Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XXIV. Угасающее племя

Представления читателя о нашей далекой окраине были бы далеко не полны, если бы я, в заключение своих очерков, не сказал несколько слов об аборигенах окраины, когда-то населявших всю ту котловину, которая теперь более известна под именем «Зеленого Клына».

Они жили здесь с незапамятных времен; они видели весь этот край в самые разнообразные времена, видели его тогда, когда он представлял из себя сплошную тайгу, видели его в период расцвета его сил; на их глазах происходило возникновение и падение полулегендарного, таинственного королевства Бохай, и ныне их застала здесь иммиграция с далекого запада.

Это были орочоны или тазы и гольды, первые обитатели этого края, ныне оттесняемые все глубже и глубже в тайгу и вымирающие все более и более. Еще очень недавно орочей можно было видеть почти у самого Владивостока, ныне их нет уже там. Орочи, например, по словам г. Маргаритова[145], уцелели в более первоначальном своем виде лишь в приморских пунктах и притом севернее 48° с. ш. Во всех остальных местах, где представители этого немногочисленного племени еще сохранились, они, под тройным влиянием народов другого типа, в соседстве с которыми они жили, постепенно претерпевали этнологическое превращение. Под сильным влиянием маньчжур и китайцев орочи переродились, утратили свои бытовые особенности; «даже тип, как выразитель внешности, и язык, как выразитель внутренней жизни человека, до того изменились что с трудом напоминают об их кровном тунгусском происхождении».

Наивное предание устами современных орочей таким образом рассказывает о появлении этого оригинального, вымирающего племени на девственной уссурийской земле.

Много-много лет тому назад земля была совсем не такая, какой видят ее теперь тазы: ни зверь, ни люди не ходили по земле, ни соболь, ни тигр не пробегали по тайге: да и самой тайги тогда не было. Земля нагревалась тогда тремя солнцами и оттого было так жарко на ней, что камни кипели в горах, и человек принужден бывал бегать по воздуху и ходит по воде. Надоело ему, наконец, такое житье и, вот, чтобы раз на-всегда избавить землю от жары, а себя от тоски, — порешил он два солнце убить. Взял он лук и стрелу и пошел на охоту. Долго ли, коротко шел он, — наконец, ему удалось оба солнца из лука убить и потопить их в воде. Сразу стало прохладно на свете, и он переехал на землю, которая понемногу остыла, покрылась тайгой, сохранив только в горах в виде воспоминания об этом «горячем времени» ноздреватые камни, когда-то кипевшие от тройного влияния солнца.

Человек этот, — конечно, ороч, — спустившись на землю, жил тогда не так хорошо, как теперь живут тазы: он жил тогда в виде животного, не имел ни одежды, ни особой пищи, ни особого языка. Да и все было тогда не так, как теперь: реки имели двойные течения[146], деревья были прочны, как камни, камни горели — точно деревья. Все это изменилось случайно, благодаря ходатайству выдры пред добрым духом Андури Боа. Однажды случилось ей вместе с детенышем плыть по реке; на самой средине реки выдра попала в одно течение, а её детеныш в другое. Не успела она оглянуться, как детеныш исчез у неё из глаз, а, наконец, и вовсе пропал, выдра отправилась к Андури Боа.

— О, Андури! — воскликнула огорченная выдра. Не хорошо на земле: человек — словно зверь, деревья — как камни, камни — как деревья горят, в реке — два различных течения, и я потеряла ребенка. Помоги, добрый дух!

Андури задумался над жалобой выдры и, поразмыслив, велел выдре вечно жить в реке и лишь изредка выходить на землю и глядеть, как живут другие животные; человека же он выделил из среды животных и поставил его выше их всех. Вот этот-то человек и был первым орочем, родоначальникам тазов. Он сделал себе юрту и жил в ней один, ловя рыбу, промышляя зверей и славя Андури. Однажды к нему в юрту забрела Киоча (утка) из дальнего леса. Пришла и положила голову к нему на колени. Стал он кормить ее и с течением времени она выросла, располнела, стала «большая-большая», начала понимать человеческую речь, и даже сама стала говорить человечьим языком. Прошло еще немного времени, надела она на себя платье, стала настоящей женщиной и сделалась женой ороча. Спустя несколько лет, у неё появились и дети — сын и дочь. Ороч отвел их в тайгу и поселил в отдельной юрте. Однажды сын его возвратился с охоты и, не найдя сестры дома, снова отправился в тайгу. Сестра его тем временем ушла далеко в глубь тайги сделала себе там новую юрту и тотчас же кратчайшей дорогой возвратилась домой. По приходе брата она рассказала ему, что была в тайге, видела там новую юрту, а в ней женщину, которая просила прислать его к ней.

По её указанию, брат отправился в лес и после долгих поисков нашел, наконец, юрту. Входит внутрь и видит в ней женщину, которая сидит, закрывшись руками. Раскрыв ей лицо, он поразился её сходством с сестрой. Она, однако ж, уверила его, что она совсем чужая ему. Тогда он женился на ней и сильно радовался, что приведет сестре в дом помощницу в хозяйстве. Когда же он, однако, три дня спустя вернулся с женой домой, то сестры не застал там, конечно, и тут только убедился, что сделался жертвой обмана с её стороны. Погоревал орочон, да нечего делать.

Таким образом, мало-помалу, количество орочонских юрт в тайге увеличивалось и сделалось их там уже довольно много, так что скоро уже почти все у них было так, как и теперь у орочей, с той лишь разницей, что не знали тогда орочи ни болезни, ни смерти; только впоследствии появились они у орочей. И вот как случилось это. Молодой орочон, сын одного шамана, полез на утес доставать яйца морской утки, свившей себе гнездо там. Утес был крутой и почти совсем гладкий. Набравши яйца, он хотел уже слезть, да оступился, упал на камни и разбился. Шаман-отец стал сильно роптать на несправедливость Андури. Долго шаманил он пред лицом духов орочей, наконец ушел в горы вырыл глубокую яму и сказал:

— Пусть эта яма будет дорогой в Бунни-Боа (т. е. в рай, куда рано или поздно все люди должны отправляться).

Так и случилось затем: нашаманил шаман. Бунни Боа — это мир под землей: там есть земля и тайга, солнце, вода, человек без трудов и усилий имеет там все, что стремился иметь на земле. Попавшие в Бунни орочи живут долго-долго, затем умирают и, как дым, поднимаются снова на землю, где в виде маленьких возрождаются снова для новой жизни на земле. Правда, не все попадают в Бунни Боа. Есть для многих орочей другое место, куда они отправляются после своих земных странствий: — это Окки Боа (ад), куда переходят все недобрые люди. В Окки — всегда холодно и темно, и орочи с большим трудом добывают себе все необходимое. Путь с земли в подземный мир очень извилистый, сбивчивый: только хорошие, богатые, благочестивые орочи находят дорогу в Бунни; дурные же тазы, сколько ни бьются, все попадают в Окки.

Так рассказывает орочонское предание о появлении орочей в уссурийской тайге. В настоящее время орочей сохранилось так мало (они ютятся, по преимуществу, близ Императорской Гавани), что о них уже нельзя говорить как об отдельном народе: на всем этом пространстве они размещаются в небольших и редких селениях, насчитывающих всего-на-всего несколько сот душ. Это уже, следовательно, как совершенно справедливо замечает г. Маргаритов, — не племя, а остатки когда-то большего племени и нам теперь приходится говорить уже не о нем, а о последних его представителях...

Выбор места для орочонского селения обусловливается, главным образом, пригодностью реки для захода в нее рыбы для метания икры. Поэтому-то все немногочисленные селеньица их и расположены преимущественно при устьях рек: Битиль, Коппи, Худэ, Уй, Дю-анко и Тунджи. Однако же, орочей отнюдь нельзя считать вполне оседлым племенем, вполне прикрепленным к тому или другому поселению: «каждый ороч, по заветной привычке к кочеванию, причисляет себя к тому или другому поселению и живет в нем лишь до тех пор, пока житейские обстоятельства позволяют жить». Обстоятельства же жизни орочей до того изменчивы, что редкий из них живет большую часть жизни в одном и том же месте, и это находится в прямой зависимости от степени богатства рыбой той или другой местности и от необходимости искать все более и более «рыбных мест». Мало-помалу, переселение с места на место переходит в такую привычку к кочевому образу жизни, что зачастую место жительства меняется уже без всяких серьезных причин и оснований.

В последние годы, благодаря влиянию русской администрации, многие из орочей начинают уже обзаводиться, взамен легко переносимых юрт, более фундаментальными постройками, и это волей-неволей прикрепляет их понемногу к одному определенному месту. Впрочем, летом во время жаров орочи покидают эти бревенчатые избы и поселяются по-прежнему в юртах, представляющих собой двухскатный балаган в форме трехгранной призмы, поставленной на землю четырехугольной стороной. Такая юрта не имеет ни окон, ни дверей; вместо последних — четырехугольное отверстие, прикрываемое либо натянутой на деревянную раму рыбьей кожей, либо берестой, сшитой в два слоя.

Благодаря такому устройству, юрта является очень плохой защитницей от холода и ветра, пронизывающего ее зимой по всем направлениям. Смрад от дыма и рыбьего жира, вонь от прелого тряпья и от всевозможных выделанных и невыделанных кож наполняют всю юрту и составляют её неотъемлемые свойства во все времена года.

Прелести этого жилья достаточно обрисовываются уже и этим описанием его. Можно, однако, представить себе, что делается в этой юрте зимою! По словам лица, командированного в текущем 1897 г. для производства переписи орочон, у него не только замерзали чернила на пере, позамерзал в ороченской юрте даже коньяк.

В этой-то жизненной обстановке и видят причину быстрого вымирания этого когда-то господствовавшего в крае племени: всякая эпидемическая болезнь, раз забравшись в их среду, находит себе здесь все условия для своего развития. И в этом, в сущности, нет ничего удивительного; стоит только заглянуть внутрь любой юрты, чтобы убедиться в том, как благоприятна здесь обстановка для развития самой усиленной смертности среди этого первобытного племени.

Внутренняя обстановка юрты представляется зрителю в следующем виде. По самой средине её — продолговатый очаг с системой нависших над ним просаленных и прокопченных помостов, предназначенных для хранения юколы, т. е. прокопченной рыбы, играющей у орочей роль хлеба — у европейцев, и риса — у японцев и китайцев. По бокам, отступя от помостов на аршин-полтора, возвышаются нары, покрытые берестой и переполненные всевозможным хламом: на этих нарах хранится все движимое имущество ороча: все, чем он владеет, помещается здесь либо рядом с ним, или в ногах, или под головой, или под боком. Что бы вы ни спросили у ороча, — ему весьма редко приходится встать с нар, чтобы достать нужную вам вещь; обыкновенно, наклонившись в ту или другую сторону, он, не вставая с нар, может дать вам все, чего только можно ожидать от него.

«Вся юрта переполнена дымом и невозможным смрадом, а посреди этого хаоса, как бы для оживления картины, сейчас у входа на корточках сидит хозяйка дома с какой-нибудь работой — рассказывает г. Маргаритов; — на полу, среди шкур и тряпок, спят или валяются грязные детишки, зачастую вместе с собаками, а на нарах, полулежа, растянулся ороч с трубкой в зубах»... «Сидят они оба и молчат, погрузившись в какую-то глубокую думу; и если бы не мигание глаз ороча и не движение пальцев орочонки, то их также можно было бы принять за груду хлама, так как одеяние их до того грязно и изорвано, что издалека совсем немудрено смешать их с кучей тряпья. Если в юрте живут две семьи, то такую же картину вы видите в другом углу, у другой двери; бывают в одной юрте и три семьи и даже больше: тут уже ничего не разберешь, где кончаются пределы одной четы и где начинаются владения другой».

Шесть-семь таких юрт, разбросанных у берега рыбной речонки на низменном берегу, окаймляемом лесистой горой с тылу, — вот и все селение орочей в тайге.

С рассветом орочи обыкновенно уже пробуждаются от продолжительного и крепкого ночного сна, село оживляется, и повсюду замечается движение: мужчины отправляются на рыбную ловлю, а жены принимаются за уборку готовой рыбы и приготовление места для свежей.

Часа через два рыболовы возвращаются в юрты и почти полуголые садятся пить чай (кирпичный): — это время самого сильного оживления в орочонском селе: «женщины, окруженные вереницей детей и собак, обдирают и режут свежую рыбу. Гам детей, сосущих рыбьи головы, ворчанье дерущихся собак, карканье ворон — стоном стоят над угрюмой тайгой». Те же самые сцены повторяются и после вечернего улова. С угасанием зари орочи ложатся спать, и если соседний шаман не вздумает оглашать окрестности ударами в бубен и своими дикими раздирающими душу завываниями, то наступает полнейшая тишина, изредка нарушаемая воем собак, голов в 50 сразу.

Для человека непривычного, говорит цитируемый мной автор, этот вой кажется чем-то невероятным. Когда он услышал его в первый раз, то никак не мог сразу сообразить, что такое вокруг него творится, и только тогда, когда ороч закричал на них свое обычное «тай», и собаки одна за одной стали затихать, — тогда только он различил, что это вой собак.

Занятия и работы у орочей распределены крайне неравномерно между мужчинами и женщинами: «все, что относится к добыванию и приобретению, находится в руках мужчины, а все, что касается обделывания и обработки добытого, — все это лежит на руках женщины». Но так как требования орочей крайне неприхотливы, то занятия мужчины, хотя и трудны и подчас рискованны, — все же непродолжительны, занятия же женщины, хотя и более легки, — обильны и кропотливы. Вот почему, конечно, «ороч, когда на него ни посмотри, все лежит да трубку курит, а женщина всегда что-нибудь да делает». Потребности ороча, действительно, до сказочного невелики и неприхотливы.

— Ороч — говорят они, — все кушай умей. Если ороч одна кушай, а другое не кушай, то ороч скоро умирай.

И, в самом деле, они едят все, кроме змей, которых они считают нечистыми; едят притом с солью или без соли, в сыром или вареном виде, — как придется.

Внешность ороча неказиста на вид: белый или синий халат из дабы, заменяющий ему и верхнюю одежду и белье (зимой — халат из собачьих шкур), дабовые же шаровары с наколенниками из рыбьей кожи, обувь из рыбьей же кожи, меховая шапка, — вот и весь костюм орочона. Необходимой принадлежностью мужского костюма является, впрочем, пояс, подпоясывающий халат, к которому всегда, где бы обладатель его ни находился, привязаны два ножа в берестовых или кожаных ножнах: один из них — узкий и длинный — заменяет орочу всякий инструмент: он просверливает им дыры, строгает как рубанком, выдалбливает и вырезывает им все, что угодно. Другой нож — короче и шире, употребляется им для еды и вообще для незатейливых работ. Если прибавить к этому кисет для табаку, с медной или костяной бляхой на ременной затяжке, то читатель будет иметь полное представление об обыкновенном мужском костюме ороча.

Костюм орочек мало чем от него отличается.

Разница сводится не к покрою его, а лишь к цвету и материалу, из которого он делается. Так, на костюмах орочек — всегда яркого цвета — бывает больше украшений в виде медных блях и разноцветных обшивок и узоров. Преобладающими цветами являются желтый и красный, затем голубой и коричневый, причем, по требованиям местного вкуса, костюм должен быть всегда двух или даже трехцветный, что является, конечно, с точки зрения европейца, страшной безвкусицей. Необходимым украшением, кроме побрякушек, навешанных на спинке халата, являются у женщин серьги, состоящие из серебряного кольца диаметром в дюйм, и нескольких кружков из цветного камня, привешенных к кольцу. Эти серьги очень тяжелы; однако же, чем богаче орочонка, тем больше таких серег носит она; многий носят даже до полудесятка их в каждом ухе.

Замечу при этом, что костюмы женщин и детей шьются главным образом из рыбьей кожи, артистически выделываемой женщинами же[147]. Мужчины носят рыбью кожу только летом, и то не всегда: для зимней охоты рыбья кожа холодна, а летом, вследствие раскисания её от воды, для орочей, находящихся зачастую на воде или под дождем, она неудобна.

Преобладающим занятием орочей является, однако, не рыболовство, а охота по пушному зверю и, именно, по соболю.

«Промышлять соболя» — это, по словам г. Маргаритова, все, вокруг чего группируется жизнь ороча; вся летняя и весенняя жизнь состоит из ряда приготовлений к пушному промыслу: рыбу заготовляют летом для того, чтобы зимой быть свободнее для пушного промысла, одежду шьют для того, чтобы зимой было в чем ходить на охоту.

Появление первого снега, приблизительно в начале октября, — знаменует собой для ороча начало охотничьего периода. Еще за две-три недели до этого начинаются подготовительные работы в орочонских селениях: приводятся в порядок снасти, ремонтируются охотничьи принадлежности, готовятся запасы юколы.

Как только показался первый снежок, ороч, по-старинному обычаю, идет в тайгу на горы молиться Богу, дабы он помог ему во время предстоящего сезона преодолеть все несчастья и препятствия и послал ему удачу в охоте. Сверхъестественная сила, в руках которой находится вся жизнь ороча и возможность распоряжаться всякой живностью в тайге, называется у орочей Андури. Вот этому-то сверхъестественному существу каждый ороч, хотя бы он был христианином, и считает своим долгом помолиться перед отправлением на промысел.

По описаниям очевидцев, молитва эта производится следующим образом.

Каждый домовитый ороч еще с лета старается приобрести фунта два крупы и заготовить какую-либо ягоду. Из этой крупы самим орочем, и отнюдь не его женой, приготовляется каша, перемешивается с ягодой и обливается нерпичьим или оленьим жиром. Если нет крупы, то приготовляется каша из смеси толченой юколы и ягод. Зашедши в тайгу, ороч садится на колени и говорит:

— Андури, Андури! Я ороч бедный, часто хворай, ноги боли, рука боли, долго тайга ходи не могу... Пошли моя пленка[148] соболя лучше и больше! Пошли моя стрела оленя, моя ловушка кабарожку!..

Проговорив громко и заунывно эту просьбу, ороч разбрасывает на все четыре стороны кашу, а если есть при этом водка, то разливает и водку.

Весь этот день вплоть до самого вечера ороч ровно ничего не делает, а на другой день рано утром берет с собой все необходимое и уходит в тайгу для расстановки пленок и стрел на несколько дней. С собой он берет очень мало запасов: фунта четыре крошеной юколы в мешочке из рыбьей кожи, кусок кирпичного чаю и чайник. Само собой разумеется, орочу приходится во время своих странствований по тайге — иногда весьма продолжительных — терпеть немало от голода и холода. Спит он, большей частью, зарывшись в сугроб снега; в погоне за соболем удаляется все глубже и глубже в тайгу, пока у него не выйдет вся провизия. Благодаря этому, обратный путь, иногда в течении двух-трех дней, орочу почти всегда приходится совершать без провизии. Впрочем, орочи нашли очень оригинальный, хотя и едва ли достигающий своей цели выход из такого неудобного положения: они стараются возможно больше есть пред отправлением на охоту. Г. Маргаритову указывали, например, одного ороча, который чрезвычайно много ел пред отправлением на промысел, но зато уже в тайгу с собой совсем ничего не брал и ходил там обыкновенно с пустым желудком дней 6-7 подряд.

Охотится ороч в тайге, главным образом, за соболем; при случае не упускает он, однако, случая поохотиться и за другим зверьем, попадающимся ему на пути: за лисицей, выдрой, кабаргой и белкой, а изредка и за лосем, медведем, нерпами и сивучем, но особенно за кабаргой, водящейся в изобилии в районе расположения орочонских селений и дающей ему «струю», т. е. мускус, охотно покупаемый у этих бродячих охотников не только маньчжурами и китайцами, но зачастую и русскими купцами.

Оригинальные верования существуют у орочей во время охоты на нерп и сивучей. Так, например, весной, когда, по уверению ороча, убитые нерпы и сивучи не тонут, орочи охотятся за ними на лодках. Нерпы или сивучи, бьются ружьем и, по обычаю, являются общим достоянием всех орочей, находящихся в лодке. В другое время года орочи подкрадываются ночью к сонным нерпам и сивучам на лодках же («оморочках») и бьют их острогой. Однако же, ни один ороч никогда не убивает спящего животного. Приблизившись к нему, ороч направляет в него острогу, в то же время стуком или криком будит его, и как только животное пошевелится, ороч тотчас же вонзает в него острогу.

По уверениям орочей, пушной и вообще зверовой промысел, в силу таежных передряг, год от году ухудшается; даже такие животные, — говорят они, — как нерпа и сивуч, пользующиеся более устойчивой жизненной средой, именно — морем, и те, как говорят орочи, уменьшаются в численности. Один вид нерп, именно белый, за последнее время вовсе исчез из окрестностей Императорской Гавани, и здесь осталась только пятнистая нерпа. Что же касается наземных животных, то они уменьшаются еще в большей степени, благодаря частым палам, неравномерно снежным зимам, обмелению рек и т. п.

Все эти невзгоды, по убеждению орочей, проявились у них с появлением в их местах европейцев и, в частности, — русских. Даже такое явление, как гром, — уверяют они, — они услышали впервые лишь тогда, когда узнали русских.

Признавая, с своей стороны, уменьшение соболей и вообще таежной живности фактом, находящимся в связи с появлением европейцев в пределах Императорской Гавани, почтенный исследователь считает главной причиной этого таежные пожары, уничтожающие не только логовища и излюбленные места животных, но и самих животным, и которые в сильных размерах, иногда на несколько десятков верст в длину и ширину, начали происходить именно с появлением в тайге европейцев, не дорожащих богатствами тайги и обходящихся с огнем не так осторожно, как ороч, которому в тайге приходится питаться, одеваться и коротать свою обездоленную жизнь.

По собранным им, например, сведениям, пушной и вообще зверовой промысел среди орочей за последние годы может быть выражен в следующих цифрах: самый лучший, т. е. вполне здоровый и рьяный охотник бьет в год соболей до семидесяти, лисиц — до тридцати и других животных — до 75 штук. Охотник средней руки бьет соболей до сорока, лисиц — до пятнадцати и других животных — до пятидесяти штук; и, наконец, ленивый или дряхлый охотник бьет соболей до десяти и прочих животных до двадцати штук; да и эта добыча является, впрочем, лишь делом счастливого случая.

Вторым, по важности, промыслом после пушного является рыболовство, имеющее целью добычу и приготовление главного жизненного продукта орочей, юколы, или иначе — сушено-копченой рыбы. Для юколы употребляется по преимуществу кета и горбуша, как потому, что из всех сортов рыбы, добываемой орочами, эти сорта отличаются наибольшей мясистостью и малокостистостью, так и потому, что кета и горбуша всегда в определенное время года большими стадами собираются у устьев рек и входят в них для метания икры и, следовательно, удобны для улова их массами, так еще и потому, что метание икры кетой и горбушей совпадает как раз с таким временем года, когда орочи не заняты своим зверовым промыслом и, следовательно, для них более всего удобно и возможно уделять больше времени для заготовления из них юколы. Ловят орочи рыбу неводами, сетями, острогами, удочками, крючками и т. д., — чем придется.

Продукты пушного, вообще зверового и рыбного промыслов идут у орочей частью на жизненную потребу их самих, частью на покупку других необходимых вещей у приезжающих к ним купцов. Торговля ведется почти исключительно меновая и только в редких случаях можно встретить, что ороч за свои товары просит денег; в большинстве же случаев, он меняет их на необходимые для себя предметы: табак, чай, порох, свинец, крупу, металлическую посуду, материи, различного рода украшения: серьги, пуговицы, ожерелья и т. п.

Цену своей пушнины ороч знает и довольно верно определяет стоимость её в рублях[149]; но зато он не знает цены предлагаемых ему товаров, что ведет к злоупотреблениям со стороны приезжих купцов.

Нужно иметь при этом в виду, что сами орочи никуда не возят своих товаров. Единственным исключением во время пребывания среди них г. Маргаритова, являлся только один ороч, по инициативе русских властей сделавшийся самостоятельным купцом. Этот купец не только возит свою пушнину в Николаевск (в устье Амура), но пред отправлением скупает ее и у других орочей. Обыкновенно же купцы с Амура сами приезжают сюда, хотя подобные путешествия в уединенные среди дремучей тайги поселения орочей и совершаются ими с огромным трудом и лишениями, в виду того, что сухопутное сообщение между Амуром и Императорской Гаванью, вследствие непроходимых гор и тайги, возможно только зимой, когда все реки покрываются льдом. Но и в этом случае сообщение должно производиться на собаках, запряженных в нарты. Вовсе остальное время орочи почти совершенно отрезаны от всего внешнего мира. Но как трудно проникнуть к ним даже зимой, можно видеть хотя бы из следующего неприкрашенного рассказа чиновника, (командированного в начале текущего (1897) года в бассейн р. Има для производства переписи среди орочон), о тех лишениях, которым ему пришлось подвергнуть себя на этом пути. «Путь наш, — рассказывает он, между прочим, в одной из местных газет, — был совершен по руслу рек и ручьев, причем, выйдя из Графской 26 января, после громадной пурги, экспедиция должна была на протяжении первых 85 верст прокладывать нартовый путь по заносам. Затем по водоразделу с Има на Баку без пути месила 3½ фут. снег на протяжении 67 верст и, наконец, последние 83 версты, в низовьях Баку, опять без всякого следа, по сырому весеннему снегу и по воде вскрывшихся горных ручьев. Не рассчитывая, отправляясь из Владивостока, — продолжает дальше рассказчик, — идти пешком, я был одет для поездки в тяжелую кухлянку и валенки, но последние скоро вынужден был заменить унтами, а первая развила столь сильную крапивную лихорадку, что не имея возможности омываться в холоде орочонских юрт, дабы избавиться от мучительной сыпи, я заставлял объездчика каждые четыре версты выскабливать перочинным ножом свою больную спину... Дождь 28 февраля, сделав снег мягким и мокрым и вскрыв ручьи, заставил некоторые места проходить лишь по ночному морозцу. Такие переходы столь трудны, что, при условии розыска обходов, прорубания береговых зарослей, мятья лыжами дороги для нарт и, наконец, самого их протаскивания местами можно было двигаться час лишь по 33 сажени... В общем же в 1 час экспедиция проходила от 2 до 3 верст, а в сутки — от 10 до 13 верст! После больших переходов в мягкой обуви, кроме водяных пузырей, подошва становилась столь болезненной, что ступать на нее было невыносимо и, дабы продолжать движение на следующий день, ее приходилось натирать манзовской водкой; но мучительнее всего было мешение глубокого мокрого снега; однажды, дошедши до полного изнеможения, я был положен в нарты и так меня везли до бивуака — холодного орочонского балагана-юрты... Под конец экспедиции зимний костюм, плотно пригнанный во Владивостоке, потребовал тугого ремня и висел мешком, а общее изнурение было столь велико, что последние 89 верст пришлось идти на лыжах и от неуменья ими пользоваться — люди падали во весь рост то вперед, то назад». В результате — ноги путешественника не выдержали такой непосильной работы и 2-недельная ходьба в мокрой до колен обуви и падение с лыж развили в сочленениях стоп обеих ног ревматизм и разрывы мелких сосудов. Из других же членов экспедиции — у объездчика от постоянного пребывания в шапке заболели волосы, а от постоянного пользования консервами, объездчик, орочон и манза заболели общераспространенной орочонской болезнью — слепотой...

После этого неудивительно, что эти бедные полудикари, отрезанные от всего внешнего мира обираются и эксплуатируются самым бесцеремонным образом наезжающими к ним зимой купцами, по преимуществу гольдами и манзами. В свою очередь, и эти последние так ведут себя здесь, вдали от всякого контроля русских властей, что орочи положительно трепещут пред ними.

Хроника орочонской жизни знает не один случай жестокого обращения и самой беззастенчивой эксплуатации орочей этими наезжими купцами-инородцами. Так, по словам г. Маргаритова наезжающие сюда купцы манзы или гольды безапелляционно требуют корму для своих собак, не обращая решительно никакого внимания на то, есть ли у несчастного ороча лишняя юкола, или нет. Бывают случаи, что для собак отбирают у ороча весь запас юколы, и семья ороча остается без куска провизии. Исследователю самому пришлось видеть на р. Тундже, в с. Осько, одного купца-манзу, который целое лето бесплатно живет у ороча и подчас еще колотит его за леность. Путешественник выражает, впрочем, надежду, что скоро, настанет время, когда орочи уразумеют свою правоту и избавятся от этих пиявок-дармоедов, высасывающих из них последние соки. Дождутся ли, однако, орочи наступления такого времени: угасание их идет чрезвычайно быстрыми шагами...

Есть уже, однако, и среди орочей свой купец, — это старшина селений, разбросанных на рр. Ходэ, Уй и Май, — известный «Ванька Кузнец». Несколько лет назад, когда орочи, выведенные из терпения, жаловались на притеснителя, гольда Нова, жившего в Императорской Гавани и эксплуатировавшего орочей, скупая у них за бесценок, а иногда и отбирая силой соболей, — русская администрация вытеснила этого тунеядца и дабы избавить орочей от других, могущих заступить его место, решила, что лучше образовать купца из среды самих орочей, дав ему кое-какие наставления. Выбор пал на «Ваньку-Кузнеца» и оказался весьма удачным. Это, но словам очевидца, человек энергичный, толковый и мало придерживающийся старинных орочонских предрассудков. Дело сначала шло хорошо; жаль только, прибавляет путешественник, что Ванька слишком скоро понял суть торговых операций и уже к концу третьего года сделался кулаком не хуже тех, которые были раньше. Так, он вошел в сделку с теми купцами, которые раньше сами приезжали к орочам, кредитуется у них товарами и в то же время с самым плачевным видом сообщает своим землякам о наступивших, будто бы, тяжелых временах, страшном падении цен на пушнину и подъеме цен нужных им товаров. Очевидец, сообщающий об этом, добавляет, что из беседы с орочами можно было понять, что «Ванька» многое извращает пред глазами орочей о жизни в Николаевске, о поездке туда и тем самым предотвращает желание других орочей ездить самим с пушниной в Николаевск. В видах же сохранения в секрете цен на товары он бывает очень недоволен, когда какой-либо посторонний человек, могущий разоблачить его секрет, появляется среди орочей.

Впрочем, по замечанию автора, Ванька хорош тем, что, как человек бывалый, несколько познакомившийся с бытом русских, он часто заступается за обиженных, подает советы неумелым, помогает бедным и научает их многому хорошему; жаль только, что из коммерческих расчетов он оберегает всех орочей от влияния посторонних, от которых сами орочи могли бы тоже чему-нибудь научиться. Для того, чтобы Ванька, как человек торговый, был вполне полезен для своих сородичей, следовало бы препятствовать ему злоупотреблять своими знаниями и взглядами ради торговых целей и для этого, по мнению его, следовало бы выставить ему конкурентов из среды орочей же.

Орочи, по дальнейшим описаниям, представляют собой замечательно неразвитое племя. Уровень развития их крайне низок, область их интересов необыкновенно сужена, сосредоточиваясь исключительно на удовлетворении самых элементарных потребностей. Благодаря этому, и память является наименее развитой у них способностью; способность запоминания не превышает, например, пяти-шести лет. Никто не знает даже своих лет; даже матери, если их детям прошло более пяти лет, отказываются уже от определения их возраста. По отзывам путешественников, только наиболее выдающиеся факты, совершившиеся перед их глазами и особенно заинтересовавшие их, остаются более или менее долгое время у них в памяти. Но и в этом случае они помнят не годы их возникновения, а самые факты.

Так, например, орочи помнят не год, а факт появления впервые русских в Императорской Гавани, помнят факт потопления воспетого Гончаровым знаменитого фрегата «Паллада», зимовку в Императорской Гавани канонерской лодки «Манджур» и т. п.

Мало того, эти особенно крупные факты, происходившие у них на глазах, служат даже у них своего рода эрами или эпохами, к которым приурочено все их летосчисление.

Один ороч на вопрос, сколько ему лет? — ответил:

— Когда русские первый раз ходи, у меня был сын, умей соболя лови...

Другой, на вопрос, когда умер его отец, сказал:

— Когда зима стой здесь пароход («Манджур»), отец мой сильно хворай и умирай.

Всем (весьма немногим, впрочем) посетителям орочей приходится, как уже замечено выше, констатировать факт весьма заметного вымирания этого племени. По исчислению г. Маргаритова, в течении последних 30 лет численность орочей в Императорской Гавани уменьшилась почти в четыре раза, и главную причину этого он видит в крайне тягостных условиях их жизни, которые, вместе с их неряшеством и некоторыми дикими обычаями, в конце концов, вовсе уничтожат со временем это некогда многочисленное племя. Из болезней, которыми наиболее страдают орочи, большая часть принадлежит к экзематозным и ревматическим: нередко посещают их и эпидемические болезни — тиф и оспа.

Все орочи, обитающие в Императорской Гавани, официально считаются православными христианами, однако же, под прикрытием христианства, каждый из них продолжает по-прежнему ревниво чтить религию своих предков. Христианство же признается ими только для виду и выражается, во-первых, в том, что некоторые из них имеют крест, в огромном большинстве случаев где-нибудь тщательно запрятанный, и, во-вторых, в том, что у каждого из них, на случай приезда кого-либо из русских, имеется русское имя, которое, к слову сказать, далеко не всякий из них помнит, так как в обыкновенное время все они носят свои прежние орочонские имена.

Благодаря этому, современные орочи, как и самые отдаленные их предки, чтут и по-прежнему обоготворяют своего Андури.

Орочи прибегают к нему с молитвами во всех случаях жизни: у него просят себе пропитания, у него ищут помощи в промысле, ему же возносят жалобы, у него же просят советов в виде вразумления.

Андури — это высшее существо, имеющее, по верованиям орочей, вид обыкновенного человека. Он живет постоянно на небе, откуда все видит, все слышит; оттуда же он распоряжается всем живущим на земле чрез посредство находящихся в его распоряжении второстепенных духов: Тэму — начальника моря и Качкамгу — начальника гор и тайги.

Эти боги — попроще, не чуждаются обыкновенных орочей и, по убеждению их, могут быть видимы всяким орочем. В подтверждение этого, обитатели Императорской Гавани рассказывают такую легенду.

Однажды, — рассказывают они, — один богатый ороч, от нечего делать, пошел в тайгу собирать кедровые орехи. Так как тайга велика и кедров в ней много, то ороч очень скоро набрал целый мешок кедровых шишек. Сел он под дерево и начал есть орехи, но в виду того, что он был вовсе не голоден, то не столько ел их, сколько разбрасывал по сторонам. Вдруг, откуда ни возьмись, предстал пред ним Качкамгу в образе «большого-большого» человека, остановился пред ним, сказал: — «Зачем ты зря нарвал кедровых орехов?» — и с этими словами взял бедного ороча на плечи и пошел на горы.

Спустя несколько времени Качкамгу подошел к большому утесу, в котором была щель. Щель расступилась, и Качкамгу с орочем на плечах вошел в нее и очутился в большой красиво-убранной юрте. В ней было много всякого добра, мамок (жен) и детей. Ороч испугался и не знал, что делать. В это время он вспомнил, что Качкамгу, по распоряжению Андури, не может и не должен касаться человеческой крови. Сообразив, какое значение может это иметь для него, он выхватил нож и ударил им себя в грудь. Из груди пошла кровь, которой он и поспешил вымазать всего себя. Качкамгу видит, что ороч «не дурак» и ловко отделался от него, подумал-подумал, наконец, взял ороча, обмотал его берестой, чтобы самому не выпачкаться в крови, понес к реке, — и ну мыть его. Мыл он его, мыл, несколько десятков раз окунал в воду, затем разорвал на нем всю одежду и облачил его в новую. Принес он его после этой ванны опять в юрту и дал ему какого-то мяса. Ороч знал, однако, что если съест хоть кусочек, то Андури отступится от него навсегда, и тогда не миновать ему рук Качкамгу, а потому как ни упрашивал его Качкамгу, сколько ни угрожал ему, — ороч ничего не ел и все молился Андури.

Прошло семь дней, а ороч все не ест, не пьет и все молится. Видит, наконец, Качкамгу, что ороч, пожалуй, умрет с голоду у него в юрте, осерчал, взял его и отнес назад на то место, где взял. Ороч бросил там все кедровые шишки вместе с мешком и без оглядки прибежал домой, где и рассказал своим соплеменникам обо всем приключившемся с ним в тайге.

Не меньшей популярностью, а также верой пользуется у орочей рассказ о том, как одному орочу удалось видеть «морского начальника» — Тэму.

Жил когда-то, — рассказывают они, — старый ороч со старой мамкой (женой), и был у них молодой сын, лет около двадцати от роду. Старик и его сын были самыми лучшими охотниками среди орочей, жили они поэтому богато, и было у них всего не только в достатке, но и в запасе: соболей, материй шелковых, халатов у каждого было даже по несколько штук!

Поехали они однажды на своих оморочках ловить нерп; старик едет позади, сын впереди. Увидели они нерп и стали преследовать: сын — одну, отец — другую. Долго ли, коротко ли охотился безуспешно старик, наконец, надоела ему бесцельная погоня за нерпой, и он решил вернуться назад. Приехал, глядит — сын исчез, и следа нет ни его, ни оморочки. Погоревал старик, однако вернулся домой. Первое время он все еще надеялся, что сын вернется, но когда, по прошествии нескольких дней, сын все-таки не вернулся, старик вынул из своих амбаров соболей и материй и нанял трех орочей искать сына, поручив им, в крайнем случае, принести хоть одну из вещей, бывших с ним в оморочке в момент его исчезновения. Поиски, однако, ни к чему не привели.

Прошло около двух лет. Старый ороч со своей старухой похудел с тоски, постарел от горя; промышлять было некому, все запасы истратили они на поиски сына и, наконец, они совсем обеднели. Судили-рядили бедные старики и решили пойти к тому месту, где исчез когда-то их сын. Сели они на берегу моря, горько заплакали и просили Андури помочь им в их горе.

Вдруг, откуда ни возьмись, на торчащих из-под воды камнях, в нескольких саженях от берега появился Тэму в образе большего человека с длинной и белой бородой. Увидев стариков, он спросил их, чего они так жалобно плачут? Старик рассказал. Тогда Тэму объявил, что молодой ороч находится у него, и если старик хочет видеть своего сына, то пусть в течении предстоящей ночи сделает на берегу юрту, и сын явится к нему туда. К концу ночи юрта была готова, как ни трудно было хилому старику справиться с этой работой: желание увидеть сына заставило его, однако, преодолеть все препятствия. Утомленный нелегкой работой, старик под утро прилег и хотел хоть немного уснуть, как вдруг дверь поднялась, и к его ногам упала зыбка, обернутая материей и крепко стянутая ремнем. Старик развернул материю, развязал ремень, отбросил покрывало и увидел в зыбке маленького орочонка, как раз такого, каким был его сын, когда он был еще младенцем. Обрадовался старик и показал старухе. Она сразу признала в орочонке своего сына и начала кормить его рыбьим жиром. Мальчик рос не по дням, а по часам и два года спустя стал снова таким же, каким был раньше. По соображениям орочей, молодой ороч, отправившись с отцом промышлять нерп, по ошибке погнался не за нерпой, а за рыбой «касаткой», в пасти которой, по их убеждению, находится жилище Тэму.

Из всех трех божеств, которым поклоняются орочи, только один Андури, по их верованиям, не видим простому смертному.

Видеть его может, будто бы, только шаман, — а их довольно много среди орочей и мужеского и женского пола, — т. е. такой ороч, который может довести себя посредством истязаний до нервного притупления чувств; но и у шамана, видевшего в этом состоянии Андури, остаются впоследствии в памяти, по приведении его в чувство, лишь смутное представление о величии этого божества и несколько изречений, сказанных ему самим Андури с целью сообщения их людям. На этом последнем веровании и основано все то громадное влияние, которым пользуются шаманы среди своих невежественных соплеменников.

Шаманство сильно распространено в среде орочей.

«Ранним утром или поздним вечером, когда вся природа погружается в раздумье о предстоящих и прошедших прозябаниях рассказывает исследователь, «шаман, погруженный в раздумье, мало-помалу отделяется своими мыслями от всех житейских невзгод, все окружающее становится ему мерзким, а какое-то внутреннее чувство, прирожденное ему, как человеку, шепчет ему, что есть что-то и где-то, что выше всего земного и выше его самого. В таком раздумье шаман, мало-помалу, перестает удовлетворяться только мыслью о всем возвышенном», у него является потребность не только умом, но и телом вознестись до того, что в его мыслях кажется ему более достойным, чем все земное. Как человек грубый, дикий, шаман-ороч и мысли свои выражает в грубой форме, — в форме шаманства.

На постоянно дымящемся в юрте очаге шаман зажигает особого рода траву, дым от которой распространяется по всей юрте. Одевшись соответствующим образом, он становится с внутренней стороны дверей и полузакрывает глаза, дабы не развлекать своего зрения и иметь большую возможность сосредоточиться на одной мысли. Несколькими ударами в бубен он возвещает окружающим о начале шаманства. Сначала он под аккомпанемент бубна и в такт ему лепечет что-то непонятное, бормочет и шипит. Затем, мало-помалу, он все более и более возбуждается. Удары в бубен становятся чаще и сильнее, шепот понемногу переходит в заунывное завывание, наконец, он начинает кружиться вокруг очага, сотрясая весь корпус, отчего навешанные на нем побрякушки производят невероятную трескотню, шум и гам. По мере того, как он входит в пафос, все сильнее и сильнее слышатся его дикие завывания, сильнее и чаще оглашаются стены юрты ударами в бубен; вокруг стоит такой адский шум, что «даже верст за пять по тайге можно слышать, что шаман зашаманил». Сделав несколько таких головокружительных кругов, шаман внезапно останавливается у двери, страшно воет, бьет себя вальком по голове и животу и затем вновь начинает свой бешенный танец вокруг очага.

Побесновавшись таким образом час-полтора, шаман представляет уже для зрителя ужасное, отвратительное зрелище: его лицо сильно искажается, глаза становятся страшными, пот градом льется с него. В то же время из его уст вырываются отрывистые, но сильные, наводящие ужас на непривычного человека завывания. Наконец, шаман внезапно останавливается, бросает бубен в угол юрты, снова бьет себя вальком по голове и в изнеможении кидается на нары.

Все домашние оберегают теперь его покой и только на другой день узнают от него, не сообщил ли ему чего накануне Андури.

Шаманство нередко кончается очень плохо для шаманов: нервная система их окончательно расстраивается, и нередки случаи, когда шаманы впадают в помешательство.

Это не останавливает, однако, орочей от шаманства; притом же выгоды, сопряженные с ним, перевешивают в ороче всякие другие соображения. Шаман занимает очень почетное и влиятельное положение среди своих соплеменников. В большинстве — это наиболее способные и хитрые из этого несчастного племени. Большей частью, глядя по обстоятельствам, на другой день после шаманства, шаман хранит угрюмое молчание на все вопросы, задаваемые ему нетерпеливыми и любопытными соотечественниками и лишь с большой осторожностью и наружной неохотой дает им ответы в виде неопределенных и двусмысленных изречений, подлежащих самому разноречивому толкованию. При таких условиях чем хитрее и умнее шаман, тем большей верой пользуется он среди орочей, прибегающих к нему во всех невзгодах, посещающих их.

Многие шаманы, благодаря этому, становятся настоящими тунеядцами, без зазрения совести обирающими и эксплуатирующими своих сородичей. Однако же, таких шаманов не особенно много в среде самих орочей; главным образом кадры профессиональных шаманов пополняются из среды амурских гольдов.

Посетителям орочей, обитающих в Императорской Гавани, уже при самом поверхностном ознакомлении с орочонскими селениями не может не броситься в глаза значительный перевес мужского элемента над женским. В действительности так оно и есть: недостаток женщин среди орочей настолько ощутителен, что многие из них до глубокой старости остаются неженатыми. Неравномерность в распределении полов увеличивается еще благодаря существующему среди орочей обычаю многоженства: здесь не редкость, поэтому видеть наряду с целым рядом бессемейных орочей — орочей многоженцев, имеющих до четырех и более жен. Большей частью, это бывает у тех, которым вторая и последующие жены достаются от умерших братьев, так как, по местным обычаям, жена старшего брата переходит по смерти его к младшему и т. д.

Зачастую это влечет, конечно, к драматическим положениям в тех, например, нередких случаях, когда вдовы достаются в жены чуть не грудным младенцам, что случается весьма нередко; такие браки являются роковыми для обеих сторон и, все-таки, несмотря на массу печальных драм, порожденных этим обычаем, орочоны не перестают упорно и крепко придерживаться его.

Впрочем, в вопросе о браке орочоны не придают никакого значения соображениям нравственного или религиозного свойства. Брак, по понятиям орочонов, сделка чисто гражданская, вернее даже — торговая, коммерческая. Взаимная склонность бракосочетающихся, интересы будущей семьи, самый возраст вступающих в брак — здесь совершенно ни при чем. Все сводится к сумме калыма (выкупа), устанавливаемого родителями или опекунами брачующихся. Отец может продать свою дочь чуть ли не с колыбели. С другой стороны, богатый ороч, нуждающийся в работнице, может купить для своего малолетнего сына жену преклонного возраста. О протесте со стороны непосредственно заинтересованных в предстоящем браке лиц не может быть, конечно, и речи.

В упорном труде, ни на минуту не покладая рук, то в сопряженной с опасностями для жизни охоте за соболями в дремучей тайге, то в чреватой опасностями для здоровья охоте за нерпами в бурливом Северо-Японском море, у негостеприимных берегов Императорской Гавани, проводит ороч всю свою жизнь до могилы с того момента, как только он выходит из отроческого возраста и становится дееспособным орочем. Вечно полуголодный, всегда полузамерзший, почти постоянно промокший насквозь, — так проводит он все свои дни. Не слышно в орочонской семье и деревне ни смеха, ни песен, ни плясок. Никаких — ни своих, ни тем более христианских — празднеств и развлечений орочи не знают. Тускло, заунывно, неприютно путешественнику в орочонской деревушке, затерявшейся в безбрежной, неприветливой, то как могила молчаливой, то как бурное море шумливой тайге, оглашаемой лишь по ночам леденящим кровь воем орочонских собак, да изредка заунывным завыванием шамана.

И лишь один только раз в год оживляется орочонское поселение: (именно в начале второй половины зимы, когда охота за соболем прекращается), — это во время знаменитого медвежьего праздника, свято чествуемого на далеком Востоке даже у стоящих на самой низкой ступени человеческого развития, можно сказать — на границе человечества, сахалинских айнов, «пещерных людей», о которых мне уже приходилось вскользь упоминать в другом месте.

Как и у айнов, медвежий праздник у орочей — торжество всенародное, общественное и публичное, совершаемое только один раз в зиму.

К назначенному для торжества дню съезжаются все орочи, желающие участвовать в нем. После продолжительных церемоний, длящихся обыкновенно несколько дней, специально откормленного для этого случая ручного медведя привязывают к столбу или дереву и делают мишенью для стрельбы в цель. Убитого медведя (убивают его обыкновенно не сразу) режут на части и раздают разбившимся на группы орочонам. Повсюду на открытом воздухе разводятся костры для поджаривания медвежьего мяса на вертелах; орочи живописными группами рассаживаются в отдельные кружки, и начинается трапеза.

Сколько бы ни было участников в этом торжестве, орочи всегда стараются так, чтобы каждому досталось хоть понемногу.

После трапезы орочи расходятся по домам, и снова затихают орочонские села, снова наступают длинные, тусклые, серые будни, и только немолчная тайга нарушает окрестную тишину.