Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XXI. В долине Воцзи

Рабочий поезд строящейся Уссурийской железной дороги не спеша пробирается по только что проложенным рельсам. Но как ни неохотно, словно обдумывая каждый свой шаг, ползет он с уклона на подъем, а все же понемногу он увозит меня все дальше и дальше от столицы Южно-Уссурийского края — Владивостока — в глубь «воцзи»[133], этой некогда «страны диких и дремучих лесов», теперь уже совсем потерявшей свой прежний характер.

Оголенные кой-где поляны, уныло торчащие полусгнившие, полуобгоревшие пни по краям полотна железной дороги, поредевшие деревья мало напоминают те картинные описания мощной, величественной «воцзи», которые сохранили до нашего времени старинные китайские книги, писанные тушью и кисточками.

Мы едем пока берегом Амурского залива. Внизу расстилаются гладкие воды его, освещенные яркими лучами солнца, стоящего почти в самом зените. Дальше, по ту сторону залива, виден пологий берег материка, сливающийся в отдалении с облаками, опоясавшими горизонт. В одном месте залива, несмотря на совершенно тихую погону, заметно волненье. Это изливает в залив свои хрустальные воды Суйфун, — старинная река, носившая на себе когда-то еще джонки маньчжуров и еще раньше лодки жителей таинственного, затерявшегося в протекших веках королевства Бохай, широко раскидывавшегося некогда по всей примыкающей к реке «воцзи».

С последними лучами заходящего солнца мы приближаемся к «Перевалу», — гигантской выемке, прорубленной в южном отроге грандиозного хребта Сихотэ-Алинь, прорезывающем весь край от маньчжурской границы вплоть до устья Амура на севере. Поезд тяжело подымается в гору. Здесь очень крутой подъем, и когда стоишь в вагоне, то чувствуешь, как пол начинает принимать все более и более наклонное положение и инстинктивно подаешься всем корпусом вперед.

Чудный вид открылся нам из дверей вагона, когда поезд, запыхавшись, выбрался, наконец, на вершину хребта и остановился на месте перевести дух.

Вправо и влево пред нами, где-то далеко внизу, у подножья лесистых склонов хребта Сихотэ-Алинь, расстилаются громадные равнины, одетые, словно панцирем, густолиственной чащей тайги. Волнистая поверхность деревьев, дымящаяся в испарениях, которые посылает влажная земля навстречу горячему уссурийскому солнцу, представляет собой оригинальный зеленый ковер, пышно раскинутый вплоть до гор, увенчанных тысячелетними кедрами.

Солнце все дальше и дальше уходит за горы, золотя своими прощальными лучами надвигающийся на окрестности чудный вечер, полный благоуханий, испускаемых тайгой и равнинами. Легкий туман, поднимается к вершинам гор, становится розовым и сливается с вырисовывающимися на фоне нежных перистых облаков конусообразными пиками. Дальше горизонта все сливается в одну общую массу, меняя свой вид, формы и цвет под влиянием еле заметного ветерка. Горы и холмы кажутся неподвижными, воздушными облаками, нежные облака — причудливыми горами.

Вечерние тени успели уже сгуститься до степени полного мрака, когда наш поезд начал осторожно спускаться с «Перевала» по крутому уклону. В воздухе тихо. Пробираясь вперед между двумя почти вертикальными откосами, поросшими густой чащей деревьев, мы едем теперь окруженные зелеными стенами, и здесь, на глубине десятисаженной выемки, спокойствие и тишина еще полнее, чем раньше.

Но, вот, поезд начинает принимать все более и более горизонтальное положение. Мы приближаемся к концу «Перевала». Взглянув назад, мы в темноте ночи уже не видим только что пройденного нами пути, и только по мерцающему в вышине далеко за нами огню сторожевого фонаря догадываемся о том, где стоял недавно наш поезд.

При спуске кой-где нам попадаются навстречу шалаши манз-рабочих, живописно расположившиеся близ полотна железной дороги в зеленом море густых ветвей. Кой-где сквозь просветы густосплетенных деревьев мигает тусклый свет одинокого огонька мерцающего в фанзе китайских рабочих. Но чем ниже спускаемся мы, тем безлюдней становятся окрестности, тем меньше фанз и огней.

Еще четверть часа пути, — и мы уже одни, с глазу на глаз с тайгой, таинственно кивающей зелеными ветвями своих тысячелетних деревьев. До нашего слуха уже доносится та странная, неуловимая ночная музыка тайги, в которой смешиваются шелест ветвей, трещанье кузнечиков и грузное хлопанье крыльев полусонного фазана с рычаньем медведя, блеянием дикой козы, писком крохотной белки и ревом уссурийского тигра. Лес спит вокруг нас, убаюкивая себя шепотом собственных деревьев, но его обитатели только теперь начинают жить. До утра, вплоть до первых лучей восходящего солнца, здесь разыгрываются кровавые драмы, проливается кровь, раздаются раздирательные вопли жертв, пожираемых кровожадными хищниками. Но взойдет солнце, осветит своими косыми лучами тайгу, и она вновь затихает до вечера.

На одном повороте мы увидели слева в чаще деревьев какое-то странное, громоздкое здание с высоко над окружающим лесом царящей трубой, изрыгавшей клубы черного дыма, смешанного с блестящими искрами. Изредка из трубы выглядывали наружу длинные языки пламени. Пламя лизнет наружные стены затрепещется в воздухе, осветит на мгновенье окутанную темнотой ночи безмолвную тайгу и вновь скроется внутрь гигантской трубы. Здесь находится два-три года всего лишь назад устроенный одним из владивостокских купцов спичечный завод, открывший собой новую эру для края[134].

Переночевав на станции Раздольной, я с первыми лучами восходящего солнца отправился дальше к северу по направлению к селению Никольскому, самому старому поселению края, находящемуся на том самом месте, где когда-то стояла китайская крепость. Следы её еще и теперь сохранились здесь в виде рвов и валов, окружающих часть поселения, занятую войсками.

Дорога идет по-прежнему тайгой, но далеко уже не столь величественной и мощной, как та, которую мы видели накануне близ «Перевала».

Только дальше, поближе к Суйфуну, лес становится мощней, гуще и тенистей. А, вот, сквозь лесную просеку сверкнул и Суйфун. Лениво катит он из соседней Маньчжурии свои прозрачные воды, отражая солнечные лучи в хрустальной поверхности. Зеркальной лентой извивается он там и сям и то исчезает с наших глаз, теряясь в море ветвей и деревьев, скрываясь за пригорками и поросшими лесом холмами, то вновь неожиданно появляется пред нами.

Как и все реки Уссурийского края, он отличается необычайной и неизвестной в Европе кривизной, — кривунами, осьмерками, утюгами[135], как называют здесь извилистые донельзя реки. Между двумя пунктами, лежащими на расстоянии одной версты друг от друга, Суйфун пробирается такими причудливыми, капризными зигзагами, что подчас приходится проплыть на нем больше семи-восьми верст, пока доберешься до конечного пункта, находящегося тут же под боком.

Чем больше углубляемся мы внутрь Суйфунской долины, тем чаще встречаются на нашем пути нагроможденные друг на друга горные хребты и твердыни. Любитель природы и её красот должен сосредоточить здесь все свое внимание на окрестных видах.

Мы приближаемся к знаменитым «Суйфунским» или «Медвежьим Щекам», которые по дикой красоте сравнивают с лучшими местами Кавказа.

Уже за несколько верст до этих «Щек» отдельные холмы и твердыни, встречавшиеся нам там и сям по дороге, начинают превращаться в сплошные горные цепи, то тесно прижимающиеся к Суйфуну, то отступающие в сторону от этой хотя и не широкой, но полноводной реки.

Местами эти титанические, непокорные громады словно сталкиваются вверху с легкими облаками, застилая небо от наших глаз, местами они отступают в сторону и открываю взору узкие ущелья, или просторные долины и лощины, широкие луга, покрытые роскошным ковром полевых цветов, достигающих здесь огромных размеров.

Но, вот, горные цепи начинают все более приближаться друг к другу. Мы подъехали ближе, поднялись на самый край утесистого берега Суйфуна, вертикально спускающийся с высоты многих сажен к воде, сделали крутой поворот и — замерли от восхищения.

Внизу, у подошвы откоса, бурлила река. Сверху над ней нависли косматые гривы двух гигантских горных кряжей. Обе горные цепи угрюмо стоят друг против друга, как два заклятых врага, враждебно сближаясь у своих каменистых подножий, надменно вздувая свои мощные груди, словно они хотят броситься друг на друга, сразиться и на смерть разбиться...

Вот, кажется, уже совсем сблизились оба кряжа. Их косматые гривы уже почти касаются одна другой; еще немного и они бы столкнулись, разбились... Но Суйфун, лазурная река таинственного Бохая, извиваясь между мощными громадами, мечется из стороны в сторону, взбивает жемчужную пену, стонет и заливается, словно воет и умоляет их прекратить вековую вражду; он лижет подножия то у одной, то у другой гигантской твердыни, словно стремится разъединить их и не допустить до смертельного боя, — и горные кряжи, нахмурив свои исполинские головы, уступают мольбам исстрадавшейся и задыхающейся в смертельном страхе реки и, гордо подняв свои могучие головы-вершины, мирно расходятся: одна — к югу, другая — к северу.

Но, удаляясь, они все еще злобно оглядываются друг на друга и в то же время сосредоточенно кивают своими косматыми гривами Суйфуну. А он, сияющий, радостный, снова нарядный и ярко сверкающий, тихо журча, быстро удаляется дальше в долину, разнося повсюду весть о примирении исполинских твердынь.

Хороши «Суйфунские Щеки»! Это один из самых живописных и красивых уголков Уссурийского края. В последнее время он много потерял своей прежней таинственной прелести и не производит уже на зрителя такого впечатления дикости и неприступности, как прежде. Для проведения полотна железной дороги пришлось срезать край левого горного кряжа и устроить здесь над самым Суйфуном обширную террасу для пропуска железной дороги. Но все же и теперь еще едва ли можно найти другое настолько же красивое место в пределах Уссурийского края.

С выходом поезда из «Щек» картина их по ту сторону быстро и резко меняется. Горные цепи, кряжи и твердыми остались позади или отошли в сторону, теряясь в облаках на горизонте.

Пред нами открывается обширная долина, полная исторического интереса для путника.

Здесь, на этом обширном, безлесном, травянистом плато, ныне совершенно безжизненном и безлюдном, — оживляемом лишь дальше к северу видом селения Никольского, — некогда ключом била жизнь, боролись интриги и страсти. Эта зеленая долина, окаймляемая ныне обнаженными, оголенными холмами, когда-то окружена была глухим лесом, наполненным тиграми, барсами, оленями, медведями, дикими кабанами и белками. Эта обширная равнина была некогда свидетельницей диковинных зрелищ, о которых теперь рассказывают здесь друг другу обитатели края, как о фантастических сказках.

Здесь было когда-то королевство Бохай, о существовании которого можно догадываться только по немногим развалинам сохранившимся до нашего времени в пустынных дебрях тайги, скрывшей их своей зеленой броней от нескромного взора современного путника. Это таинственное королевство обладало многотысячной армией, оно раскинуло здесь сотни людных городов, окруженных зубчатыми стенами, оно распахало здесь некогда тысячи десятин плодородной земли.

Королевство Бохай вскоре исчезло, и, спустя несколько веков, на поросших уже густым лесом развалинах возникло царство маньчжуров. Вновь застучали топоры по тайге, снова затвердевшую грудь уссурийской земли начали терзать заступ и плуг.

Когда в средние века Чингисхан разметал свои орды по всему Старому Свету, он не оставил в покое маньчжуров, мирно обитавших тогда в пределах Уссурийского края. Полчища владыки монголов вторглись в этот край, разгромили города, предали уничтожению поля и залили кровью всю страну. Немногие маньчжуры уцелели во время этой резни. А кто и уцелел, — тот, как безумный, бежал отсюда, где каждый шаг, каждый камень, каждый листик и дикий цветок, истоптанный беспощадной монгольской пятой, напоминал о пережитом несчастье.

Край опять запустел на многие годы. Города превратились в руины, прогалины и дороги в тайге заглушили кустарники, крепостные стены и камни заросли высокой травой и ползучим шиповником.

Чингисхан вскоре умер, провожаемый проклятьями маньчжуров-изгнанников, но край уже не возродился опять к новой жизни.

Когда спустя полвека воцарился знаменитый Кублай, — вся эта огромная равнина успела уже превратиться в мощную «воцзи», — «страну дремучих лесов», и сами монголы уже успели забыть о существовании тех городов, которые так недавно оживляли это глухое, безлюдное место. Эта равнина и окружившая ее снова тайга, скрывшая опять своим непроницаемым покровом груды костей и горы пепла от сожженных строений, сделалась любимым местом охоты монголов. «Здесь, — говорили они, — никто не тревожит дикого лебедя и журавля, никто не пугает своим криком оленя, никто не покушается на трусливого зайца: — на пустынных равнинах Суйфуна нет иной жизни, кроме той, которая создана на утеху охотничьего сердца».

Даже черствое сердце хана Кублая не могло устоять перед этими речами его раболепных и льстивых царедворцев. К тому же он уже раньше слышал об этой стране, откуда ему привозили кречетов для его любимой соколиной охоты.

И, вот, в ясный солнечный день ближайшей весны гордый хан снялся из ставки и, окруженный вельможами, двинулся в богатейшем шатре, везомом целым стадом быков, в долину Суйфуна. И здесь, на берегу лазурной реки, быть может, на том самом месте, которое я вижу теперь из раскрытой двери вагона, хан Кублай разбил свой шатер и начал охотиться.

Много лет прошло со времени этой пышной охоты, в которой, но преданию, участвовало до десяти тысяч человек ханской свиты.

Истоптанная охотниками трава и цветы вновь покрыли уссурийскую почву и расцвели пышным ковром, вырубленные леса вновь заросли, лес стал еще глуше и гуще.

И вот, теперь, спустя почти четыреста лет, в столько видевшей и столько перемен испытавшей Суйфунской долине, снова появился человек, на этот раз уже не из соседней Монголии и Маньчжурии, а из далекой Европы. На тех самых местах, где когда-то раскинулась жизнь, она теперь вновь расцветает, но там, где теперь вырубается мощная тайга, она уже не воскреснет опять: полуобгорелые, полусгнившие пни вырубленных и выжженных деревьев тайги уже не возродятся к своей прежней вольной жизни. И там, где теперь прошел плуг человека, никогда не возродятся уж вновь, как прежде из пепла, великаны тайги.

Самое воспоминание о мощной, непроницаемой «воцзи», веселившей некогда взоры Кублая, мало-помалу здесь, в Суйфунской долине, отходит в область преданий. Эта долина является теперь одним из главных центров, куда толпой стремятся переселенцы из Европейской России. С каждым годом в разных концах её все чаще и чаще слышится русская речь, в влажном воздухе её все чаще и чаще расстилаются тяжелые клубы дыма из труб новоселов, все гуще и гуще на ней появляется человеческое жилье. Рев тигра, этого еще недавно владыки уссурийских лесов, раздается все реже и реже, свистки паровоза становятся все слышней и слышней.

Прежняя «воцзи» умирает в агонии. На смену ей явилась с далекого северо-запада новая жизнь, которая с неудержимой силой гонит и раздвигает тайгу. Города и селения, возросшие ныне из пепла, не исчезнут так бесследно, как прежде... Времена изменились...

Это была последняя мысль, с которой я заснул в эту ночь по приезде в Никольское.