Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XIX. Пал

К ночи погода резко изменилась, и я решил отложить свое дальнейшее путешествие до утра, стараясь поскорее добраться до ближайшей станции.

Было уже довольно поздно. Ясный безоблачный день давно уже успел смениться темной ночью, не предвещавшей мне ничего хорошего в пути. Почернело синее небо, поползли с ближних гор потемневшие, словно взлохмаченные облака, послышались раскаты отдаленного грома, загудела и застонала тайга; с резким криком закружились над лесом вспугнутые птицы, предвещая грозу.

Природа готовилась, по-видимому, дать нам один из тех грандиозных спектаклей, которые так страшны путнику, пробирающемуся по безлюдной уссурийской тайге.

Я торопил ямщика и почти с бешенной быстротой мчался в непроглядной ночной темноте по направлению к станции. Ослепительные молнии ежеминутно сверкали, разрывали свинцовый полог облаков и то освещали нам путь, то погружали нас еще в большую тьму. Ветер, как бешенный, рвал и метал, вздымая целые облака пыли, ломая деревья. Глухо и грозно рокотала тайга. Заволновались деревья и, будто ратники в поле, мечутся взад и вперед и бьются друг с дружкой.

Словно утлый челнок, нырял тарантас по ухабам, влекомый обезумевшей тройкой под свист, стоп и рев разъяренной стихии.

Небо, земля и тайга — все слилось в одну непроглядную, мрачную тучу, в одном пронзительном крике разъяренного шторма. На мгновенье гигантская зигзагообразная молния осветит бушующий лес, — и затем снова оглушительные раскаты грома, потрясающие до основания тайгу, снова тьма и снова «миллионом черных глаз глядит ночная темнота сквозь ветви каждого куста».

Тысячелетние дубы и кедры с глухим стоном валились под напором бурного вихря; вот-вот они преградят нам дорогу или еще хуже — обрушатся на мой тарантас. Но, к счастью, этого не случилось и нам удалось благополучно добраться до станции.

Как ни неуютно в ней было, но продолжать путешествие в такую бурную ночь было бы безумием, и я решил остаться здесь до утра.

Я затопил станционную печь, подсел к огню, погрузился в раздумье, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь веселым треском горящих в камельке березовых дров. Изредка до меня доносилось извне завывание шторма. Он рвался в полуосвещенную комнату, от времени до времени грозно постукивая в плотно закрытые деревянные ставни. Вихрем кружил он за пределами бревенчатых стен, сметая, снося все, что попадалось ему на пути, и я еще ближе придвигался к огню.

Вдруг в фанзу торопливо вбежал манза-прислужник на станции. По его бледному и сильно расстроенному лицу, прерывистому дыханию и помертвевшим губам не трудно было догадаться, что случилось нечто экстраординарное.

Действительно, оказалось, что невдалеке разыгрался «пал», — один из тех грандиозных лесных пожаров, вследствие которых, как это засвидетельствовано на III Хабаровском съезде (1892-93 гг.) «быстро исчезают с лица земли лесные богатства Приамурского края.

Я выбежал из фанзы, едкий дым встретил меня, как только я распахнул наружную дверь. Небо пылало, окрашенное кровавым цветом огня. Невдалеке, к счастью, в стороне от фанзы, — целое море огня, с страшной быстротой распространяющегося благодаря не прекращающемуся ветру. Огромные огненные языки жадно лизали тайгу, оставляя после себя черные прогалины. Искры сыпались во все стороны, сверкали в клубах густого черного дыма и с треском лопались высоко над тайгой.

Скоро сделалось совершенно светло и можно было с поразительной ясностью видеть, как вековые деревья с треском и быстро сгорали, валились и падали. Местами могучие кедры, объятые пламенем, с корнями вырывались силой шторма, и в бешенной пляске, как огненные столбы, носились по воздуху, разбрасывая вокруг себя снопы искр и огненных брызг.

Это была грандиозная картина лесного пожара, это была картина стихийного разрушения, огненной оргии, производившая ошеломляющее, угнетающее впечатление на зрителя.

Грохот и треск, шипенье и свист и тот особенный леденящий сердце зрителя гул, которым сопровождается каждый пожар, — все слилось в один общий стон, в один общий потрясающий крик, которым истерзанная, залитая на несколько верст пламенем тайга, казалось, взывала, молила о помощи.

Но кто и чем мог помочь ей?..

Пред стихийной, разрушительной силой таежного пала, раздуваемого рассвирепевшим штормом, человеческие руки бессильны...

Бывали моменты, когда вдруг все стихало. Это молчание умирающей в страшной агонии тайги длилось всего мгновенье, не более, — но оно было еще страшнее, чем та разнузданная оргия, которая только что разыгрывалась у меня пред глазами. Но мгновенье пройдет, — и вновь еще с большей силой разгорается исполинский костер: и вновь бьется и мечется, стонет и гулко вздыхает в предсмертных муках тайга.

Временами сквозь весь этот хаос доносятся вопли обитателей еще недавно спокойного и мощного леса. При свете огня можно видеть, как обезумевшие от ужаса звери с ревом, блеянием и воем кружатся, носятся, мечутся по горящему лесу. Вот пробежал дикий кабан. Потерявший сознание зверь бежит прямо в огонь и здесь, в страшных мучениях, находит скорую смерть. Дальше — мечется дикая коза. Она совсем потерялась от страха и в смертельной тревоге прижимается к своей несчастной подруге, в паническом ужасе присевшей на задние ноги и поводящей кругом расширившимися зрачками.

Подавленный, уничтоженный вернулся я в фанзу с колоссального фейерверка, гонимого силой шторма все дальше и дальше от фанзы в дебри первобытной тайги.

Когда я, уже под утро, взглянул еще раз на тайгу, то мог уже видеть, как пламя лизало ее далеко от меня, за пределами горизонта.

В фанзе я застал манзу-прислужника (Ивен-лин, так звали ого), все еще не пришедшего в себя от пережитых волнений. Оказалось, что он сам чуть не сделался жертвой пала.

Еще засветло было, когда он вместе с одним новоселом отправился в ближний лес на охоту. В тайге они разделились. Новосел ушел в чащу, а Ивен-лин уселся на кочке близ маленького таежного озера.

Сколько времени просидел он там, манза не помнит, так как в ожидании зверя он крепко заснул.

Когда он, разбуженный страшным треском и грохотом, внезапно проснулся, то вокруг озера уже почти весь лес был в огне. Несчастный Ивен-лин страшно растерялся.

— Ивен-лин сиди в болота на кочка, — рассказывал он мне: — кругом сильно ноча есть!.. Ветер дуй! Огня трещи! Дуба на небо лети!.. Сильный пала по тайга ходи!.. А манза все сиди на кочка, все испугайся, все вой, кличи и говоли: «капитана, капитана, меня бери надо»...

«Капитана», сам еле ушедший от пала, не мог, конечно, оказать ему помощи. К счастью, Ивен-лин пришел, наконец, в себя и по уцелевшей еще от огня прогалине выбрался за пределы губительного действия пала.

Печальную картину представляла окрестная тайга на другой день, когда, продолжая свое дальнейшее путешествие на Сучан, я проезжал мимо вчерашнего пожарища. Там, где еще накануне стоял мощный, величественный лес и расстилалась беспредельная тайга, веселившая взоры путника своей мощью и своим зеленым покровом, теперь было пусто, уныло, как на кладбище. Горы серого пепла, груды золы, кой-где еще тлеющие стволы и среди них одиноко, как жерди, торчащие кверху обгорелые, тлеющиеся мертвые кедры, дубы, клены и пробки, — вот что встречалось мне по пути.

Тайга умерла мучительной смертью, и только эти тощие, тонкие, покрытые черным саваном мертвецы напоминают путнику о её недавнем величии. Не скоро на месте вчерашнего пожарища появятся кой-какие кустарники. Но даже и тогда они будут выступать только одинокими зелеными пятнами на обожженной, почерневшей земле. Прежнего мощного царства растительности здесь уж не будет, и вся эта обожженная площадь будет вечной могилой первобытного леса, о которой долгие годы будут напоминать лишь обгорелые, сухостойные жерди, оставшиеся на этом огромном кладбище. Много-много лет снова пройдет, пока на смену мертвецам, стерегущим могилы великанов тайги, явится новое поколение леса. Но ему уже не сравняться с первобытной тайгой...

Вопрос об истреблении уссурийских лесов вследствие лесных пожаров, а также вследствие хищнических порубок, — один из самых жгучих для недавно присоединенного края и, тем не менее, для прекращения грандиозного лесоистребления, царящего здесь, сделано пока еще очень мало. Тайга по-прежнему тает и исчезает под двойным воздействием топора и огня.

Еще всего три года назад, на последнем (третьем) хабаровском съезде, один из членов его (г. М. И. Янковский) начинал свой доклад следующими словами:

«Вопрос о гарантировании природных богатств от уничтожения и истощения самый больной!.. О нем много писалось, много говорилось, принимались самые серьезные меры к прекращению зла, — и все-таки он до сих пор остается открытым, постоянно новым и самым жгучим: — особенно вопрос лесной»...

Вопрос об охранении лесов поднят был администрацией, правда, еще двадцать лет назад (в 1877 году), когда впервые были изданы правила, воспрещавшие, под страхом законной ответственности, пускание палов близ тайги, неосторожное обращение с огнем, а также «грибной», «ямной» (устройство лудев) и другие промыслы. Правила эти подтверждались неоднократно и впоследствии; были даже (в 1881 г.) учреждены заповедные рощи (на полуострове Муравьеве-Амурском близ Владивостока), установлены штрафы за порубки и т. д., и т. д., но все сводилось к тому, что наблюсти за выполнением всех этих правил и запрещений администрация лишена была всякой возможности как за отсутствием какого бы то ни было фактического надзора, так и вследствие необъятности самой тайги. И благодаря этому, лесоистребление не только не прекращалось, но леса исчезали еще быстрее, чем раньше.

Тогда только — уже в 1886 году, т. е. всего одиннадцать лет назад — возник вопрос о мерах для охранения лесов и введении правильного лесного хозяйства[114]. Но, строго говоря, вопрос о правильной организации лесного хозяйства, об охранении лесов и организации лесной стражи был поставлен на прочную ногу только три с половиной года тому назад: до тех пор, как я уже упоминал, все правила, ограждавшие лес от хищнического истребления, существовали только на бумаге и наблюдать за их выполнением некому было.

Меры, принятые нынешним генерал-губернатором (утверждены они им 15 октября 1893 г.), еще слишком короткое время применяются для того, чтобы судить, насколько им удастся предохранить на будущее время лес от гибели, но, по-видимому, есть возможность надеяться, что они, более или менее, удовлетворяют своему назначению. Этими мерами, между прочим, впервые в крае устанавливаются защитные леса, вводится надзор за порубками и выработаны особые правила для предупреждения систематических лесных пожаров, распространяемых в крае благодаря палам, пускаемым населением ежегодно осенью и весной. Вовсе запретить их, как это было раньше, найдено, в силу местных особенностей края, совершенно невозможным, так как иногда здесь приходится пускать пал для расчистки лесов под сельско-хозяйственные угодья и ежегодно же крестьянам обязательно приходится пускать степные палы для очистки полей от отавы или сухой прошлогодней травы, отличающейся здесь таким сильным ростом, что, не будучи выжжена, она препятствует сенокошению. Новыми правилами усилен также штат лесной стражи и установлена лесная администрация, которая должна содержаться на местные средства. Принимая во внимание, что доходы казны от эксплуатации лесов с каждым годом все более и более возрастают (валовой доход за 1892 год достигал почти 197.000 р. с.), нужно ожидать, что настоятельная потребность в увеличении лесной стражи и усилении надзора за тайгой будет более удовлетворяться, и благодаря этому получится возможность если не устранить, то ослабить то колоссальное лесоистребление, которое приходилось до сих пор здесь наблюдать.

Во всяком случае, лесному надзору и администрации предстоит здесь дело далеко не из легких, и причины трудности, если не невозможности, борьбы с грандиозным лесоистреблением (хищническими рубками и колоссальными палами) кроются не столько в обширности тайги, делающей невозможным тщательный надзор за ней, сколько в самом населении, обитающем в крае.

Дело в том, что чувство уважения к лесу совершенно незнакомо местному населению, жившему здесь всегда среди изобильных лесных угодий, никогда не нуждавшемуся в лесе, не привыкшему его ценить и упорно считающему его добром «не человечьим, а Божьим. Долголетнее бесконтрольное истребление леса еще более утвердило население в этом убеждении и еще более развратило его в этом отношении. И это хищническое отношение к несметным лесным богатствам наблюдается не только в Уссурийском крае, но и во всей западной и восточной Сибири.

«По всему великому Сибирскому почтовому тракту, — рассказывает один очевидец, — по выезде из Омска, дорога проходит сплошными лесами. И что же вы видите?.. Сплошь обожженные, обуглившиеся стволы, а где лес не обожжен, там нет дерева, с которого, в рост человека, не была бы содрана кора. Настоящая живодерка! Сердце обливается кровью, глядя на эти могучие, вековые, варварски ободранные деревья».

— Что вы делаете?! — восклицает пораженный этим зрелищем путешественник. — Почему вы не бережете леса?

— А что его беречь? — отвечают ему местные жители. — Лес у нас вольный, делай с ним, что хочешь! Жжем его под поля, кору обдираем на крыши[115] и другое что...

— Ну валите уже одно-другое дерево, да и обдирайте его целиком. Зачем же вы весь лес кругом портите?!

— Да у нас все так. Нужна тебе ось. или оглобля, или, примерно, другое, — не выбираешь. Свалим дерево, выберем сук; смотришь, — не потрафил; другое валишь, третье, — сколько хочешь: лес у нас вольный. Также и насчет коры: пришел, надрал сколько нужно, сколько рукой достанешь, — и готово. А то: — руби, да вали его, да канителься с ним, — ну его. Мало его здеся, что ли? На наш век хватит, да и детям нашим его останется. Лес у нас вольный...

Неуважение к лесу и уверенность в его неисчерпаемом изобилии доходит у жителей Уссурийского края до того, что у многих казаков из станиц, расположенных по р. Уссури, подымается рука пустить пал тогда, когда им захочется добыть себе каленые орехи.

И, вот, в результате такого отношения и является то, что например, в соседней Забайкальской области, с 1883 по 1885 год, т. е. в течении двух лет всего, непроизводительно погибло 16 965 000 десятин леса. Цифра эта до того грандиозна, что, приводя ее, сочли нужным прибавить, что «тому, кто видел Забайкалье весной 1885 года, когда дым от лесных пожаров затмевал солнце, цифра эта не покажется невероятной».

Сколько леса погибает в Уссурийском крае, трудно сказать. Этот вопрос еще долго будет открытым. Но, во всяком случае, количество погибающего леса должно быть весьма велико. Один старожил, четыре года под ряд живший в тайге, уверяет, что в районе его местожительства аккуратно каждую весну и осень происходили палы и загубили не менее ⅛ части леса.

Можно еще надеяться на более или менее успешную борьбу с лесными пожарами, когда виновниками их являются новоселы, переселенцы и станичные казаки: за ними и уследить легче, и открыть истинного виновника лесного пожара есть хоть какая-нибудь надежда и возможность. Но дело в том, что горят-то леса не только близ людских поселений, а, пожалуй, еще чаще и больше — в дебрях тайги, где не только виновника лесного пожара открыть невозможно, но где часто даже существование самых палов, истребляющих десятки квадратных верст леса, остается долгое время никому неизвестным, и где зачастую скрываются не только отдельные бродяги, но даже целые поселения манз вне надзора.

Что происходит там, при таких условиях, трудно даже представить себе, так как тайга еще совершенно не исследована и о том страшном, неизгладимом уроне, который наносят первобытному лесу скрывающиеся в нем «тайные манзы», можно судить только по рассказам тех немногих людей, которым случайно приходилось проживать там. Там происходят, действительно, ужасные лесные пожары, и безрассудное отношение к лесу достигает там своих крайних пределов. Читатели уже знают, как сильно страдала еще недавно тайга, благодаря существовавшему здесь промыслу сбора манзами древесных грибов. Но это далеко еще не весь вред, наносимый обитателями тайги уссурийским лесам.

Оказывается, например, что в тайге существует особый промысел, заключающийся в добыче опавших оленьих рогов, на которые существует довольно большой спрос в соседнем Китае (от 25 к. до 1 р. за фунт). И вот, сбор опавших оленьих рогов, производящийся обыкновенно весной и осенью, «непременно сопровождается палом», как об этом заявляет на страницах одной из местных газет лицо, имевшее случай прожить несколько лет в глубине непроходимой тайги. В густой траве искать рога или даже собирать кедровые орехи трудно, и вот, ради очистки значительного пространства от травы, мешающей успешности промысла, манза зажигает траву, нисколько не заботясь о том, что пал может пройти тысячи десятин лесного пространства, загубить миллионы молодых порослей и многие тысячи деревьев.

Немало вреда приносят лесам также таежные охотники. Дело в том, что ходить ранней весной на охоту по сухой траве плохо, вследствие сильного шума, издаваемого ею при каждом, даже очень осторожном шаге. Кроме того, на местах, где несколько лет не было пала, появляются довольно густые заросли кустарников и молодых порослей деревьев, также служащих немалой помехой для охотника. И, вот, с целью уничтожения этих препятствий, охотники — манзы и корейцы — зажигают траву. Пал, пройдя известное пространство, уничтожает «ветошь», т. е. сухую траву и обжигает кусты, которые за зиму совершенно высыхают, а весной и летом, благодаря резким переходам от сырости к сухости, подгнивают и падают. Зато весной на опаленной местности появляется густая мягкая трава и притом ранее, чем на не опаленной; зверь охотно пасется на таких местах, и шума охотников не слышно.

Мне не случалось далеко углубляться в дебри тайги, но и там, где мне приходилось бывать, обожженный, опаленный лес производил на меня гнетущее впечатление. По словам же немногих очевидцев, которым приходилось углубляться внутрь уссурийской тайги, — в это сплошное царство тигров и манз. легальных и «тайных», куда очень часто еще не ступала нога человека[116], — лес производит местами там на зрителя еще более грустное впечатление.

«Путник, проезжающий здесь среди леса, любуясь и восхищаясь густой лесной зеленью и кажущейся чащей его, и не подозревает», — говорят они, — «что в теплое время покрываются также листвой и деревья, долженствующие погибнут. Но если бы любитель и знаток леса заглянул в самый лес и осмотрел его не поверхностно, то пришел бы в ужас от массы подпаленных, погибающих и погибших деревьев, а также от громады валежника, загромождающего наши леса. Если бы он побыл в лесу во время сильных ветров или пала и услышал бы частый грохот падающих деревьев, то сердце у него невольно сжалось бы от боли по этом, действительно, прекрасном и разнообразном по породам лесе»...

К счастью, тайга велика и обширна. И если тысячи десятин её уже обречены на неизбежную гибель, то в глубине края, подальше от морского прибрежья, есть еще значительно большие лесные пространства, идущие к северу сплошной полосой в тысячу и более верст, в которые не ступала еще даже нога «тайного» манзы и куда не заглядывал даже самый смелый, отважный и дерзкий из китайцев-промышленников, — искатель женьшеня.

Нужно, однако же, надеяться, что этот-то лес уже уцелеет и не сделается жертвой безрассудного хищника, топором и огнем ополчавшегося до сих пор на прибрежные вековые леса.

К утру следующего дня я был уже близ Сучана.

Необычное зрелище открывается путнику, когда он подъезжает к этой долине. Обыкновенно в крае приходится странствовать десятки, а иногда и сотни верст, пока на пути встретится одинокая деревушка или чаще всего — хуторок и заимка. Между тем, здесь, когда тарантас въехал на возвышение, взору моему открылся ряд деревень (около пяти), расположенных в обширной зеленой долине, недалеко одна от другой, на берегу извивавшейся серебристой лентой реки, от которой долина получила название.

Глядишь на стройные ряды хижин и надворных построек, на обработанные поля, огороды, опоясавшие их, на необычное движение между деревнями по проселочным тропам и колесным дорогам и совсем забываешь, что тебя окружает глухая тайга и что эта долина со всеми её поселениями является лишь микроскопическим «культурным пятном» на всем необъятном пространстве тайги.

Вид на живописную сучанскую долину особенно красив с устья реки, с того именно места, где находятся два грандиозных конусообразных купола гор. Вид отсюда, с вершины скалистого купола, необыкновенно хорош. Я взбирался на третий день по приезде на одну из этих вершин, и впечатление, произведенное на меня той панорамой, которая мне открылась оттуда, до сих пор еще сохраняется в моей памяти во всех своих мельчайших деталях.

Прямо на юг, через зеленые скаты исполинских гор и холмов, взор мой падал на синее (Японское) море, расстилающееся далеко вдали за пределами видимого горизонта, позади залива Америка с бухтой Находкой.

С запада высятся величественные горы, нагроможденные друг на друга и словно висящие над зеленой Сучанской долиной. К северу тянется неширокой полосой плодородная долина Сучана. По средине её серебряной лентой вьется Сучан. На его берегах там и сям желтеют деревни, точно вкрапленные в зелень небольшими желто-белыми пятнами.

К востоку опять тянутся горы, поросшие дремучими лесами. Дальше, за этим возвышенным на востоке краем долины, — предел культурных поселений окраины. Там, за поросшими частым лесом холмами — царство вековечной тайги, непроницаемой, необъятной, бесконечной, вплоть до Амура на севере и пролива Геннадия Невельского (Татарского) на востоке. Там на тысячи верст землю скрывает от солнца вековая тайга, — такая густая, что, кажется, по её зубчатой, волнистой поверхности можно пройти от моря до моря, не рискуя встретить прогалины на всем этом пути. Там — царство тайги, царство барсов и тигров, но в то же время и царство сулеи[117] и женьшеня, царство «тайных» манз и грандиозных палов.

Дальше к северу прекращается даже владычество манз. Путь, преграждают им там исполинские «Теплые горы» — колоссальный хребет «Сихотэ-Алиня», прорезывающий собой весь край от маньчжурской границы до далекого, сурового и неприветливого «Студеного моря» (Охотского). У подножья этих гигантских твердынь нога человека еще не топтала травы, нож его еще не рубил там деревьев, огонь его там не жег еще мощных лесов, и окрестные горы, ущелья, лощины и пади никогда еще не оглашались звуком выстрела, из ружья отважного смельчака. Никто — ни манза, ни русский — забредать туда еще не дерзал. Только лукавый и свирепый зверек. быстрый соболь, завлекший когда-то на берега океана вольных казаков с далекого русского запада, — только этот зверек там безраздельно царит и охотится у подножия «Теплых гор».

По ту сторону их — уже царство инородцев; орочонов, гиляков и гольдов, этих первых обитателей края, уже вымирающих ныне. Там, у этих первобытных обитателей уссурийской тайги еще царит беспросветный мрак и невежество. Луч современной цивилизации еще не проник в это глухое, темное царство. И кто знает, проникнет ли? Вымирание инородцев идет очень быстро.

Европейцы, с каждым годом все более и более заполоняющие весь этот край, не дали еще им ничего, кроме водки и кабалы, взамен отбираемой у них пушнины.

На всем этом огромном пространстве безлюдной тайги культурные пункты попадаются только местами, у северо-восточного побережья Японского моря и одним из главных, если не единственным таким населенным пунктом на всем северо-востоке Уссурийского края являются окрестности залива Св. Ольги (и смежных с ней бухт), находящегося в 204 морских милях пути к северу от Владивостока. Но и этот пункт можно считать культурным только вследствие бедности нашей разговорной терминологии. В действительности, несмотря на то, что русские деревушки, раскинутые там, существуют уже с 1864 года (сюда переселились тогда с нижнего Амура крестьяне, отставные солдаты и несколько ссыльнопоселенцев с острова Сахалина; во всех 4-х деревнях в 1868 г. считалось 257 д. обоего пола), — культурная жизнь там только в зародыше, и весь этот край представляет собой настоящий глухой угол, несмотря на все плодородие своей почвы, богатство морских берегов и богатейшие залежи минералов.

И главной причиной этого является то, что все эти поселения совершенно отрезаны от всех прочих населенных пунктов Уссурийского края глухой тайгой. Сообщение со всем остальным миром поддерживается только пароходом «Байкал», заходящим сюда по пути из Николаевска на Амуре во Владивосток и обратно. Это случается, конечно, не часто: недели и месяцы проходят иногда в ожидании этого парохода. Другого сообщения с этим забытым углом нет.

Правда, туда можно пробраться сухим путем, но это составит уже более 500 верст вьючного пути де Владивостока (колесной дороги еще нет, только в 1894 году. т. е. три года назад, начали строить ее[118] простой тропой в тайге, и, по словам лиц, испытавших этот способ передвижения, он отличается такими трудностями и неудобствами, что его, поистине, можно назвать подвигом.

Зимой же, конечно, нечего и думать о каком бы то ни было сообщении. На весь долгий зимний сезон жизнь здесь совершенно замирает. Даже почта не всегда получается и не всегда отправляется отсюда местными властями (ольгинским приставом и находящимися здесь на посту военным отрядом). В крайних только случаях ее отправляют во Владивосток на лыжах.

Если бы речь шла о побережье Берингова моря, о земле чукчей, олюторов, или даже, наконец, о Камчатке[119], то такое забвение можно было бы, конечно, и объяснить и попять; но, ведь, в данном случае, речь идет о местности, находящейся всего в каких-нибудь 350 верстах от Владивостока (по морскому берегу), и притом же о местности, которая еще недавно (лет всего десять — двенадцать назад) оспаривала у Владивостока право быть главным портом для нашего тихоокеанского флота, — местности, изобильной и плодородной землей, и обширнейшими лесами и щедро награжденной природой естественными богатствами...

Этот, по странной и непонятной причине забытый и пренебреженный уголок Уссурийского края, обладает большим запасом богатств, совершенно нетронутых, неисследованных и мало известных.

Местные реки изобилуют неисчислимым количеством рыбы, а в заливах её еще больше; морское прибрежье дает изобильнейшие урожаи морской капусты, но все это для края и для местных жителей-русских — пропадает почти бесследно: рыбу увозят ежегодно японцы на свой архипелаг (в 1894 году её вывезено на 60.000 р.; уплачено пошлины только 2.500 р.), — морскую, капусту добывают и увозят китайцы (в том же году вывезено, по частным сведениям, капусты на 126.000 р.[120]! Местные же крестьяне (русские) занимаются рыболовством только в пределах своей потребности, и никакого прока это изобилие им, в сущности, не приносит, т. к. у них нет ни знания дела, ни возможности конкурировать с японцами и китайцами на иностранных рынках; сбывать же рыбу на внутренние рынки окраины они лишены возможности уже в силу тех убийственных способов сообщения, которые здесь существуют.

Одним этим богатства окрестностей Ольги далеко не исчерпываются: там есть обширные (нетронутые) залежи мрамора, гипса, магнитной руды, содержащей до 80% железа, серебряно-свинцовой руды и каменного угля. Там имеются чудные долины, роскошные пастбища, богатейшие покосы, большие пространства плодородной земли, которые могут вместить в себе не одно поселение. Климатические условия всей этой местности превосходят даже условия, в которых находится Владивосток: туманов здесь совсем не бывает, ветры умеренные, зимы — короткие и легкие.

И, тем не менее, эти богатейшие покосы, которые могут прокормить не один десяток тысяч голов скота, растут и цветут, засыхают и гниют, не принося никому никакой пользы, — а обширные долины, могущие вселит в себе не одно многолюдное село, не только не заселяются, но с каждым годом все более и более пустеют, и, как говорят, недалеко, пожалуй, то время, когда здесь не будет ни одного русского крестьянина-поселенца. Как ни странно это на первый взгляд, но факт тот, что район залива св. Ольги, еще лет двадцать назад бывший довольно людным и обладавший довольно значительным, по местным условиям, контингентом русского населения, ныне с каждым годом все больше пустеет вследствие выселения русских крестьян. Село Пермское, имевшее раньше до 70 русских дворов, уже три года назад насчитывало всего 18 дворов; в двух остальных русских селениях осталось всего 2–3 двора! В самом административном центре (Ольгинском посту) три года назад временно пребывало всего 50 чел. военной команды и несколько семей частных лиц.

Все это тем более удивительно, что наряду с исчезновением русских деревень весь район Ольги с каждым годом все больше и больше заполоняется манзами, вытесняемыми из Южно-Уссурийского края, и никому даже неизвестно, сколько их здесь, так как дорог здесь не существует, и их деревушки отделяются одна от другой таежными тропами, существования которых зачастую никто из начальствующих лиц даже не подозревает.

После всего сказанного неудивительно, конечно, что пребывающие еще здесь русские крестьяне влачат, по слухам, довольно жалкое существование. И это в то самое время, как живущие тут же манзы отличаются большой зажиточностью. Русские же крестьяне, обладая прекрасными землями, не занимаются земледелием; имея в своем распоряжении обширные пастбища, не имеют скота. Главным образом они занимаются здесь охотой (по преимуществу за пантами) и рыболовством.

Коренную причину исчезновения русского населения в районе Ольги видят все в той же изолированности этого района, все в том же полном отсутствии путей сообщения. Затем, не последнюю роль в малоуспешности их попыток приложить свои силы к земле, играет и следующее обстоятельство.

На первый раз, — говорят лица, которым приходилось подолгу жить здесь, — может показаться странным, почему русские крестьяне, поставленные в одинаковые условия с манзами, значительно уступают им в благосостоянии. Удивительного, в этом, однако же, нет ничего, и вот почему: русский крестьянин, переселившийся из своего родного гнезда в эту отдаленную, глухую и чуждую ему страну, в большинстве случаев обремененный семьей и являющийся в ней единственным кормильцем и работником, в силу незнакомства с местными почвенными и климатическими условиями, волей-неволей, более или менее долгое время бьется как рыба об лед. То у него разливом реки зальет все поля и испортит посевы, то снесет водой сено и сжатый хлеб, и тогда поневоле наш мужик должен идти к манзе покупать у него и хлеб для своего пропитания, и корм для скота.

Старожилы-обитатели Ольги оговариваются, впрочем, что такие стихийные бедствия случаются здесь не часто, и в два-три года крестьянин может, все-таки, приноровиться к местным условиям. Но на этом пути он встречает неодолимое препятствие в своей инертности, любви к рутине, антипатии к новшествам[121] и отсутствии предприимчивости, главным же образом, — в своей темноте и беспросветном невежестве. К сожалению, для устранения этих помех (не говоря уже об устранении общих, вне его лежащих причин, отшибающих у него всякую энергию), до сих пор ничего еще не сделано.

Заброшенный в непроницаемую мурью, отрешенный от всего внешнего мира, встречая притом подчас сильно враждебное к себе отношение со стороны окружающей его манзовской среды, зарытый в глухую трущобу, не видя ни откуда ни помощи, ни сочувствия, ни поддержки, русский крестьянин (речь идет о первых колонистах края; поселяющиеся теперь в крае переселенцы поставлены совсем в иные условия) начинает опускать руки и доходит, в конце концов, до того, что должен бросить годами насиженные места и идти или в батраки, или опять на новые места, в долину р. Даубихэ, Улахэ и т. д., где ему в сущности, будет не легче.

Всем этим отчасти и объясняется то, что первые пионеры-обитатели края, какими в данном случае, являются колонизаторы Ольги, в конце концов всегда бегут с своих мест и бегут притом в то самое время, когда рядом с ними манзы, живущие на той же земле, вывозят по истечении известного ряда лет целые состояния в Китай.

А между тем, как я уже упоминал выше, манзы все более и более приливают сюда и именно в эти глухие, оставляемые русскими крестьянами районы, где репрессия и ограничительные меры русских властей их не могут достать и коснуться. Обыкновенно сюда перебегают те манзы, которых администрация вытесняет из южной части Уссурийского края.

Нет, конечно, ничего удивительного в том, что при существующих в крае условиях манзы стараются возможно реже попадаться на глаза местной власти (имеющейся здесь в лице пристава и двух казаков на весь обширный район!) и забираются подальше в тайгу, куда к ним никто не может, да, как говорят, и не решится проникнуть.

Зато здесь, в дебрях тайги, они чувствуют себя полными хозяевами. Всякий приходящий сюда делается, в буквальном смысле, свободным, независимым и вольным гражданином великой тайги. Выбирает землю, какую хочет, строит фанзу, где хочет, земли берет, сколько может. Ни надзора, ни контроля здесь нет никакого, как вследствие обширности тайги и полной неисследованности её, так и вследствие крайней малочисленности штата местной полиции, состоящей всего из трех человек на весь край (Ольгинский участок), превышающий по своей территории две-три губернии Европейской России.

Мало-помалу, здесь, в тайге, благодаря этому, вырастают целые поселения, — настоящие манзовские и «вольные города», жители которых не только не чувствуют на себе влияния русских властей, но часто даже едва ли и слышали о существовании русских.

Лет шесть-семь тому назад в среде обывателей Уссурийского края циркулировал, например, упорный слух, что на р. Улахэ (от слияния которой с р. Даубихэ образуется Уссури) находится целый манзовский город, не имеющий никакого отношения к русским властям и пользующийся своими чисто-китайскими учреждениями.

Два с половиной года тому назад во Владивостоке носились еще более упорные слухи, что в Ольгинском участке, к северу от залива св. Ольги, вверх по рекам живет много «тайных» манз, о существовании которых догадывалась, будто бы, даже местная администрация, лишенная, однако, возможности заглянуть к ним за отсутствием сухопутного сообщения. По слухам, подтверждаемым в местной газете одним из жителей Ольги, местный пристав, получивший сведения об этих незаконных поселениях, не рискнул отправиться на поиски их, имея у себя для охраны всего двух казаков.

Есть много вероятия думать, что эти и многие им подобные слухи о тайных китайских «вольных городах», разбросанных там и сям в дебрях тайги, не совсем лишены основания.

Известно (как это подтверждают Пржевальский, Венюков, Маак и др.), что в шестидесятых годах русские колонизаторы края встречались здесь с правильно организованными китайскими общинами, управлявшимися выборными старшинами, находившимися в полной зависимости от маньчжурских чиновников. Русская власть не сразу фактически установилась во всех пунктах новоприсоединенного края; благодаря этому, фактически, проживающие на территории Уссурийского края китайцы еще долгое время после присоединения его были подчинены все тем же маньчжурским властям, ревниво оберегавшим свои прежние прерогативы посредством ежегодно посылаемых из Хунь-Чуна[122] нойонов, творивших здесь суд и расправу. Положительно установленным может считаться также и то, что много позже после Пекинского трактата, отдавшего в обладание России Уссурийский край, фактическими распорядителями судеб манз, проживающих в нем, были все те же маньчжуры; они облагали их поборами за право производить в крае промыслы, выдавали им билеты для проживания в нем, а непокорных все те же нойоны клеймили на нашей территории каленым железом.

Этот порядок вещей, как утверждает г. Надаров, на основании своих личных наблюдений[123], просуществовал во всей своей неприкосновенности до самого последнего времени, т. е. до 1885-86 года, другими словами, до самого последнего времени маньчжурские нойоны творили суд и расправу (до смертной казни включительно!) на территории Уссурийского края, управляли чрез посредство своих чиновников, нойонов и тайя, всем манзовским населением, и даже, как утверждает г. Надаров, весь край был разделен на известное число манзовских округов, верховный надзор над которыми имели все те же маньчжуры.

Если все это было еще так недавно в южной и северной части Уссурийского края, вблизи пунктов, где русская власть утвердилась уже достаточно прочно и твердо, — на территории, уже заселяемой русскими колонистами, неподалеку или, вернее, даже под боком у Владивостока и Никольского, вооруженных русскими пушками и охраняемых не одной тысячью русских солдат, то нет, конечно, ничего удивительного в том, что в глухой Ольге, где все русское население считается всего двумя-тремя сотнями людей, этот порядок вещей сохраняется еще и поныне, особенно в дебрях тайги, недоступных ни контролю, ни надзору русских властей.

Тайное бродячее население манз здесь, по слухам, очень многочисленно и занятия его чрезвычайно разнообразны. Они расчищают под пашни леса, распахивают сотни десятин под чумидзу (китайское просо), гаолян, просо и бобы, занимаются варварским уничтожением зверя при помощи ям и лудев, разводят обширные плантации мака для добывания опиума, гонят на тайных заводах сулею и ханшин[124], истребляют обширные дубовые рощи для разведения грибов, выжигают тысячи десятин строевого и корабельного леса для сбора каленых орехов и добычи опавших оленьих рогов.

И только тогда, когда установится правильное сухопутное сообщение между этим забытым, глухим углом и всей остальной территорией края и сюда двинутся потоки новоселов-переселенцев из южных губерний, — только тогда может здесь прекратиться владычество манз и устранится тот вред, который они приносят теперь этому ценному уголку плодородной земли своим хищническим отношением к тем дарам, которыми так щедро его наградила природа.