздох, – с другой стороны, чего ждать-то? Они, может, и не общались вовсе. Кирилл Андреевич дожил до тридцати пяти лет, а ни семьи, ни детей…

Ружецкая с Панюшкиной согласно покивали. Печально, когда кроме чужих людей в последний путь проводить некому. Хотя еще печальнее, когда в последний путь приходится отправляться по причине злодейства.

– Вы к Михал Семенычу? – переключилась секретарша.

– К нему, – подтвердила Марта Мстиславовна.

– Сейчас спрошу, не занят ли. – Анна Петровна взяла трубку внутреннего телефона и сообщила: – Здесь Ружецкая с Панюшкиной, к вам хотят. – После чего махнула рукой в сторону двери, дескать, заходите.

Дудник сидел за столом и читал какие-то бумаги. Вскинул голову, сдвинул на лоб очки, бросил по-свойски:

– Привет, дамочки. Чего пожаловали?

– Мы, Миша, к тебе с серьезным разговором, – сказала Марта Мстиславовна, обогнула стоящее чуть сбоку «вольтеровское» кресло, где обычно утопал главный режиссер, опустилась на стул у приставного столика. Фаина Григорьевна заняла место напротив.

– Если вы о похоронах и всяких родственниках, – вспомнил директор, с чем несколько дней назад дамочки к нему приходили, – то нашли…

– Мы не о родственниках, а лично о тебе, – не дала договорить Марта Мстиславовна.

– Обо мне?! – удивился Дудник.

– Именно, Миша, – произнесла Ружецкая таким тоном, что директор даже слегка отпрянул, аж очки на лбу подпрыгнули.

– Ну давай, говори обо мне серьезно. – Дудник стянул с этого самого лба очки и аккуратно положил их на стол.

– Миша, когда мы к тебе несколько дней назад заходили, Анны Петровны в приемной не было, зато твоя дверь, – Марта Мстиславовна кивнула на массивную, обычно заглушающую все звуки дверь, – была приоткрыта. И мы с Фаней… совершенно случайно…

– Да-да, совершенно случайно! – поспешно вторила Панюшкина.

– …услышали часть твоего разговора с Антоном Федоровичем. Вы говорили о деньгах, с которыми не знаете, что делать, потому что он умер. А умер у нас Кирилл Андреевич. Вернее, не умер, а его убили.

– И с каких пор вы стали влезать в финансовые вопросы? – Обычно добродушное (хотя порой внешне обманчиво добродушное) лицо директора стало строгим и даже в какой-то мере суровым.

– Миша! – Марта Мстиславовна тоже умела делать строгое и даже суровое лицо. Уж в скольких пьесах это было сыграно, и неизменно мастерски. (Впрочем, директор ничего не играл, совершенно искренне отреагировал.) – Мы с Фаней знаем тебя давным-давно. И знаем, что, в отличие от очень многих, ты порядочный руководитель и честный человек. Если деньги, о которых мы услышали, не имеют отношения к Лепешкину, мы с Фаней извинимся, что встреваем не в свое дело, и пойдем прочь. Но если они имеют отношение к Лепешкину, ты должен все рассказать следователю.

– Да-да! – вновь подала голос Фаина Григорьевна. – Потому что Вероч… Вера Ивановна, – поправилась она, – очень хороший следователь, и она обязательно докопается! И может случиться скандал!

– Вы считаете, что я воспользовался смертью Лепешкина и украл деньги?! – рявкнул обычно не повышающий голоса Дудник.

– Ни в коем случае! – резко воспротивилась Марта Мстиславовна. – Если ты не воровал прежде, а ты никогда не воровал, это все знают, то и почти в семьдесят лет не станешь! Но если выяснится, что какие-то деньги имеют отношение к Лепешкину, а следователь не знает… ты можешь попасть под подозрение. Потом, конечно, разберутся, Вера Ивановна, конечно, разберется, но ты ведь знаешь наш театральный мир… Обязательно что-нибудь просочится, возникнут домыслы, полетят сплетни… и не отмоешься! А у тебя прекрасная репутация!

Дудник насупился, повертел в руках очки и неожиданно воскликнул:

– А и правда! Ведь все равно надо что-то решать! – После чего принялся шарить по столу, бормоча себя под нос: – Ну я же вот здесь положил…

– Что ты ищешь, Мишенька? – осторожно спросила Фаина Григорьевна.

– Визитку этой дочери Ивана Грозного. Грозновой то есть…

– У нас есть ее номер! – хором заверили женщины и полезли за телефонами.

…Узнав, что следователь придет в театр сама, визитерши решили деликатно удалиться. Хотя, конечно, было любопытно, уж это – да, однако они помнили известное изречение, что деньги любят тишину, а деньги, так или иначе связанные с преступлением, категорически не любят чужих глаз. Они даже успели сделать пару шагов по направлению к двери, однако Дудник их резко остановил:

– Ну уж нет! Будете присутствовать. А то опять потом что-нибудь придумаете. И вообще… будете для моральной поддержки.

Ружецкая и Панюшкина переглянулись: если директор ждет моральной поддержки, причем именно от них, значит, с этим делом все слишком странно. Они послушно уселись на стулья, но уже не у приставного столика, а у стены – как бы обозначив свое место сторонних наблюдателей.

Дудник взял трубку и ткнул пальцем в экран – в цифру быстрого набора, что означало: с этим абонентом он на постоянной связи.

– Антон, ты где? – спросил директор. – А-а-а… уже вышел из театра? Ну тогда возвращайся ко мне. Да, прямо сейчас… Да, случилось… Потом объясню.

Волынцев появился довольно скоро. Тревожно взглянул на директора, с недоумением – на Ружецкую и Панюшкину, утонул в «вольтеровском» кресле, произнес настороженно:

– Так что случилось?

– Сейчас придет следователь, ей надо будет рассказать про те деньги, – мрачно сообщил Дудник.

– А-а-а?.. – Волынцев выглянул из-за высокой спинки и уставился на дам.

– Они частично в курсе, – не стал вдаваться в подробности директор, – и они правы: мы сами должны обо всем рассказать этой Грозновой, потому как если она узнает без нас…

– Да, могут возникнуть серьезные неприятности, – неожиданно очень спокойно согласился главный режиссер.

Время в ожидании следователя прошло в полном молчании. Дудник насупленно перебирал какие-то явно не интересующие его в данный момент бумаги, Волынцев сидел, сосредоточенно вперившись в собственные колени, Ружецкая и Панюшкина замерли, словно сценические манекены.

Если о появлении кого-то из сотрудников театра секретарь Анна Петровна сообщала обычно звонком внутреннего телефона, то Грознову она лично препроводила в кабинет. И даже малость потопталась на пороге, явно любопытствуя, с чего вдруг собралась такая не совсем обычная компания.

– Спасибо, Анна Петровна, – поблагодарил Дудник, и многолетняя секретарша поняла: задерживаться ей не стоит.

– Может, чай, кофе? – все же спросила она.

– Мне не надо, – ответила следователь, и Дудник махнул рукой: дескать, и всем остальным без надобности.

Грознова оглядела компанию, остановила взгляд на Ружецкой и Панюшкиной, однако, кажется, не особо удивилась.

Дудник (несмотря на свои габариты, обычно довольно подвижный) тяжело поднялся со своего кресла, направился навстречу следователю, отодвинул стул около приставного столика, приглашая присаживаться, сам опустился на стул напротив.

– Я вся внимание, уважаемые господа, – любезно улыбнулась Грознова.

Дудник с явным облегчением вздохнул, Волынцев тряхнул шевелюрой, словно сбрасывая тяжесть. Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна понимающе переглянулись: молодец Верочка, мгновенно разрядила обстановку.

– Мы с Антоном Федоровичем хотим вам, Вера Ивановна, сообщить, что у меня в сейфе лежат семьсот тысяч рублей, которые принадлежат Кириллу Андреевичу Лепешкину. Он их в некотором смысле оставил у меня на хранение.

– А в некотором смысле – это как? – уточнила Грознова.

– Если вы помните, в первый день мы с Антоном Федоровичем вам рассказывали, что в июне договорились с Кириллом Андреевичем о праве первого показа его пьесы. За наш театр еще походатайствовала Гертруда Яковлевна Стрекалова.

– Да-да, – с несколько странной усмешкой подтвердила следователь, – прекрасно помню.

– Так вот в августе, почти сразу после его нынешнего приезда, мы составили еще одно соглашение. Кирилл Андреевич предоставлял нам эксклюзивное право на год, а мы за это выплачиваем семьсот тысяч рублей.

– То есть в течение года ни один театр не имел бы права ставить «Дочь Ивана Грозного»? Только ваш?

Директор кивнул.

– А это выгодно?

– Боже мой, конечно! – буквально возопил из своего кресла главный режиссер. – Впереди два престижнейших театральных фестиваля! Плюс Михал Семеныч договаривается о гастролях в Москве в следующем году! С этой пьесой мы произведем фурор! Причем только мы, и никто другой! Пьеса Лепешкина!..

– Я не имею в виду выгоду для вашего театра, – перебила, впрочем, весьма мягко, следователь. – Я имею в виду: выгодно ли это было Лепешкину?

– А почему нет? Особенно, если нужна сразу приличная сумма, а Лепешкину наверняка была нужна, он квартиру в Москве обустраивал! – фыркнул Волынцев. – Отчисления от постановок в других театрах он бы получал потихоньку-полегоньку, а тут сразу семьсот тысяч!

– Причем наличными и явно без всякого официального оформления. Правильно? – Грознова почти ласково посмотрела на главного режиссера, который тут же спрятался в своем кресле, а затем на директора, который совершенно явственно помрачнел.

– Правильно, – подтвердил Дудник. – Но если вы считаете…

– Я не налоговая инспекция, – отмахнулась следователь. – Меня интересует другое. Если вы заплатили Лепешкину семьсот тысяч наличными, то как его деньги оказались в вашем сейфе?

– О-о-о… это просто, – облегченно вздохнул директор. – Кирилл Андреевич дал мне их на сохранение. Да-да. Сумма все-таки внушительная, он опасался оставлять в своей квартире. А у меня все надежно.

– И вы, вероятно, дали ему какую-то расписку?

– Все по другому… – Дудник встал и исчез за неприметной дверью, расположенной между двумя шкафами, которая вела в небольшую комнату отдыха и о которой в театре знали почти все, как знали и о том, что неугомонный директор там периодически днем спит. Вернулся через минуту, выложил на приставной столик упакованную в плотный полиэтилен пачку пятитысячных купюр и лист бумаги с набранным на компьютере текстом. – Вот это допсоглашение к договору, – сказал он, пододвинув лист к следователю.

Грознова внимательно прочитала, озадаченно посмотрела на Дудника:

– Но здесь обозначено, что театру предоставляются эксклюзивные права на год… И все.

– Да, все, – подтвердил директор. – Деньги Кириллу Андреевичу мы выплатили неофициально, поэтому в допсоглашении нет на них никакого намека. Однако если вы обратите внимание, этот документ Лепешкиным не подписан. Так вот это наша взаимная гарантия: я отдаю Кириллу Андреевичу деньги, он ставит на документе свою подпись. Так что нам никакие расписки не были нужны.

– Ну а сами деньги-то вы откуда взяли? Ну явно не из бюджета театра выкроили, вы же не частники, у вас финансовая отчетность, министерство культуры проверяет… – На лице следователя явно читалась уверенность, что опытный директор наверняка где-то чего-то «выкружил», и это «кружение» весьма мутное. – Только не рассказывайте мне про коммерческую тайну, – предупредила она.

– Госпожа следователь, видимо, считает, что это какие-нибудь совершенно грязные деньги! – весьма выразительно фыркнул Волынцев.

– Я, господин главный режиссер, пока ничего не считаю, я просто интересуюсь, – покойно ответила госпожа следователь.

– Перестань, Антон, какие уж теперь тайны! – досадливо отмахнулся Дудник. – Эти деньги, Вера Ивановна, дал нам спонсор. Поскольку, сами понимаете, по настоянию Кирилла Андреевича это была совершенно неофициальная оплата, то и человек нас спонсировал тоже совершенно неофициально.

– И кто этот благодетель?

– Гонтарев… Виктор Иннокентьевич… бизнесмен.

– Гонтарев? – переспросила Грознова.

– Ну да… у него строительный бизнес…

– А какая связь между строителем и театром?

– А вы полагаете, между этим не может быть никакой связи? – подал голос Волынцев. – Среди наших зрителей – самые разные люди. И совершенно простые и очень даже не простые! Хороший театр, он, знаете ли, популярен у всех!

Прозвучало это с явным вызовом и даже в некотором смысле с обидой, на что Дудник отреагировал укоризненно:

– Ну зачем ты так, Антон! Вера Ивановна ничего такого-эдакого не имеет в виду.

– Не имею, – подтвердила Грознова. – Мне просто интересно: почему обратились именно к Гонтареву? Вы с ним близко знакомы? Дело-то, прямо скажем, деликатное…

– Я не знаком вообще! – решительно тряхнул серебряной гривой главный режиссер.

– А я в общем-то тоже не был… – пожал плечами директор.

– Тогда как? – удивилась следователь.

– Ну-у… тут все очень удачно совпало. – Дудник даже улыбнулся, вспомнив столь удачное совпадение. – Когда в июне мы подписали договор с Кириллом Андреевичем, тут же выпустили пресс-релиз, что именно нашему театру Лепешкин предоставил право первого показа. Это разошлось по ряду СМИ, по интернету… В общем, получило известность. А когда Кирилл Андреевич выразил желание поприсутствовать на самой подготовке спектакля, мы опять выпустили пресс-релиз. И вот тогда позвонил Виктор Иннокентьевич. Лично мне. Сказал, что его жена и дочь очень любят наш театр, что он считает постановку пьесы известного драматурга весьма перспективной для нашего театра и вообще нашего города, что он понимает наши финансовые ограничения, что сам он периодически оказывает спонсорскую помощь различным проектам, а потому, в случае необходимости, мы можем рассчитывать на его поддержку. Я, естественно, поблагодарил, потому как мы всегда рады спонсорам, и это, кстати, всячески приветствует наше министерство культуры. То есть я не нарушаю никаких правил. А через пару-тройку дней прилетел Кирилл Андреевич, и очень скоро у нас состоялся с ним разговор об эксклюзивном праве на год…

– Это предложили вы или он? – уточнила следователь.

– Не могу вам точно сказать… – Директор задумался. – Как-то само собой получилось… в беседе.

– И вы обратились к Гонтареву?

– Да. Я ему позвонил, честно обрисовал ситуацию, то есть что мы не можем заплатить автору официально, но автор вправе распоряжаться своей пьесой по собственному усмотрению, поэтому такая преференция нашему театру не вызовет вопросов, и Виктор Иннокентьевич тут же согласился помочь. А на следующий день его сотрудник привез деньги, не взяв, разумеется, с нас никаких документов.

Следователь помолчала, затем спросила:

– Почему вы мне не рассказали все это с самого начала?

Директор вздохнул, но тут из своего кресла буквально выпорхнул взбудораженной птицей главный режиссер, замахал, словно крыльями, руками и воскликнул голосом, сильно смахивающим на орлиный клекот:

– Почему?! Да потому, что это не совсем законно, хотя довольно распространенно! Это во-первых! А во-вторых, Лепешкина убили, в сейфе лежат его семьсот тысяч рублей, и вы могли обвинить Михал Семеныча и весь наш театр черт-те в чем! Разве нет?!

– А почему решились рассказать сейчас? – проигнорировала вопрос Грознова.

Волынцев мгновенно сложил «крылья» и исчез в своем «гнезде». А Дудник кивнул в угол, где сидели, словно притаившись, Ружецкая и Панюшкина.

– Вот они уговорили. Случайно услышали отрывок нашего с Антоном Федоровичем разговора о деньгах, явились ко мне и заявили, что вы все равно все разузнаете, и тогда можете все истолковать не так, как есть.

– Совершенно верно! – тоном шекспировской королевы заявила Марта Мстиславовна. – Вы, Вера Ивановна, могли все истолковать превратно. А у Михал Семеныча кристальная репутация!

– Да-да! – немедленно присоединилась Фаина Григорьевна. – Михал Семеныч себе бы рубля в карман не положил!

– Я, пожалуй, позвоню Виктору Иннокентьевичу, объясню ситуацию… – сказал Дудник. – Но попрошу какую-то сумму нам пожертвовать… Все-таки Кирилла Андреевича надо достойно проводить… и памятник поставить… кроме театра ведь некому позаботиться. Надеюсь, он войдет в наше положение…

– Думаю, войдет, – заверила следователь и добавила: – Меня эти деньги не интересуют вообще. Но со своей стороны я вас попрошу не сообщать Виктору Иннокентьевичу о разговоре со мной. Вряд ли его обрадует интерес следственных органов, а это может привести к нежелательным для вас последствиям.