Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

VIII. Амурским заливом

После довольно продолжительного, почти безвыездного пребывания во Владивостоке я получил, наконец, возможность отправиться дальше на юг, где меня давно уже привлекал к себе наш округ (Посьетский), пограничный с Кореей и Китаем (собственно Маньчжурией).

Обстоятельства на этот раз складывались так благоприятно, что я мог рассчитывать возможно больше извлечь из этой экскурсии и возможно ближе и подробнее познакомиться с малоизвестной еще пограничной частью нашей тихоокеанской окраины, стоящей вь стороне от главного краевого почтового тракта и потому мало изученной, малолюдной и вполне сохранившей еще тот характер и вид, который она имела при недавнем владычестве бродячих китайцев.

Я ехал на этот раз не обычным путем, т. е. не на пароходе «Новик», совершающем, по контракту с правительством, еженедельные рейсы между столицей Южно-Уссурийского края и крайним пограничным военным постом — Посьетом, а на принадлежащем одному казенному учреждению небольшом катерке, который не связан был никакими определенными сроками и имел в виду заходить в попутные поселения и урочища, какие встретятся нам на морском берегу, в виду которого мы все время должны были держаться. Пускаться в открытое море на этом утлом суденышке было довольно рискованно.

Погода стояла восхитительная, и поездка обещала превратиться в очаровательную морскую прогулку.

Ровно в четыре часа пополудни мы, т. е. я и распорядитель катера, уже сидели в микроскопической каютке его. Раздался сигнальный свисток, скрипнула рулевая цепь, задымилась труба, — наш катерок вздрогнул, неслышно отделился от берега и бодро двинулся под всеми парами вперед по гладко-зеркальной поверхности Амурского залива.

В заливе полный штиль. В воздухе — ни ветерка; белый флаг катера повис с флагштока, как тряпка, и угольный дым лениво ползет из трубы катерка, стелется по крошечной палубе, заслоняя от нас небо и солнце. Кажется, будто на все наше микроскопическое судно с его немногочисленными пассажирами и задорно торчащей кверху стройной мачтой наброшено покрывало из густого, черного, клубящегося воздушного крепа, проникающего во все поры, люки и отверстия судна.

Небо обливает землю и воду горячими лучами солнца и света, но мы почти не видим ни того, ни другого сквозь эту воздушную дымную сетку и только чувствуем на себе действие солнечных лучей.

В воздухе стоит почти невыносимая жара, какая обыкновенно в это время года (мы ехали во второй половине июля) царит здесь. Раскаленное солнце обливает весь залив своими горячими, знойными лучами и сильно нагревает поверхность воды, от чего она, заметно для глаза, клубится, посылая навстречу лучам уссурийского солнца белоснежного цвета пары. Миновав большой остров Русский (Дундас), мы увидели тотчас за ним гряду небольших островов, скрывавших слева от нас (на востоке) бесконечную гладь Японского моря.

Какая скудная, жалкая, низкая, изъеденная туманами растительность на всех этих островках! Не видно ни одного человека, ни одного поселения: — пустынные, скалистые берега и однообразное, монотонно-шумящее, светло-синее море, плещущееся у подножия их.

Лишь кое-где, на пике выдавшейся в море скалы видишь одинокую фанзу манзы-охотника, опершегося на обломок её и безмолвно глядящего в море на мимо-проходящее судно.

Островки пройдены, и слева открылась едва подернутая легкой рябью поверхность светло-синей води, идущей отсюда вплоть до берегов недалекой Японии. С моря подул слабый ветерок. Флаг затрепетал, выпрямился, угольный дым рассеялся, — стало чуть-чуть прохладней. Лазурь неба, изумруд Японского моря, очаровательное солнце, какая-то особенная мягкость и нега, разлитая в воздухе, дают знать о том, что находишься очень близко от благодатного тропического юга: всего в каких-нибудь трех-четырех днях морского пути. Светло-сиреневые облака, низко, амфитеатром опоясавшие горизонт, виднеющийся невдалеке от нас, с правой стороны, окутанный голубоватой поэтической дымкой морского тумана берег материковой земли, в виду которого мы все время идем, дополняют картину.

Чем дальше уходим мы от только что оставленных островков, тем более чувствительно для нашего утлого судна влияние Японского моря. Волны его чуть видны, едва заметны для глаза, но наш катерок уже переваливается на них из стороны в сторону и изрядно покачивает нас. На всем горизонте не видать ни одного судна. Лишь изредка покажется где-нибудь, точно близ самого облака, неуклюжая китайская или корейская джонка, мелькнет на минуту желтоватый, заплатанный, из циновки сделанный парус на ней и снова исчезнет за горизонтом, и снова вокруг ни души, ни судна, ни паруса, и только слева — бесконечное море, а справа — пустынный, пологий берег Южно-Уссурийского края.

Окрестные виды просто угнетают безлюдьем своим! Глядишь на это безжизненное море воды, редко оживляемое присутствием судна или паруса, смотришь на эти обрисовывающиеся в дымке морского тумана мертвые и безлюдные берега и, под аккомпанемент мерного и монотонного плеска волн Японского моря, невольно начинаешь уноситься мыслью к недалекому прошлому и кажется, будто с тех пор ничего еще не изменилось здесь, в этих местах.

На самом деле, однако же, много воды утекло за это короткое время и стоит только углубиться на пять-десять верст внутрь края, чтобы убедиться в том, как сильно изменилась физиономия его за последние годы. Правда, эти перемены не всегда производят на путника отрадное впечатление... Там, где когда-то стояла вековая тайга, — он натыкается ныне порой на обуглившуюся, покрытую горами пепла безбрежную степь; где когда-то стояли леса, — ныне торчат иногда лишь одни голые пни. Но зато, кое-где, вместо логовища барса и тигра ему уже приходится встречать и поселение человека, а на омывающих берега гладко-зеркальных водах залива, — нет-нет — да и встретится парус инородческой джонки, а подчас — и труба парохода.

Между тем, еще очень недавно на всей видной мне с палубы поверхности моря было, действительно, пустынно и глухо. Корабли европейцев, шаланды корейцев, джонки мирных китайцев, легкие «фуне» (шхуны) японцев не бороздили здесь вод. Мертвенно и пусто было на всем этом обширном пространстве воды. Лишь дальше к югу, по преданию, изредка показывались в виду берегов джонки свирепых китайских пиратов, скрывавшихся там от преследования китайских или маньчжурских властей или приезжавших туда хоронить концы преступления в воду. Говорят, что в то недавнее время здесь разыгрывались кровавые драмы. Пираты похищали с ближнего корейского берега корейцев, их жен и детей, обирали их дотла, и там, на виду у пустынных, безлюдных берегов расправлялись с ними самым варварским образом. Гладкие воды Японского моря, если б могли говорить, рассказали бы современному путнику не одну печальную драму, которой они были молчаливыми свидетелями. Полагают, что и теперь еще немало корейских костей покоят они, поглотив их когда-то из рук китайских пиратов.

Европейцы тогда еще совершенно ничего не знали об этих местах и едва ли даже они подозревали их существование.

«Это была, — говорит Лаперуз в своих «Путешествиях», — единственная часть земного шара, ускользнувшая от неутомимого внимания великого Кука»...

Там, где мне теперь виден лишенный растительности берег, — расстилалась на тысячи верст, вплоть до Амура, вековая тайга, хищнически вырубаемая и выжигаемая ныне. На морском берегу, мимо которого идем мы теперь, спокойно гуляли тогда кабаны и медведи. Дальше, за узкой береговой полосой, начинались дремучие дебри первобытного леса, покрывавшего собой, словно крепкой и прочной броней, весь край. Кое-где возвышались над лесом вершины и пики, увенчанные широковетвистыми соснами. С высоких хребтов и недоступных твердынь спускались к самому морю стволы исполинских дубов. Извилистые, сверкающие серебристыми змейками лесные и горные ручьи, исчезавшие в тайге или между теснинами, поросшими зеленеющим лесом, бурно текли в вечно шумное море, отражая в прозрачных водах своих поросшие у их крутых берегов плакучие ивы, серебристые ветви березы, раскидистые зеленые ветви первобытного клена. На опушке тайги взор тогдашнего путника мог бы увидеть подернутые красноватым цветом листья орешника с гроздьями круглых плодов, исполинские яблони, обремененные зрелыми фруктами.

Почва покрыта была пестрым, красивым ковром, сотканным самой природой: ароматные розы, красные и желтые лилии, ландыши, полевые цветы, мелкий лук, сельдерей и щавель, — все это пышно и мощно росло под живительными лучами уссурийского солнца.

В таком виде застали этот край первые европейцы, проникшие сюда, — Лаперуз и вскоре после него английский мореплаватель Броутон, — не жалеющие красок для описания виденных ими здесь богатств его фауны и флоры. Как мало напоминает, местами, это описание обожженный и обезлесенный берег, мимо которого идем мы теперь[38].

Край этот, и особенно эта тайга — тихая и безмятежная в хорошую погоду, гневная и грозно-рокочущая в шторм или бурю — не знала тогда человека. Никакого следа обитаемости не нашел здесь Лаперуз; он не видал здесь никакого следа жилищ человека: «ни одной лодки не отделялось от берега»... «И эта страна, покрытая прекраснейшими деревьями, свидетельствовавшими о необыкновенном плодородии почвы», этот край, в сравнении с которым «самая прохладная весна южной Франции не представляет зелени столь свежей и разнообразной», — был безрассудно оставлен в пренебрежении его номинальными обладателями, сынами Небесной империи.

«Этот народ», говорит далее знаменитый путешественник, «мог бы, конечно, основать здесь блистательные колонии, но вся его политика заключалась именно в том, чтобы противодействовать всякому заселению края». И это тем более удивило Лаперуза, когда он вспомнил, что «излишек населения обременяет обширную Китайскую империю», что «закон сынов Неба не наказывает отца, убивающего свое дитя», что «этот народ, которого общественные уставы столь восхваляются, не осмеливался распространяться по другую сторону «великой стены», чтобы извлекать свое пропитание из почвы, которой растительную силу скорее нужно задерживать, чем развивать...»

Правда, на каждом шагу Лаперуз находил следы живших здесь когда-то людей, но об этом можно было догадываться лишь по тем разрушениям, которые оставлял после себя «царь природы»: «многие деревья были срублены острыми орудиями; признаки опустошений от огня обнаруживались во многих местах».

Физиономия края начала изменяться только со времени появления в водах Великого океана транспорта «Байкал» под командой капитан-лейтенанта Геннадия Невельского, — этого русского Колумба переживаемого нами столетия, скромного исследователя, открытия которого произвели переворот в господствовавших целое столетие в Европе представлениях о восточном побережье Уссурийского края, — этого малоизвестного моряка и уже забытого героя, которому Россия обязана мирным и бескровным присоединением Уссурийского края[39].

Подвиги Невельского поставили на очередь вопрос о колонизации Амура и Уссури и вскоре, без всяких столкновений с Китаем, был занят Амур, Уссури, Сахалин, — весь край от «Студеного» (Охотского) до «Теплого» (Японского) моря. Застучали тридцать шесть лет назад топоры в девственных уссурийских лесах, запенились спокойные воды Уссури и Амура, забурлили в них суда европейской конструкции, на берегах далекого океана послышалась русская речь, закипела работа в постах и урочищах; но, наряду с этим, современному путнику еще чаще, чем Лаперузу, приходится отмечать на своем пути следы разрушения, которые здесь оставляют после себя теперь люди.

Здесь будет уместно напомнить, что со времени подвига Невельского (речь идет об открытии им, вопреки прямым распоряжениям правительства, устья Амура, которое до него, изысканиями Лаперуза, Броутона, Крузенштерна и русского мореходца Гаврилова, признавалось совершенно недоступным, не дающим выхода в океан, в силу чего самый Амур и весь край, примыкающий к нему, был признан бесполезным для русского правительства) прошло всего сорок пять лет (а со времени его смерти и всего-то лет двадцать), а, между тем, уже теперь в России мало найдется людей, которые знают, что исключительно его настойчивости, смелости, мужеству и самоотвержению Россия обязана тем, что её флаг ныне развевается на берегах Тихого океана, и что, именно, этот безответный, но в то же время отважный моряк и открыл нам, почти на наших глазах, тот путь к океану, которого мы упорно, настойчиво, стихийно, но бесплодно добивались последние два-три столетия.

Любопытно, что в то время, как ближайшее потомство плохо сохранило в своей памяти воспоминания о заслугах этого отважного и бескорыстного человека перед родиной; — наши восточные и западные соседи не перестают удивляться его мужеству и беспримерному патриотизму.

«Так, благодаря одной лишь отваге Невельского, без выстрела, великолепная Приморская область, с береговой чертой в 900 миль, отошла, к России, и Китай, собственной рукой, одним почерком пера (Пекинским трактатом), навсегда закрыл себе двери в Японское море», — писала еще недавно китайская газета «North China Herald».

«Только бесчувственный русский, — восклицает, вспоминая о Невельском, английский журнал «Blackwood Edinbourgh Magazine», — мог бы подавить невольный восторг при виде столь прекрасного владения на Востоке, приобретенного благодаря выдающемуся патриотизму Невельского. Уже одно то, что приобретена страна, равная по величине Франции, расшевелило бы даже самый неподвижный народ на земном шаре и переполнило бы его сердце благодарностью к скромному виновнику этого приобретения. А здесь, к тому же, русским досталась не тощая пустыня где-нибудь в глуши Африки, не болотистые трущобы каннибалов в отдаленных частях океана, но естественное продолжение самой метрополии, требующее только устройства путей сообщения для слития в одно целое со всей Империей.

Вся жизнь этого замечательного человека была высоким подвигом на пользу отчизны. Геннадий Невельской завершил наше вековое стремление на Восток, он разрешил десятилетиями тянувшийся бесконечный «амурский вопрос» и разрубил, наконец, тот гордиев узел, который, до появления в Тихом океане этого скромного капитан-лейтенанта, был крепко и, казалось, навеки связан авторитетнейшими в Европе путешественниками: — Лаперузом, Броутоном, Крузенштерном и русским мореходцем Гавриловым.

Идея завоевания Амура с давних пор занимала умы русских людей.

Уже с конца прошлого века, как только начали зарождаться наши колонии на северо-восточном берегу Восточной Сибири, — русское правительство начинает организовывать экспедиции для научного обследования этой окраины Первая экспедиция снаряжена была, вскоре после путешествия знаменитого Кука, под начальством его спутника Биллингса. Предназначалась она, как видно из инструкции, которой она была снабжена, «для немаловажной пользы ученого света, для открытий на восточнейших берегах Империи и вообще для совершеннейшего познания во время преславного Её Величества (Екатерины II) царствования земель приобретенных». Вместе с тем, этой экспедиции поручено было исследовать побережье юго-восточной окраины Сибири. Болезнь Биллингса не позволила выполнить последней части задачи. Но одновременно с ним совершал в то время свое знаменитое плавание французский путешественник Лаперуз.

Описав, между прочим, юго-восточную часть Сахалина, пролив, отделяющий Сахалин от Матсмая (иначе: о. Иессо — самый северный в группе островов Японского архипелага), названный его именем, — он намеревался проникнуть дальше лиманом Амура в Охотское море, но не успел в этом и счел Сахалин за полуостров. Той же неудачей окончилась и попытка проникнуть в лиман Амура, сделанная несколько позже мореплавателем Броутоном и его помощником Чампаном.

Упомянутыми двумя путешественниками было, таким образом, казалось, раз навсегда закреплено убеждение, что лиман Амура с моря недоступен, и, следовательно, самая река эта, — одна из самых больших в Сибири, является бесполезной для русского правительства, так как не дает доступа к океану.

Прошло несколько лет. Внимание всех русских людей с наступлением переживаемого нами XIX столетия в течении продолжительного времени было отвлекаемо событиями, происходившими на Западе Европы. Восток и Север не были, тем не менее, совсем позабыты. Оторванность от метрополии наших владений на Камчатке и по берегам Охотского моря, лишенных внутреннего сообщения с Россией, опасения конкуренции англичан в нашей едва зарождавшейся торговле с Китаем, беспомощное положение восточносибирских владений в случае неприязненных действий со стороны какой-либо иноземной державы, — все это, вместе взятое, но давало покоя русскому правительству, несмотря на тяжелую грозовую тучу, надвигавшуюся тогда с берегов Сены.

Внимание его было снова привлечено к устью Амура, значение которого видел еще Петр Великий и правильно оценила Императрица Екатерина II, сказавшая, что «если бы даже Амур мог нам служить только как путь, через который легко можно продовольствовать Камчатку, то и тогда обладание им имеет уже значение».

Результатом этих стремлений явилось, в начале текущего столетия первое русское кругосветное плавание, совершенное Крузенштерном.

Первоначальная мысль об этом путешествии возникла у него еще тогда, когда он, плавая на английском судне, посетил Кантон и заинтересовался русской меховой торговлей с Китаем, производившейся сухим путем из Охотска через Кяхту. Предполагая много выгод от направления её морским путем, он выхлопотал разрешение снарядить экспедицию, которой, помимо торговых и политических поручений, было предписано также отыскать устье Амура и исследовать весь вообще берег Восточной Сибири.

Обойдя северную оконечность Сахалина, Крузенштерн спустился к югу для отыскания устья Амура и, встретив там противное течение и пресноватую воду, заключил по этим признакам о близости лимана.

Однако же, посланный им на розыски лейтенант Ромберг встретил значительное уменьшение глубин к югу (в Татарском проливе) и вернулся назад.

Крузенштерн, таким образом, впал в ту же ошибку, что и Лаперуз и Броутон, с той лишь разницей, что последние считали, что лиман заперт перешейком, соединяющим материк с Сахалином, а первый решил, что устье этой грандиозной реки заперто оголяющимися отмелями.

Прошло около сорока лет. Мысль о завоевании Амура, который, по словам сибирского летописца, «насильственным мирным заключением за китайцами остался[40], не переставала волновать умы русских людей.

К этому присоединились уже испытанные неудачи во всех прежних стремлениях создать надлежащие порты в негостеприимных берегах «Студеного моря», бедственное положение наших северо-восточных владений, а также рассказы якутских купцов о доступности Амурского устья и представления генерал-губернатора Руперта.

Ровно полвека назад главный правитель русско-американской компании снова командирует, по поручению правительства, бриг «Константин», под командой Гаврилова, для исследования все того же лимана Амура. После долгих изысканий Гаврилов также пришел к тому заключению, что к океану с Амура нет доступа даже для мелководных судов по извилистым и узким протокам лимана.

Эта экспедиция на долгое время решила вопрос об Амуре. Император Николай I был теперь положительно убежден в непригодности этой двести лет назад принадлежавшей России огромной реки. «Напрасно», говорил он, «хлопотать об Амуре, когда теперь уже окончательно дознано, что в него могут входить только одни маленькие шлюпки».

На всеподданнейшем докладе о результатах этой экспедиции Император Николай I начертал: «Весьма сожалею. Вопрос об Амуре, как о реке бесполезной, оставить. Лиц, посылавшихся на Амур, наградить».

Изыскания Лаперуза, Броутона, Крузенштерна, Гаврилова, таким образом, убедили всех, что Амур совершенно не судоходен, что доступ в него, благодаря зыбучим пескам, очень затруднителен, почти невозможен, и что вообще вопрос о его исследовании и, тем более, занятии, — вопрос совершенно праздный и неуместный.

Был, однако ж, один человек, который не поддавался этому всеобщему настроению. Это был еще мальчик, воспитанник петербургского морского училища, известный впоследствии контр-адмирал Геннадий Иванович Невельской.

Еще на школьной скамье он зачитывался сказочными рассказами вольных казаков — Пояркова, Хабарова, Стефанова. Дежнева, Стадухина, Атласова и многих других, со второй половины XVI века неустанно стремившихся на далекий северо-восток Сибири, в «незнаемые края», соблазняемые смутными толками и слухами о богатствах этой окраины.

Мальчика-кадета чрезвычайно привлекали к себе эти полуфантастические рассказы. Его воображению рисовались незнакомые картины дикой северной природы, бесконечные равнины, покрытые снегом, неприступные твердыни и горы, сцены из быта обитателей суровой Сибири. Под влиянием массы уже тогда прочитанных им книг о далекой северо-восточной окраине в его голове начинают возникать вопросы, разрешение которых сделалось впоследствии делом всей его жизни. Его уже в то время начал интересовать один из самых темных и запутанных вопросов, — вопрос об устье Амура.

Этот вопрос по выходе его из училища окончательно поглотил все его помыслы. Молодой морской офицер только то и делал, что рылся в архивах, перечитывал всевозможные книги, имевшие отношение к мучившим его сомнениям.

«Не может же быть, — говорил он, — чтобы такая огромная река, как Амур, терялась в прибрежных песках и не могла проложить себе самостоятельного, свободного выхода в море»...

И он с непостижимым упорством продолжал повторять это, несмотря на то, что везде, куда он ни кидался, он встречал один и тот же неизменный ответ: «устье Амура неизвестно; предполагают, на основании достоверных и не подлежащих никакому сомнению категорических свидетельств великих мореплавателей, что река теряется в прибрежных песках океана».

«А что, — думал он, — если Россия упустит удобный момент и не займет этой территории, по которой, быть может, пролегает путь, соединяющий Сибирь, а чрез нее и Россию, с океаном?.. Ведь в один прекрасный день это может сделать Китай, который окончательно и навсегда запрет тогда русским доступ к морю и будет грозить самой России».

И мысль об этом приводила его в такой ужас, что он тогда же дал себе клятву во что бы то ни стало выяснить этот вопрос, и — кто знает? — быть может, даже занять Приамурский край.

Немало удивлены были в скором времени в морском министерстве, когда молодой, образованный, подававший блестящие надежды морской офицер в один прекрасный день заявил о желании взять на себя командование простым транспортом «Байкал», отправлявшимся из Кронштадта в Камчатку для портовой службы в угрюмом, неприветливом Охотском море.

Напрасно кн. Меньшиков, стоявший тогда во главе морского министерства, убеждал молодого моряка выкинуть из своей головы эту странную идею, — Невельской упорно стоял на своем. Меньшикову ничего не оставалось делать, как уступить настойчивости и упрямству этого странного моряка, «заведомо» губившего свою карьеру. На всякий случай, он, впрочем, посоветовал ему представиться вновь назначенному тогда генерал-губернатору Восточной Сибири, Н. Н. Муравьеву.

Тогда Невельской решился на смелый поступок. Зная, что своими собственными силами он не добьется получения надлежащей инструкции, он решился сделать своим соучастником генерал-губернатора и смело поверил ему свои надежды, намерения, планы.

Пламенная, горячая, искренняя речь юноши-моряка убедила Муравьева в том, что пред ним талантливый мечтатель-идеалист, могущий, действительно, осуществить свою мечту; мало того, он даже сам увлекся мыслью приобрести для России крайне важный для неё Приамурский край.

Содействие Муравьева, однако, не предрешало осуществления пламенной мечты Невельского. Пред пим стояло непреодолимое препятствие, обойти которое было совершенно невозможно: оставалось еще склонить на эту экспедицию Императора Николая I. Но в виду известной уже читателям резолюции Императора об этом нечего было и думать. Исследования Лаперуза, Крузенштерна и Гаврилова окончательно убеждали всех в том, что Амур совершенно бесполезен для России: к тому же, тогдашний морской министр, гр. Нессельроде, выражал опасение, что новое появление русских на Амуре, вскоре после Гаврилова, может вызвать крупные осложнения со стороны Китая.

Между тем, юноша Невельской не переставал торопить с составлением потребной ему инструкции: он чрезвычайно опасался, что кто-нибудь — англичане, китайцы, американцы, японцы — может раньше его догадаться, захватить в свои руки устье Амура и этим нанести непоправимый вред России.

Видя, однако, что никто не решается даже доложить об этом важном и не терпящем отлагательства деле Императору, молодой смельчак однажды откровенно заявил кн. Меньшикову, что он, во всяком случае, исследует устье Амура, если даже не получит официального разрешения.

— Но как же вы объясните тогда появление русского корабля в этих местах? — воскликнул пораженный кн. Меньшиков.

— Пустяки, — ответил Невельской, спокойно улыбаясь. — Ведь, это — страна бурь, страшных ветров и непроницаемых туманов.

— Что удивительного, если бедный транспорт собьется с намеченного пути!.. Не так ли?

— Это, конечно, ваше дело, — ответил ему кн. Меньшиков. — Знайте, однако, что то, что вы хотите сделать, — не может быть сделано официально. Делайте, что хотите... Я заранее умываю руки во всем этом деле и предупреждаю вас, что сделать что-нибудь для вашей защиты я положительно не могу.

Убедившись, наконец, в том, что ему не добиться Высочайшего разрешения на исследование устья Амура, Невельской обратился к Муравьеву с письмом, в котором изложил план своих действий и просил его дать ему секретное предписание такого содержания: «не давая подозрений, под каким-либо предлогом, происходящим от случайности, например, вследствие тумана, бури, неблагоприятного течения, постараться войти в лиман Амура, исследовать устье этой реки и пространство между островом Сахалином и материком до предела к югу, сколь можно больше»...

Увлеченный идеей молодого моряка, Муравьев составил соответствующую инструкцию, но кн. Меньшиков не решился доложить ее Императору в этом виде, вычеркнул из неё все те параграфы, в которых упоминалось самое слово «Амур» и заменил их словами, допускающими самое разнообразное толкование.

Геннадий Невельской не дождался, однако же, этой инструкции, и 21 августа 1848 г. он уже уносился (на «Байкале») под всеми парусами на далекий Восток. Девять месяцев спустя, после продолжительного плавания вокруг Южной Америки, транспорт «Байкал» благополучно достиг своей конечной цели — Петропавловска, уединенного порта на берегу Охотского моря.

Долго ждал здесь Невельской обещанной ему Муравьевым инструкции, но время шло, а она все не приходила. Опасаясь, что вместо неё может прийти прямое запрещение произвести исследование Амура, которого нельзя уже было бы не исполнить, не подвергая себя серьезной ответственности, — Невельской решился на отважный поступок: — он решил самовольно оставить предназначенный для его пребывания порт.

Оставалось только убедить своих спутников[41].

— Господа! — сказал он, собрав вокруг себя всех своих офицеров. — Я не хочу подвергать вас каким бы то ни было опасностям. Всю ответственность и грядущую кару я беру на себя. Служа под моим начальством, вы не отвечаете за мои распоряжения.

Офицеры безропотно повиновались ему, и 7 октября 1849 года «Байкал» уже шел, распустив паруса, по направлению к предполагаемому устью Амура. Спустя несколько дней, Невельской был в виду песчаных берегов Сахалина, окаймляемых с моря рядами бесчисленных мелей. Вдруг Невельской увидел на горизонте сверкающее озеро, скрытое мелями. Он спустил с судна шлюпку и медленно поплыл по направлению к нему на «Байкале»... Прошло еще два-три часа, и транспорт «Байкал», первый из всех европейских судов, плавно и медленно вступал в мутные воды полноводного, хотя и узкого пролива, скрывавшегося на севере за горизонтом...

Лаперуз, Крузенштерн — заблуждались... Сахалин отделялся от Азии... Он был — остров.

Это открытие придало энергию и силы отважному юноше. Он последовал дальше на север и здесь, после многих трудов и лишений, он достиг, наконец, мели, на большое расстояние выдавшейся в пролив из залива (Татарского), что и заставило думать его предшественников, что устье Амура скрывалось в песках... Эту огромную мель они приняли за перешеек, соединявший остров Сахалин с материковой землей.

После нескольких дней тщательных изысканий Невельскому удалось окончательно убедиться в том, что за этой мелью скрывался лиман. Вскоре он нашел совершенно свободный и широкий проход, которого так страстно и тщетно искали два века подряд. Устье Амура было открыто... Тайное предчувствие не обмануло его... Невельской осуществил свою заветную мечту и первый ступил на берег Амура, по которому еще никогда не ступала нога европейца.

Нужно было, однако, торопиться в Аян. Как впоследствии оказалось, в виду долгого отсутствия «Байкала», там уже решили, что это судно погибло. Генерал Муравьев, дожидавшийся здесь Невельского на обратном пути из Камчатки, уже отчаялся когда-либо увидеть его и собирался уехать.

Каково же было его удивление, когда почти накануне отъезда ему доложили, что на горизонте показался «Байкал». Сгорая от нетерпения узнать о результате исследований молодого моряка, Н. Н. Муравьев не дождался его прибытия в порт, взял шлюпку и поехал навстречу ему в открытое море.

Лишь только он приблизился к судну на расстояние голоса, он крикнул:

— Невельской!.. Вы откуда?

— Ура, ваше превосходительство! — отвечал Невельской, стоя на мостике. — Вековые заблуждения рассеяны... Сахалин — остров и устье Амура открыто!..

Возглас Невельского был подхвачен командой, и пустынное прибрежье Аяна впервые огласилось единодушным криком «ура!», вылетевшим из нескольких десятков матросских грудей.

Несколько месяцев спустя, Невельской уже был в Петербурге. Немедленно по приезде он явился к князю Меньшикову, и здесь он узнал, что Государь не только не гневается на него за его «самовольство», но даже назвал его поступки «храбрыми и заслуживающими одобрения, благодаря блестящим результатам, которые они дали».

Подвиг Невельского открыл для России новые перспективы. Николай I и Муравьев ясно сознавали, какое огромное значение в политическом, стратегическом и экономическом отношениях имеет для государства сделанное Невельским открытие.

По утвержденному Императором проекту решено было поручить Муравьеву основать зимовку где-нибудь на юго-восточном берегу Охотского моря, но, впрочем, «отнюдь не в лимане, а тем более на реке Амуре», главным образом, в виду донесений нашего посольства в Пекине, из которых видно было, что все побережье Амура Китай считал своей собственностью.

Вместе с тем, однако, была снаряжена экспедиция, которая, «под видом торговли российско-американской компании», должна была завязать сношения с обитателями Амурского края — гиляками, а также для разведывания края, «не касаясь, однако же, ни под каким предлогом вопроса о реке Амуре и его бассейне».

Невельской, произведенный Императором в капитаны 2-го ранга, отправлен был в распоряжение Муравьева для выбора места под зимовье, которое он вскоре и учредил под названием Петровского порта.

Исполнением этой обязанности он не считал, однако, свою задачу исполненной и, невзирая на прямое запрещение Императора, снарядил небольшое судно, захватил с собой шесть казаков, провизию, оружие, порох, двух переводчиков и смело направился к запретному устью.

Едва углубился он внутрь реки на расстояние нескольких верст от её впадения в море, как заметил на берегу толпу гиляков, с изумлением и страхом глядевших на появление белых людей.

Невельской приказал остановить свою лодку и, в сопровождении горсти вооруженных казаков, твердой поступью подошел к дикарям. Толпа гиляков расступилась, и капитан Невельской увидел маньчжура Джангина (так называли его гиляки), сидевшего в надменной позе на срубленном пне.

— По какому праву вы явились сюда? — высокомерно спросил Невельского маньчжур.

— Скажите лучше, по какому праву вы явились сюда? — тем же тоном ответил ему Невельской.

— Эта земля всегда принадлежала маньчжурам.

— Ты ошибаешься, — ответил Невельской. — Эта земля принадлежит русским, и ты должен немедленно удалиться отсюда.

Джангин сделал угрожающий жест рукой, как бы приглашая толпу гиляков ринуться на горсточку храбрецов.

Невельской не дал ему привести в исполнение угрозы. Вынув заряженный револьвер, он спокойно направил его на Джангина и заявил, что убьет его, как собаку, если он вздумает оказать сопротивление.

Этот прием произвел потрясающий эффект. Гордый маньчжур моментально смирился.

От гиляков Невельской, между прочим, узнал, в опровержение уверений китайских властей, что они всегда были свободны и никому не были подчинены; мало того, по их словам оказалось, что на всем протяжении Амура нет ни одного, китайского городка или крепости.

Далее он узнал от них, что в последние годы каждую весну в заливе появляются белые люди на огромных судах, обижающие бедных гиляков и бесцеремонно отнимающие у них пушнину и рыбу.

Предположив, что эти белые люди были никто иные, как англичане и американцы, и опасаясь, чтобы они не захватили в свое обладание весь этот край, Невельской решился, в интересах отчизны, на безумный по дерзости поступок. Он заявил гилякам, что он нарочно прислан Белым Царем для их защиты, для чего он и уполномочен построить на Амуре несколько крепостей. Мало того, он оставил им письмо от имени «Великого Царя», для того, чтобы они показали его белым людям, если бы те вздумали явиться сюда...

Не довольствуясь этим, Невельской отправился к устью Амура и здесь, в присутствии команды, на глазах многочисленной толпы гиляков, заложил порт Николаевск и водрузил русский флаг.

Оставив в новоучрежденном порту с полдесятка солдат, вооружив его небольшой пушкой, он отправился на собаках в Петропавловск, в сопровождении выборных от гиляков, которые должны были подтвердить в присутствии русских властей о своем желании принять русское подданство.

Приехав отсюда весной в Иркутск, он уже не застал там генерал-губернатора и немедленно отправился вслед за ним в столицу.

Меж тем, в Петербурге над головой Невельского собирались грозовые тучи. Был созван комитет для суждения о его «противозаконных» поступках. Вина его была слишком велика и серьезна: разжалование в простые матросы было, в глазах комитета, наказанием даже слишком слабым и мягким в сравнении с той тяжкой виной — нарушением инструкций, превышением власти, — которая тяготела над ним, и его приговорили к нему. Остановка была лишь за верховным утверждением приговора.

Спустя несколько дней, Невельской был потребован к Николаю I. Государь встретил его серьезно, даже как будто сурово, но без гнева.

— Итак, Невельской, — сказал Николай I после нескольких минут гробового молчания, — итак, ты организуешь свои собственные экспедиции... Так ведь?.. Ты изменяешь по своему усмотрению инструкции, утвержденные твоим Государем? Да?!..

Николай I взял лежавшую на столе бумагу и снова спросил:

— Ну-с, что же ты мне на это скажешь?

Невельской хранил мертвое молчание.

— Эта бумага сделала тебя простым матросом, — продолжал Николай I, показывая пальцем на бумагу, бывшую у него в руке.

Затем он взял карту и начал медленно водить пальцем по пути, пройденному Невельским на «Байкале».

— Матрос! — воскликнул Николай I. — Да, матрос. Но здесь ты уже стал мичманом, там... лейтенантом, дальше... капитаном, еще дальше... командиром корабля!.. Контр-адмир... Нет... еще нет, — сказал Николай I, когда палец его остановился на Николаевске. — Нужно сначала наказать тебя за неповиновение...

Император взял приговор комитета, поднялся с своего места, обнял Невельского и собственноручно надел ему крест ордена Владимира 4-й степени.

— Спасибо, Невельской, — сказал Николай I. — Спасибо за твое усердие. В другой раз только будь осторожнее, старайся не превышать тех полномочий, которые тебе даются.

Муравьев на другой день заявил Невельскому, что Государь, выслушав его доклад, «изволил назвать действия Невельского геройскими, благородными и патриотическими».

На постановлении же комитета, полагавшего тотчас же, во избежание могущих быть серьезных столкновений с Китаем, оставить Николаевск и уничтожить основанный Невельским порт, — Император собственноручно написал слова, решившие участь Амурского и Уссурийского края: «комитет еще раз соберется под председательством Его Высочества Наследника Цесаревича. Где раз поднят русский флаг, — он уже спускаться не должен».

Вновь созванный после этого комитет высказался уже не только за сохранение Николаевска, но и за самое занятие Амура. На журнале его Император Николай I положил следующую резолюцию: «Порт Николаевск оставить под именем лавки Российско-Американской Компании, но никаких новых мест в этом крае не занимать. Всем иностранным судам, если таковые появятся в этих местах, объявлять, что без согласия русского и китайского правительств они не могут занять никакого пункта и что в противном случае они могут подвергнуться ответственности».

Невельской тем временем уехал снова на Амур. По пути, остановившись в Иркутске, он познакомился с дочерью местного губернатора, Ельчанинова, Екатериной Ивановной, только что окончившей Смольный институт, и женился на ней. Молодая жена пожелала сопровождать его в трудных исследованиях и, не смотря на протесты мужа и родных, настояла на своем.

Край этот был тогда еще совершенно безлюден и пуст; о дорогах, конечно, не было и помину, о каком-нибудь подобии комфорта во время пути и мечтать нечего было. Екатерине Ивановне пришлось ездить то в гамаке, протянутом между двумя лошадьми, то в мужском платье верхом, а то и вовсе пешком по уединенным тропам. Но эта хрупкая и слабая женщина обнаружила во время путешествия такую бодрость и твердость духа, которая удивляла самого Невельского.

Екатерина Ивановна много помогла своему мужу в деле завоевания симпатий и доверия к России и русским со стороны туземного населения (гиляков, орочонов и гольдов) во вновь присоединенном Невельским крае: распространение русского влияния среди туземцев и русской культуры в это первое, трудное время многим обязано ей.

Она не гнушалась ни их нечистоплотностью, ни их невежественностью и подчас дикостью; напротив, она охотно принимала их у себя, — и эти дикари, с незапамятных времен не знавшие никакой другой одежды, кроме собачьих шкур, от самого рождения не мывшие своего грязного тела, пропитанного невыносимым запахом, который они всюду вносили с собой, — эти люди, в понятиях которых богатство и сила заменяли все права и законы, люди, считавшие большим грехом пахать землю, — от неё первой узнали об употреблении мыла, научились сажать картофель, носить человеческую одежду, от неё первой получили элементарные понятия о праве, о христианской религии.

Шаг за шагом следовала она за своим мужем по пустынным дебрям Амурского края, своим тактом, убеждением, примером облегчая ему подчинение туземных народцев. Она обошла с ним весь край, Сахалин и прибрежье Татарского пролива, и к концу 1855 года весь этот край, составляющий ныне одну из лучших колоний России на далеком Востоке, был уже покорен ими без пролития капли человеческой крови, единственно силой необыкновенного такта и несокрушимой энергии.

За занятие острова Сахалина Невельской произведен был Императором Николаем I в контр-адмиралы: именно — «за найденное генерал-губернатором Восточной Сибири отличное исполнение Высочайших повелений, в Приамурском крае, осуществленных с ничтожными средствами, в пустынных и отдаленных местах, между дикарями и сопряженных с неимоверными лишениями и постоянной опасностью для жизни, бдительностью и отважностью и за распространение там нашего влияния на народы, обитающие на Сахалине, на берегах лимана реки Амура, на южных берегах Охотского моря. Татарского пролива и по берегам реки Амура, что положило основание к приобретению для России Приамурского и Приуссурийского края»...

Три года спустя, на пустынных берегах порта Мея появился, как известно читателям, транспорт «Манджур», положивший основание Владивостоку...

Но еще за два года до этого Невельской был назначен членом ученого комитета морского министерства, переехал в Петербург и здесь скромно жил, не переставая, однако, до последней минуты живо интересоваться далеким Востоком, внезапно скончался спустя двадцать лет (17 апреля 1876 года) от разрыва сердца. Екатерина Ивановна вся отдалась воспитанию детей.

Возвращаюсь, однако, к своему катерку, который переживает теперь самые тяжелые минуты. Еще раньше, как только мы вышли в открытое море, облака начали все более и более сгущаться, скрывая от нас понемногу солнечный свет. Теперь же они уж нависли тяжелой, свинцовой стеной, бросая угрюмые, темные тени на воду. Стало уже довольно темно. С юго-запада, откуда раньше до нас доносился лишь легкий бриз из Южно-японского моря, ветер стал больше крепчать.

Воды недавно спокойного моря, вздымаемые окрепнувшим ветром, бросали на наше судно сердитые, крепкие волны. Наш утлый челн, как в лихорадке, дрожит и то зароется носом в набегающие с юго-запада волны, то выскочит на тенистый, поседевший гребень, на секунду замрет здесь, как бы раздумывая, что предпринять, и внезапно весь скроется на дне разверзающейся пред ним глубины между волнами.

В довершение ко всему полил дождь, затянувший как сеткой от нас весь окружающий мир. Порывом ветра разорвет на мгновенье дождевую завесу, откроет нам в отдалении силуэт высокого, скалистого берега справа и вновь обступает нас непроглядной стеной убийственный ливень. А ветер все более крепнет. Он уже рвет и мечет, бушует и злится, вздымает целые облака брызг. Разгулялось Японское море. Нам становится жутко и страшно. У обоих нас в мозгу сверлит одна мысль, одно тайное опасение, которого мы не решаемся высказать вслух.

В это время в нашу каюту, по которой уже все вещи катались из стороны в сторону, торопливо вбежал машинист (он же и капитан катерка).

— Тайфун! — прошептал он сдавленным голосом, обратившись к моему спутнику.

Этого, именно, мы и боялись. И я и мой спутник уже достаточно пожили в крае для того, чтобы знать, что кроется под этим словом. Тайфун — это ураган Китайского моря, господствующий у берегов Уссурийского края обыкновенно в конце лета и в начале осени. Сам по себе он здесь не так страшен, как в Тихом океане, так как вызывает только крупную зыбь на поверхности моря и сопровождается обильным дождем. Но иногда — и мы опасались, именно, этого — он сопровождается штормом, когда даже хорошо оснащенный океанский корабль не может уже нести никаких парусов и делается игрушкой волн и порывов сумасшедшего вихря.

Наш катерок не перенес бы, конечно, и слабого шторма: его закружило бы в бешенной пляске, понесло бы по волнам и, в конце концов, как это обыкновенно случается здесь с мелкими судами и особенно часто с китайскими джонками и корейскими шаландами, — его или вышвырнуло бы с размаху на утесистый берег, или перевернуло вверх дном на разбушевавшихся волнах.

Мы вышли на палубу. Дождь как будто немного унялся. Усиленно вглядываемся мы в темноту ночи сквозь поредевшие перпендикулярные струи дождя. Но наши усилия тщетны: так темно вокруг, что уже в двух шагах мы не видим друг друга.

В воздухе чувствуется какое-то необыкновенное напряжение; потемневшее небо словно собирается сказать что-то страшное; чувствуется, что природа еще не сказала всего, что она могла нам сказать, а словно собирается с силами... Вот-вот она надумает, скажет свое последнее слово, — и в то же мгновение от нашего катера не останется щепки...

Но в то время, как мы в паническом ужасе ожидали грозы, — невдалеке сверкнула ослепительная молния, грянул гром, и машинист, стоявший недалеко от нас, внезапно перекрестился и дрогнувшим голосом произнес:

— Слава Богу!.. Только крылом зацепило[42].

Мы облегченно вздохнули. Нас, как потом оказалось, действительно только «крылом зацепило», т. е. левой стороной тайфуна.

Центр шторма прошел далеко в стороне от нас, как об этом могли мы судить по доносившемуся оттуда к нам свисту, стону и реву.

Центр летних тайфунов весьма часто проносится в стороне от юго-восточного побережья Уссурийского края, мимо которого мы плыли в тот раз. Это объясняется тем, что, начинаясь обыкновенно у берегов Китая, он, под влиянием господствующего в этот период юго-западного муссона направляется через острова Японского архипелага в океан.

Как ни успокоил нас такой оборот дел, однако, мы убедились, что даже при изменившихся условиях продолжать дальнейшее плавание на нашем микроскопическом судне было бы чистейшим безумием. Волны продолжали по-прежнему швырять и подбрасывать его на своих высоких гребнях, к чему он совсем не был подготовлен; к тому же его стало уже заметно заливать перекатами волн.

Мы решили остановиться у берега, по крайней мере, до утра, когда окончательно выяснится вопрос, можно ли дальше продолжать на нем плавание. Осторожно повернули мы катер, норовя проскользнуть вдоль волны и скоро мы были уже в двух приблизительно милях от берега, как одно непредвиденное препятствие внезапно разрушило все наши планы: наш катер сел на мель. В обыкновенной время это приключение было бы встречено нами совершенно спокойно. Однако, на этот раз мы имели довольно основательные причины почти потерять хладнокровие. Дело в том, что волны, поднятые промчавшимся по соседству от нас ураганом, еще не успели, конечно, улечься, и наш катерок то поднимет на гребень набежавшей волной, то опустит внезапно с стремительной силой на банку и с размаху ударит килем о дно. Мы уже слышали, как трещат швы нашего судна, и мы понимали, что два, много — три часа такой бешенной пляски, и наш катерок будет пополам переломан: киль его был далеко не так прочен, чтобы вынести ряд таких сильных ударов, какие он от времени до времени получал.

В этом критическом положении мы решили сесть в маленькую шлюпку, еле вмещающую трех человек, и на ней, во что бы то ни стало, добраться до берега. Шлюпка была привязана к корме катера и все время тащилась на буксире за нами. Ее почти совсем залило. Кое-как удалось нам подтащить ее к борту и с невероятными усилиями (ее каждый раз отрывало от нас набегавшими волнами) удалось нам ее откачать, кто чем мог: черпаками, горстями, головными уборами. С трудом мы уселись в нее (кочегар не мог поместиться и остался дожидаться её возвращения) и отвязали канат. Как перышко она понеслась. Нас заливало, мы три раза собирались тонуть... Но, вот, нас вынесло на берег...

Промокшие насквозь, по колени в грязи мы тщетно блуждали по морскому прибрежью в надежде отыскать человеческое жилье. Берег был совершенно безлюден. Но мы упорно пробирались во тьме, пристально вглядываясь по сторонам, не увидим ли где огонька. Проблуждав часа два по грязи и обширнейшим лужам, мы наткнулись на небольшую реку. Мы пошли по одному из её берегов. Долго шли мы. Наконец, мы увидели во тьме огонек фонаря, бросавшего тусклые полосы света сквозь запотевшие окна.

Оказалось, что это была спасательная станция на р. Монгугай, близ которой мы так счастливо пристали.