Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XII. На корейско-китайской границе

Снова тарантас и почтовая тройка... Опять несмолкаемый звон колокольчика, почтовые станции, ухабы и кочки...

Мы едем, по-прежнему, обширной степью, которой еще никогда не бороздил плуг своим острым ножом. Лишь кое-где к почтовой дороге подходит тайга с своими корявыми низкорослыми деревьями (морской берег близко от нашей дороги, и действие туманов сказывается очень сильно на древесной растительности). Тайга на короткое время обступает нас со всех сторон и затем вновь отходит в сторону, скрываясь за горизонтом вдали.

Дорога местами производит грустное впечатление: ни одного деревца кругом, ни одного зеленого пятнышка: черные пади, уклоны, крутые оголенные склоны гор и хребтов угрюмо и печально глядят на нас своими почерневшими пнями. Все кругом выжжено «палами»[69], — этим страшным бичом южно-уссурийского края. Не на чем глазу отдохнуть. Все окрестности похожи на сплошную обуглившуюся массу. Травки нет и в помине: вместо неё — обгорелые, обуглившиеся иглы, которые прокалывают обувь, когда станешь на землю. Кое-где лишь на всем этом грустном фоне желтовато-зелеными пятнами выделяются уцелевшие от лесного пожара молодые деревца.

Ближе к границе — печальные картины и виды становятся все реже и реже. Самая дорога, которой мы едем, становится оживленней. По всем направлениям снуют пешеходы, громыхают двухколесные китайские телеги, возы. Русских, однако ж, не видно на всем протяжении дороги: все эти снующие, идущие и едущие взад и вперед люди — главным образом корейцы и затем манзы.

Если бы не типичная фигура ямщика на облучке нашего тарантаса, да не русская тройка, которая мчит нас под звон колокольчика, то, право, я затруднился бы сказать, где я собственно нахожусь: в русских владениях, или в одной из провинций Кореи или Китая.

Хутора и деревушки, встречающиеся кой-где на пути (впрочем, очень нечасто: край здесь еще совсем малолюден), еще более усиливают недоумение путника. Все это — исключительно корейские поселения: те же фанзы, тот же неизбежный осел внутри двора, разминающий на жернове чумидзу, те же квадратные поля, напоминающие маленькие огороды; те же грязные, оборванные ребятишки и те же кучи мусору и всяких отбросов на улицах, распространяющие вокруг себя подчас невыносимое зловоние.

Таков преобладающий характер всего Посьетского участка, и в этом, в сущности, нет ничего удивительного. Не только в этом участке, но и во всем Южно-Уссурийском крае русская народность еще теряется в массе инородцев. Только в центральной части своей, по большому уссурийскому тракту, в одном конце которого находится Владивосток (на юге), а в другом (на севере) — озеро Ханко, русские осели довольно прочно, и русский элемент наложил уже на все свой отпечаток. Здесь же, в пограничном Посьетском округе, лежащем в стороне от этого тракта и в стороне от мест, избранных для колонизации русскими поселенцами, — всецело господствует мир инородцев — главным образом корейцев, из общего числа которых, пребывающих в крае (около 14000[70] — 92%) живут именно здесь, занимаясь земледелием.

Только когда мы приблизились верст на двадцать пять — тридцать к корейско-китайской границе, нам начали изредка встречаться по пути русские лица. Это были солдаты, отбывающие нелегкую службу в пограничных постах и урочищах, служащих здесь почти единственными русскими поселениями, целью которых является как наблюдение за границей и охрана её, так и надзор за тем, чтобы китайцы и корейцы не переходили её бесконтрольно.

Нелегко удается, однако, нашим постам последняя задача. Граница наша растянута на сотни верст от Японского моря, простираясь к северу, сначала на протяжении тридцати китайских «ли»[71], по реке Тюмень-ула смежно с Кореей, и затем по горам и дремучим лесам — смежно с Маньчжурией. Только у морского прибрежья край здесь более или менее заселен, притом же почти исключительно корейцами и манзами; дальше к северу край совершенно безлюден: по покрытым вековым лесом горам и ущельям нога европейца еще не ступала, близких поселений нет, да и самая местность еще мало исследована.

При таких условиях охрана границы становится делом необыкновенно трудным, почти невозможным: наши соседи — китайцы и корейцы всегда находят возможность пробираться в наши пределы по одним им известным таежным и горным тропам.

И они, действительно, пользуются так счастливо сложившимися для них обстоятельствами и сотнями и даже тысячами пробираются в пределы Южно-Уссурийского края через сухопутную границу, которая представляет так много естественных удобств для беспрепятственного прохода вне надзора наших пограничных постов.

Проходят этим путем по преимуществу манзы — рабочие, кули, которым не под силу платить многие сборы, связанные с необходимостью взять паспорта, установленные (в 1883 г.) высшей администрацией края.

Насколько много в Южно-Уссурийском крае этих беспаспортных или, как их иначе называют, «нелегальных, тайных манз», можно судить из того, что однажды, года три назад, во Владивостоке была при мне задержана партия в несколько сот манз без паспортов, в то время как они, по окончании летних работ на уссурийской железной дороге, уже готовились уехать в китайский порт Чифу на германском пароходе «Тритос».

Часто производимыми в крае облавами также находят то там, то здесь не одну сотню беспаспортных манз. Незадолго до моего отъезда в Посьет на р. Циму-хэ, в глубине тайги, открыто было даже целое поселение нелегальных китайцев из 60 фанз. Когда власти явились сюда, то застали больше половины фанз совершенно пустыми. При дальнейшем расследовании оказалось, что около полу торы тысячи манз немедленно скрылись в тайгу при первом звуке почтового колокольчика. Далее оказалось, что все эти «тайные» манзы живут здесь, по-видимому, не один уже год, судя по тому, что близ фанз найдены расчищенные таежные пространства, тщательно культивированные и засеянные будой, гаоляном и прочими злаками, разводимыми китайцами-земледельцами.

Таких уединенных, «тайных» поселений немало рассеяно в глубине дремучей тайги, где уследить за ними решительно невозможно при данном положении окраины, и, таким образом, подобные явления вполне неизбежны при малоизвестности края, его малолюдности и — особенно — невероятной обширности непроходимой тайги, способной скрывать в своих трудно доступных европейцу дебрях долгие годы не одну тысячу людей и способствующей также тайному проходу китайцев в наши пределы из Маньчжурии.

Администрации, при этих условиях, приходится волей-неволей спокойно взирать на все усиливающийся в последние годы прилив в край «тайных» манз и утешаться тем, что прибывает к нам контрабандным путем элемент, в сущности, благонадежный и ничего общего не имеющий с маньчжурскими разбойниками — хун-хузами, порядком-таки наводняющими окраину. Притом же все меры, принимавшиеся и теперь принимаемые для борьбы с этим злом, — бесплодны, благодаря указанной слабости нашей сухопутной границы, обусловливаемой её естественными свойствами.

Пробовали, например (да и теперь еще практикуется это), прибегать к массовым высылкам беспаспортных манз в Китай через хунь-чуньского «фудутуна» (губернатора). Но и это, в конце концов, не ведет ни к чему, ибо высылая, скажем, сегодня тайного манзу в Хунь-Чунь (он находится недалеко от Посьета), отнюдь нельзя быть уверенным в том, что спустя некоторое время, может быть, даже завтра, он не вернется к нам снова тем же путем, каким раньше проник в край.

Есть также одно обстоятельство, которое, волей-неволей, заставляет не только мириться с беспаспортным манзой, но даже, в известных случаях, предпочитать его манзе, снабженному установленным билетом. Дело в том, что русские билеты на проживание в крае выдаются манзам на основании паспортов, выданных им пограничными китайскими властями. При всем известной подкупности китайских чиновников и беспорядочности китайской администрации является всегда крайне сомнительным, действительно ли лицо, снабженное документом, является тем именно, которому последний выдан.

Но даже и в лучшем случае, в виду нашего незнакомства с китайским языком, — эта мера не всегда достигает главной цели — установления личности и подлинности данного лица.

Очень многие манзы — и это вполне распространенный обычай — как оказывается, по соображениям, им одним известным, в пограничных китайских городах берут паспорта не на свое, имя, а на имя представляемой ими фирмы, «компании». Вероятно, это делается для того, чтобы при частой перемене компаньонов, их въездах и выездах из края, не иметь в каждом отдельном случае надобности брать новые паспорта, что при взяточничестве хунчуньских (маньчжурских) мандаринов обходится весьма и весьма недешево. Русские учреждения, не имея возможности знать, что именно обозначают выставленные на китайском паспорте иероглифы, — название фирмы, или имя манзы, и не имея никакого официального повода придраться к бумаге, составленной с соблюдением всех установленных формальностей, вынуждены, volens-nolens, признавать эти документы достаточными.

В результате выходит то, что иногда совершенно неожиданно приходится видеть под одним и тем же именем несколько манз.

Мало того, это влечет за собой и другой курьез. Я видел, например, отобранный местной полицией паспорт у некоего Юй-кэ-ци (так оказалось при расследовании). Между тем, китайскими властями был выдан паспорт на имя фирмы Хунь-сунь-кай, которой манза Юй-кэ-ци является представителем. И вышло таким образом, что фирма «Хунь-сунь-кай» или, скажем, «Цвет Небесных Очей», имеет от роду 34 года, росту — 2 аршина 4 вершка, брови — черные, глаза — серые, и только особых примет не имеет!..

Но, вот, вдали на горизонте показались чуть видные силуэты гор и хребтов, на вершинах которых покоятся молочные облака. Это и есть пограничные с Маньчжурией горы, у подножья которых на небольшом расстоянии расположен пост Посьет. Если стать на вершину пика, который чуть обрисовывается мне в туманной и облачной дымке, то к югу можно увидеть серебристую ленту Тюмень-улы, изливающейся в безбрежное Японское море и отделяющей Уссурийский край от Кореи.

Там, за этими смутными и неясными очертаниями исполинских гор, поросших густым лесом, перевитым лианой Уссурийского края — диким виноградом, за этой светлой, точно серебряной, лентой реки, — скрывается мир, совсем не похожий на тот, который приходится видеть и наблюдать по сю сторону гор и реки. Другие, совсем другие там нравы, иная культура, иные условия жизни, другие обычаи, иной общественный и политический строй.

Еще только несколько лет тому назад земли, лежащие по ту сторону этого хребта и реки были совершенно недоступны европейцу: маньчжуры и корейцы, живущие там, ревниво охраняли свои пределы от их вторжения, жили замкнутой жизнью и настойчиво и упорно удерживали за собой право на недопущение к себе чужеземцев. Всякий смельчак, решавшийся перешагнуть эту границу, подвергал свою жизнь огромному риску.

С другой стороны, и жители этих стран зачастую не дерзали переступать этого хребта и вторгаться в наши пределы: в Корее так прямо, без церемонии, рубили головы всем тем, кто из правоверных решался перешагнуть через Рубикон — Тюмень-улу, отделявший эту страну нищих от нашего края. Только в 1860 году Китай и в 1884 году Корея вышли из своего замкнутого положения по отношению к России, — и только с этих пор начали завязываться у нас кое-какие сношения с обоими этими государствами.

До тех же пор обе пограничные страны ограждали себя непроницаемой стеной не только от России, американцев и вообще европейцев, но целые века были замкнуты даже друг от друга, несмотря на родство их культур, взглядов и общность их интересов. Так, известно, что между Кореей и Китаем была установлена широкая пограничная полоса, на которой под страхом смертной казни запрещено было селиться кому бы то ни было.

И обе эти смежные страны долгое время были изолированы друг от друга широкой, безлюдной и пустынной полосой, на которой рыскали только дикие звери, да бродили хун-хузы.

Тридцать шесть лет назад, со времени заключения Пекинского договора, начинают впервые чувствительно трещать стены вековых предрассудков, отделявших до тех пор Китай и Корею от всего внешнего мира. В своем роковом движении на Восток, на пути к берегам Тихого Океана, обладание которыми дало бы возможность русскому флоту «быть всюду», Россия внезапно очутилась в том положении на азиатском Востоке, в каком мы застаем ее ныне. С этого момента она вошла в непосредственное соприкосновение с Китаем, с его ведома (по Пекинскому договору), и Кореей, не спрашивая её согласия.

Связи с азиатским Востоком, главным образом, с Китаем, были и до того времени значительны, но со времени Пекинского трактата, а еще более — со времени приступа к сооружению Сибирской железной дороги, они стали еще более значительны, еще более сложны. Владивосток уже не считается теперь последней станцией на трудном пути Ермака за Урал, и многие мечтают уже о незамерзающем порте в соседней Корее (верстах в 100 от Посьета).

Но и помимо политических соображений, интересы — торговые, экономические — Уссурийского края неразрывно связаны с судьбами наших обоих соседей. От них мы получаем рабочих (раньше — и первых земледельцев в крае), рогатый скот, лошадей, овец и пр., которых край, сам по себе, до сих пор еще или не имел, или не производил. Взаимные интересы сблизили край даже с Кореей, самой замкнутой из всех стран на Востоке, и восемь лет тому назад русские уже получили по договору не только право свободного доступа в Корею, но и право свободной торговли в пограничном городе Кенг-Хонге. Это сближение, еще недавно совершенно немыслимое, шло уже в первые годы довольно быстрыми шагами.

Спустя четыре года после упомянутого договора, управляющий Российской миссией в Корее, г. Дмитревский, довел до сведения жителей Уссурийского края, что на обращенную им к президенту коллегии иностранных дел в Сеуле просьбу отвести место в порту Гензане для поселения российских торговцев — он получил полное согласие на отвод для этого специального участка земли (длиной по берегу моря 500 фут. и в глубину — 250 ф.) и послал Гензанскому камни (губернатору) соответствующее предписание. Таким образом, положено основание в Корее русскому сетльменту (поселению). Спустя год после этого, отведен был такой же сетльмент и в Фузане, где уже и поселилось три года назад двое владивостокских торговцев.

Непосредственное соседство Уссурийского края, таким образом, в конце концов, оказало свою долю влияния на спящую царевну — Корею, и эта страна, еще недавно казнившая смертью всякого из своих подданных, который решался перешагнут русскую границу, теперь тысячами высылает из своих недр к нам временных рабочих[72], мало-помалу, хотя, по-видимому, и не совсем охотно, вступает с нами в торговые сделки и сношения[73] и т. п.

Было не рано, когда мы подъезжали к Посьету; солнце давно успело закатиться, и быстро сгустившиеся вечерние тени окутали все окружающее своим таинственным мраком.

Музыка привольных степей, ласкавшая днем наш слух, утихла и сменилась другою: мириады насекомых жужжали, стрекотали, звучно рассекали ночной воздух своим быстрым полетом. Вот, зашуршало что-то у самого края дороги. Это — сонный фазан, разбуженный грохотом нашего тарантаса, взвился из придорожной травы, грузно полетел дальше и снова неслышно опустился в траву.

Мы уже были совсем близко от цели нашей поездки: нам осталось проехать всего два — три перевала до Посьета. В воздухе вдруг заметно похолодело: мы почувствовали близость Японского моря, разбивающего свои бушующие буруны о береговые утесы Посьета.

А вот, и Японское море.

Необъятное, безбрежное расстилалось оно у самых ног наших, сверкая фосфорическим светом. Морской прибой, не умолкая, шумит у берегов, не прекращая своей неустанной таинственной песни, гулко отдающейся в каменистых ущельях и убаюкивающей наш дремлющий слух.

Белесоватые искрящиеся волны бурно ударяются в каменистые берега, словно нежатся и прижимаются к ним; но, спустя мгновенье, со стоном отскакивают назад, сталкиваются с встречными волнами, вздымаются друг на друга, бешенно борятся, с треском и грохотом распадаются на миллионы водяных брызг и далеко разбегаются по посиневшему морю.

Далеко за полночь подъехали мы к почтовой станции.

Наконец-то, наконец, мы в Посьете, одном из самых крайних (на юге) поселений России на далеком Востоке, в двух шагах от границы, отделяющей нас от «недвижной» Небесной Империи и еще более «недвижной» страны «нищих отшельников»...