Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XVIII. У старожилов

К утру я уже был недалеко от Шкотова. На близость людского поселения указывал один верный признак, который никогда не обманывал меня во время моих странствований по Уссурийскому краю именно: странная метаморфоза, которая совершается с тайгой.

Едешь все время хребтами, заросшими глухим, могучим и непроницаемым лесом. Деревья так густы, так плотно сплетаются друг с другом, что неширокая дорога, по которой пробираешься вперед, кажется проложенной между двумя компактными зелеными стенами и напоминает своеобразный, бесконечный, шелестящий тоннель. — И вдруг тайга начинает так странно и быстро редеть. Чем дальше, — тем больше. Не проходит четверти часа езды, как приходится уже ехать местами, про которые местные жители говорят: «от древа до древа — не слыхать тигрового рева». Там и сям торчат одинокие ели и сосны, отделяемые друг от друга большими пространствами, усеянными, вместо мощных титанов тайги, лишь их почерневшими, частью обуглившимися, частью полусгнившими пнями.

И если путнику приходится вдруг натыкаться в тайге на такие печальные картины истребления леса, то он может быть уверен в том, что в двух-трех верстах протекает река, и на ней живет «царь природы». По этим следам разрушения, по этим обожженным и вырубленным таежным пространствам безошибочно можно угадать его соседство: в нашем юном и исполненном блестящих надежд крае, в котором до самого недавнего времени понятие «лесного хозяйства» отождествлялось с понятием «истребление леса», следы разрушения сопровождают и отмечают каждый шаг человека.

Еще недавно весь этот край был покрыт, как броней, необъятной, безбрежной, густой и непроходимой чащей могучей тайги, а теперь здесь уже существуют обширные пространства, официально отнесенные к районам, где «леса оказывается уже недостаточно для полного обеспечения местного населения»...

Огонь и топор, русский поселенец и манза, охотник и земледелец одинаково быстро и безрассудно истребляют превосходные строевые и корабельные леса вблизи людских поселений и особенно у побережья южной части Уссурийского края, представляющего собой ныне непривлекательный вид. И только подальше от берега моря и человеческого жилья тайга сохранилась еще во всей своей мощи й неприкосновенности и тянется в глубь страны на тысячи верст такой же непроницаемой, глухой стеной, как и прежде до появления здесь человека.

Впрочем, в последние годы установлен строгий надзор за самовольными истребителями леса, заводится, мало-помалу, правильное лесное хозяйство и теперь с каждым годом приходится сравнительно меньше наталкиваться на печальные виды в тайге.

Бороться с истребителями леса почти не представляется возможным лесному надзору, лишенному физической возможности уследить за тем, что происходит внутри тайги. Да и где уследить в ней за вольным охотником, пускающим пал, чтобы выгнать кабана или за бродячим манзой-промышленником, вырубающим столетний дуб для того, чтобы со временем добыть на нем гриб.

Особенно трудно бороться с последними, так как для своих хищнических операций, т. е. добычи столь ценимых в Китае древесных грибов они углубляются обыкновенно в такие места, где отыскать их — вне физических сил человека.

Дело в том, что в соседнем Китае одним из любимых предметов питания и продовольствия являются слизистые наросты или грибы, вырастающие на гниющих дубах. Спрос на них так велик и на туземных рынках сбыт их так хорош, что они продаются в Китае по 30 коп. за фунт.

Столь высокие цены вызвали к жизни целый класс особых промышленников, которые, пользуясь трудностью надзора за лесом, забираются в тайгу и здесь занимаются искусственным разведением грибов, вырубая для этой цели дубовые рощи целиком. В последнее время, с усилением надзора за лесными пространствами, хищническое истребление дуба начинает, по слухам, принимать меньшие размеры, хотя, по-видимому, этот промысел еще нельзя считать окончательно прекратившимся. Следы этих своеобразных плантаций можно и теперь еще видеть по встречающимся в тайге срубленным стволам широковетвистых дубов и гнилым пням, покрывающим землю.

У самого Шкотова нет уже и признака леса и нам приходятся пробираться по болоту, почти слившемуся, с маленьким озером, приютившим на своей гладкой поверхности и в поросших камышом берегах стаи уток, гусей, чаек и лебедей.

Дальше мы едем то мимо поросших хлебом полей, то среди сотканного самой природой ковра тучной, высокой травы, расшитого пышными букетами полевых цветов, между которыми ярко-зеленые широкие листья серебристого ландыша спорят с красными, желтыми и белыми лилиями, рододендрон перемешался с пионами, стройный и нежный дикорастущий гелиотроп — с синими васильками.

Еще полчаса езды огородами, — наконец, вот и Шкотово, одно из самым старых поселений Уссурийского края (поселение это существует с 1865 г.), являющееся, вместе с тем, первым культурным пунктом на северо-востоке от Владивостока, — одним из тех немногих этапов, которые встречает на своем пути турист, пробирающийся отсюда к берегам Татарского пролива сухим путем. Дальше во всем Сучанском округе путнику встретятся только семь — восемь деревень[109], и затем вплоть до зал. св. Ольги, где сосредоточено четыре-пять деревушек, нет ни одного поселения на всем северо-востоке, т. е. на значительнейшей части территории края.

Шкотово не производит благоприятного впечатления на посетителя. Живут, как и раньше (т. е. лет 25-30 назад) — бедно; не видно здесь признаков зажиточности. Первоначально здесь поселены были крестьяне, пришедшие с низовьев Амура, бессрочно отпускные солдаты, матросы и даже ссыльнопоселенцы и бедность их приписывали именно этой пестроте основного ядра поселения, мало пригодной для колонизаторской деятельности. С тех пор прошло, однако, двадцать пять лет, — время, достаточное для того, чтобы освоиться с своей новой родиной, а между тем больших успехов, в смысле упрочения своего благосостояния, шкотовцы не сделали за это время, и самая деревня совсем не носит характера благоустроенного села.

Главнейшей причиной, как оказалось при ближайших расспросах, является здесь, как и во многих других поселениях, разбросанных по Южно-Уссурийскому краю, крайняя неуверенность колонистов в прочности своего местопребывания.

Значительное большинство обывателей Шкотова — какие-то вечные странники. Жили они когда-то в Вятской губернии. Недород, малоземелье заставили их потянуться на новые места, в Минусинские степи.

— Пошли мы, — говорят они, — в «Минусу», а попали на Амур (нижнее течение его). — Здесь они вскоре испытали сильное наводнение, которое затопило их село и смыло с полей весь хлеб.

— Потянулись мы, — рассказывают они, — в Вольгу (т. е. в залив Св. Ольги).

Здесь им тоже пришлось испытать наводнение.

— Снялись мы с Вольги и пошли на Цымухе (река, в долине которой находится Шкотово).

— Ну, а здесь?

— Да, что: здесь то же случается.

И, вот, благодаря этому, у них и идет все спустя рукава, и нет у них уверенности в том, что они навсегда здесь останутся.

Другой причиной, ослабляющей энергию местных крестьян и отвлекающей их мысли от земледелия, нужно считать то, что они по старой памяти, предпочитают занятию земледелием — погоню за легкой наживой, главным образом добычу пантов[110].

Раньше, когда, тайга подходила к самому Шкотову, «пантачей» в ней водилась немало, и старожилы зарабатывали бывало, в иное лето до 800 руб. на душу одной продажей пантов. Теперь же лес вокруг вырублен, частью выжжен палами, изюбри напуганные отчасти частыми ружейными выстрелами, отчасти тиграми, залегшими в ближних лесах, далеко убрались в тайгу, — и самая охота на них далеко не так легка, привлекательна и выгодна, как бывало когда-то. Тем не менее, старинная привычка глубоко въелась в характер старожилов, и они по сию пору не оставляют своих теперь уже почти бесплодных скитаний по лесу с ружьем. Все это имеет еще и то дурное последствие, что местный старожил, за незначительными исключениями, совсем отбился от земли, отвык от правильного и систематического труда и приняться ему теперь, спустя тридцать лет, за хозяйство, сильно запущенное к тому же продолжительным бабьим управлением (на женщинах да на наемных манзах, главным образом, и лежали до сих пор все полевые и домашние работы), — совсем невозможно: слишком привык он к вольной бродяжнической жизни, слишком развратило его продолжительное пользование наемным трудом.

Сами старожилы не скрывают того, что за последние двадцать пять лет они совсем отбились от земли, но, не отрицая хороших качеств местного чернозема, объясняют свое пренебрежение землей тем обстоятельством, что все их усилия подчас разбиваются в прах о чисто стихийные бедствия, в ряду которых одинаковое место занимают как наводнения, причиняемые разлившимися во время сильных летних дождей реками, против чего они лишены средств бороться, так и тигры, притаившиеся в окрестных лесах и мешающие правильному развитию скотоводства и коневодства.

Жалобы шкотовцев не лишены основания: им приходится, действительно, немало страдать от наводнений. Но особенно скверно приходится им от соседства тигров. Эти полосатые хищники положительно свирепствуют здесь. До моего приезда, например, эти тигры в течении лета зарезали у обывателей Шкотова около пятидесяти коней.

Правда, обозленные жители доведенные почти до отчаянья, пустившись облавой на хищника, успели в течении двух недель убить пять «ламаз»[111], но это, конечно, не вознаградило их за потерянных лошадей (шкура обыкновенного тигра стоит здесь 60-70 р., а лошади здесь очень дороги: до 100 р. штука и более). К тому же, не прошло двух-трех недель после облавы, как тигры опять появились близ Шкотова и, как будто, — говорили мне, — даже в большом количестве.

Дня за два до моего приезда в Шкотово здесь произошел, например, такой случай. Идет мужик из села по дорожке к лесу за лошадью, которая паслась там на воле близ опушки тайги. Не успел он отойти и версты от деревни, как на одном повороте неожиданно натыкается на тигра, который лежал на придорожном холмике и на солнышке грел свою спину. В страшном испуге, растерявшись, мужик упал на колени пред тигром, в двух-трех шагах от пасти, и начал читать предсмертную молитву. Сыт ли был тигр, или испугался внезапного появления человека, только на этот раз он не тронул его, а поднявшись с земли тихонько ушел обратно в тайгу.

За неделю перед тем парень из Шкотова же также к лесу за лошадью шел.

Он уже был недалеко от места, где оставил ее пастись несколько часов перед тем, как вдруг видит: — тигр доедает ее. Парень не растерялся и тотчас же начал ретироваться назад, но на свою беду оступился и упал. Шум от падения привлек внимание зверя, и тигр, вскочив с задавленной лошади, неспешно направился к помертвевшему парню. К счастью, невдалеке стояло высокое дерево. Увидев его, парень поспешил взобраться на самую вершину его. Но тигр и тут не оставил несчастного. Он подошел к дереву, улегся у его основания, помахивает тихонько своим могучим хвостом и нет-нет — да и обожжет парня хищным, пощады не знающим взглядом. Часа два просидел парень на дереве и только тогда, когда невдалеке показались односельчане и, привлеченные его отчаянными воплями, поспешно направились к дереву, тигр поднялся, внимательно посмотрел еще раз на пленника и неслышно умчался в чащу.

На злополучного пленника этот случай произвел такое сильное впечатление, что он заболел нервной горячкой. Позже мне передавали, что он навсегда оставил деревню, бросил землю, хозяйство и переселился во Владивосток.

В тот же приблизительно период времени вблизи Шкотова имел место такой случай. Ведет крестьянин рано утром вола к реке поить. Не успел он дойти до реки, как из густой заросли выскочил тигр и тут же у него на глазах раздирает вола. Крестьянин, к счастью, целым ушел.

Бывают иногда с тигром и совсем комические приключения. Так, спустя несколько дней, когда я был уже в Сучанской долине (верстах в 90 к востоку от Шкотова) мне рассказывали, как одному маленькому мальчику удалось... помоями прогнать тигра от дома, который он буквально осаждал (дом стоял одиноко, далеко от ближних поселений) целую неделю подряд, приходя туда каждый вечер, как только стемнеет. Мальчик приметил, что тигр обыкновенно хоронится близ самых наружных дверей и здесь терпеливо, часами, дожидается, не выйдет ли кто-нибудь из дома. Заметив это, мальчик, не сказав никому об идее, осенившей его, в один вечер, дождавшись тигра и заметив, что тот уже терпеливо стоит на своем обычном месте, неожиданно распахнул дверь и выплеснул хищнику прямо в морду ведро помоев. Тигр был так поражен неожиданной ванной, что тотчас, поджав хвост, с жалобным воем убежал в соседний лес и больше уже не показывался у так долго, но бесплодно осаждаемой им хижины.

Еще более оригинальный случай, характеризующий, между прочим, трусость этого кровожадного хищника, мне пришлось слышать пред отъездом из Владивостока. Случай этот тоже имел место в Сучанской долине. Дело было так, по рассказам, подтверждаемым сообщением одной из местных газет, едет в санях из одной деревни в другую кореец; за санями бежит собака. Вдруг из кустов выскочил тигр и кинулся на собаку, но промахнулся и ткнулся мордой в пристяжную со стороны задних копыт. Лошадь, почувствовав сильный толчок, со всей силы лягнула его и разбила ему челюсть. В это время испуганные лошади круто повернули в сторону, ударив краем саней тигра по ногам, сбили его в сани и, как бешенные, помчались вперед. Кореец, спавший до сих пор, почувствовав на себе тяжелую ношу, внезапно проснулся и, увидев своего неожиданного спутника, с перепуга начал бить его хворостиной по морде. Тигр, окончательно переконфуженный всем этим приключением, выскочил из саней и скрылся.

К сожалению, встреча с этим свирепым обитателем уссурийской тайги не всегда кончается так счастливо, как в случаях, только что мной рассказанных. Иногда здесь разыгрываются кровавые, потрясающие драмы, надолго нагоняющие панику на всех мирных обывателей окраины.

Во время моего пребывания в Шкотове, с уст её обывателей еще не сходил рассказ об одной драме, которая в течении лета разыгралась с их односельчанином в соседней тайге.

Несчастный отправился в тайгу за пантами; это было в конце весны, как раз в самый разгар «пантовки», во время которой, как я уже упоминал раньше, редкий из жителей Шкотова усидит дома около своего очага. Пробродив целый день по тайге в тщетных поисках оленей, совсем не дававшихся ему в этот раз, охотник уже решил возвратиться домой, тем более, что дело близилось к солнечному закату, когда тигры, целый день дремлющие в своем логовище, выходят обыкновенно на охоту.

В это время послышался треск сучьев в чаще, не оставлявший сомнения в близости изюбрей. Взяв ружье на прицел, охотник спешно направился в сторону изюбрей; вышел на полянку и обмер. Прямо перед ним стоял тигр, также выслеживавший их. Между тем, как оба они, пораженные неожиданностью, стояли носом к носу и измеряли друг друга глазами, — олени, почуяв врагов, умчались в тайгу.

Тигр бросился за ними вдогонку, но, сделав несколько скачков, убедился, что удобный момент для охоты уже упущен. Крайне раздосадованный неожиданной помехой, хищник быстрыми прыжками снова вернулся к охотнику, который все еще не мог прийти в себя и продолжал стоять на одном месте в каком-то оцепенении. Подойдя к охотнику шагов на тридцать, тигр неожиданно прилег и, бешено мотая хвостом, начал, ползя и извиваясь, приближаться к нему. Прополз пять-шесть шагов, остановился и не сводит своих зеленых, горящих огнем беспощадной ненависти и алчности глаз с врага. Несколько секунд, казавшихся охотнику вечностью, тигр и человек не сводили друг с друга распаленных взоров. Казалось, они мерились силами.

Одно время охотнику показалось, что тигр как будто бы дрогнул. Это придало ему силы, и, вспомнив о ружье, он быстро прицелился, выстрелил и угодил тигру в лоб. Раненый и испуганный хищник с бешенным ревом, огласившим тайгу, ринулся на охотника; но в то время, когда он совершал свой гигантский прыжок, охотник успел выпустить другую и последнюю пулю из своего винчестера рассвирепевшему зверю в открытую грудь.

Выстрел был удачен. Тигр заревел, с жалобным воем упал, опять подскочил и, как подкошенный, грохнулся наземь. Человек победил.

Но в то самое время, как из груди охотника вырвался вздох облегчения, хищник — эта порода, как известно, отличается иногда просто необычайной живучестью — собрав свои последние силы, сделал последний отчаянный скачек и впился когтями в охотника. Еще одно лишь мгновенье, — и несчастный был бы растерзан и изуродован тигром, но в тот самый момент, как тигр раскрыл свою пасть над охотником, и горячее дыхание хищника уже касалось его головы, — охотник, не потеряв присутствия духа, схватил хищника за его длинный шершавый язык и изо всех сил начал крутить его, между тем как тигр, оглашая тайгу раздирающим ревом, силился покончить с своим двуногим противником, поверженным в прах.

Дальнейших перипетий этой редкой борьбы человека и тигра охотник не помнил. От волнения и потери крови он упал в обморок. Когда он очнулся, то ночь уже окутала своим мрачным покровом тайгу. Было совершенно темно. Осмотревшись вокруг, он мог убедиться, что хищник лежал близ него бездыханный.

Человек победил, но победа эта обошлась ему очень дорого. Когда он лишь на другой день к вечеру ползком добрался до Шкотова, израненный и сильно измятый, то потерял сознание и целую ночь пролежал под открытым небом у самой околицы.

Только на третий день утром его заметили здесь, но спасти уже не могли. Спустя несколько дней он умер, как говорят, от заражения крови.

К сожалению, этот случай — не единственный в крае. Живущему здесь то и дело приходится слышать доносящиеся из всех округов печальные вести о кровавых исходах встреч обывателей с давнишним обитателем уссурийской тайги: там хищник двух манз-рабочих заел, там — солдата унес, в другом месте — на почтовую тройку напал, в третьем — ребенка у матери вырвал и на глазах у ополоумевшей женщины сожрал, в четвертом — он уже прямо врывается в хуторок новоселов — переселенцев, со страхом, любопытством и трепетом глядящих на разрушительные подвиги невиданного ими «ситцевого»[112] зверя, и т. д., и т. д.

Некоторые поселения положительно осаждаются ими. Так, еще на днях и одну из местных газет пишут из Бикина. «С самого начала зимы окрестности нашего села посещаются семьей тигров, состоящей из пары взрослых и парочки молодых. Поведение их долго ограничивалось лишь похищением собак, но за последнее время, очевидно, собаки стали слишком осторожны, и вследствие голода тигры сделались довольно дерзки. В конце декабря один из них бросился на перекочевывавшего манзу и, содрав с него котомку со всем имуществом и кулек муки, которую нес манза на котомке, разодрал все, но, напуганный криком других манз, скрылся в чащу.

«2 января (1897 г.) один из тигров вблизи лесопилки чуть-чуть не схватил дорожного сторожа, очищающего путь, но, будучи замечен рабочими манзами, в то время, когда подбегал к занятому очисткой дороги сторожу, на крик последних остановился и затем скрылся с дороги».

«9 января, проточкой от лесопилки Бринера, проходило трое манз. Последний из них отстал от двух первых. Тигр, выскочил из «чащи, догнал второго, бросился ему на спину и сбил на землю. Передний манза бросился вперед сломя голову, а задний бегом вернулся обратно. Всеобщая паника охватила рабочих... Рабочие и подрядчик Плотников, доставляющие камень к линии ж.д., заперлись и караулили быков... Узнав об этом 10 января, один из наших местных охотников, г. Домбровский, взяв с собой двух русских охотников, отправился на место происшествия. Пришлось до 12 верст сделать пешком и с рассветом они были на месте».

«Там, где тигр бросился на манзу, лежал полушубок, с признаками клыков и когтей на спине; трубка и шапка манзовская вся в крови; тело же несчастного было унесено в чащу орешника. Обойдя кругом, проточкой, островок и убедившись, что тигр не вышел, охотники стали подступать к чаще, где вороны и сороки указывали место, где лежал или труп манзы, или же тигр. Орешник вышиной в рост человека, притом густой, крайне затруднял движение и стрельбу. Две собаки, пущенные вперед, вертелись около людей и вперед идти не желали. Охотники, заняв линию, шагов в 60 остановились, подбодряя собак идти вперед, что отчасти и удалось. Но лишь только одна из собак отошла шагов на двадцать вперед, как тигр моментально бросился к ней, с шумом ломая сухой орешник... В 20 шагах показалась свирепая фигура зверя, и грянул первый выстрел, вслед за которым тигр поднялся на задние лапы, вероятно, желая взглянуть, кто стреляет... В тот же момент посыпались другие выстрелы и зверь свалился, но вновь поднялся и стал приближаться к людям... Опять выстрелы, — и лишь после третьего залпа зверь повалился и стал ломать орешник... Послали еще несколько пуль — и все кончено.

Погибший манза оказался конторщиком от подрядчика на лесопилке Бринера. Голова несчастного была объедена; остальная часть тела, без шеи, спины, левого бока и других мягких частей была обглодана до костей. Тигр — самец, не из старых, и оценен в 130 руб.»

Какие меры ни принимают мирные обитатели сел и хуторов, они мало пользы приносят. Лучше всего помогают облавы на тигра, от времени до времени предпринимаемые доведенными до отчаянья хуторянами, но и те действительны только на время. Пройдет две-три недели, и на смену убитого хищника является новый, часто еще более кровожадный и дерзкий, чем прежний: — и снова все село в паническом ужасе, и снова кой-где не досчитываются лошаденки, коров, вола, поросенка, собаки, а местами и своего же односельчанина. Рассказами о нападениях тигра можно было бы, впрочем, наполнить целую книгу.

В Шкотове я не долго засиживался и около полудня уже выехал дальше по направлению к знаменитой Сучанской долине, прославленной житнице Уссурийского края и еще более прославленной благодаря недавно открытым в ней богатейшим месторождениям каменного угля, обещающего сделать из неё со временем один из главных и важнейших на нашей окраине угле- и горнопромышленных центров.

Отъехав верст пять-шесть от Шкотова, мы снова попали в объятья безмолвной тайги. Чем дальше подвигаемся мы вперед, тем гуще, могучей она. И снова потянулись лесные трущобы, гигантские пади, величественные горы с нагроможденными на них вековыми деревьями.

Как страшен и величествен этот первобытный лес даже теперь, в ясный солнечный день, когда он весь сверкает и искрится под лучами яркого солнца и приветливо шелестит своими зелеными ветвями! Но когда по небу заходят свинцовые, мрачные тучи, а с ближнего моря подует шторм и загудит по падям и лощинам, по ущельям и колоссальным хребтам, и когда еще недавно спокойная, безмолвная тайга начинает в беспокойстве и сильном смятении стонать и метаться из стороны в сторону, — тогда с разъяренной тайгой ничто не может сравниться! Тогда только, когда тайга разойдется во-всю, человек убеждается в том, что он бессилен и ничтожен пред ней. Дерзкие люди, хищные звери, птицы и белки, — все, кого шторм застигнет в тайге, — все сбиваются тогда в общую кучу, забывая взаимные страхи, ненависть и ненасытную злобу, и с трепетом прислушиваются к грозному рокоту гневного леса.

Зато как хорошо в тайге в летнюю пору, когда по небу ясное солнце плывет и в воздухе ни ветерка. Она кажется тогда такой приветливой, нарядной, уютной, что — попадешь в нее, и расстаться не хочется с ней. Не худо в ней также весной. Весна непродолжительна на нашей дальней окраине: в каких-нибудь две-три недели тайга, оголенная зимней стужей, уже покрывается пышным зеленым нарядом. И когда в период обновления и возрождения леса случается заглянуть в него мимоходом, то видишь, в буквальном смысле этого слова, как на глазах трава вырастает, как раскрываются почки, расцветают цветы[113], и вдыхаешь в себя в ту пору живительный аромат возвращающейся к жизни тайги.

По мере углубления в тайгу, нам все чаще и чаще встречаются по дороге охотники, — крестьяне из ближних хуторов и заимок. Дело близится к осени, когда работы по хозяйству заканчиваются, зверь в тайге прибывает, и ни один из обывателей, владеющий ружьем, не может усидеть дома. Для многих охота является, притом же не простой забавой, а промыслом, служащим значительным подспорьем в хозяйстве.

Теперь, впрочем, охотников сравнительно мало. Но позже, к зиме, особенно с выпадением первого снега, деревни заметно пустеют и всяк — взрослый и малый — идет «по пороше» выслеживать зверя.

В тайге тогда людно, особенно в ноябре, во время хода дикой козы.

В это время она идет массами, большими стадами, в тысячи голов каждое, передвигаясь на зимние квартиры, на новые места. Охотники располагаются тогда на пути следования коз и убивают их сотнями. В последнюю зиму моего пребывания в крае в станице Атамановской казаки «по первому снегу», во время хода козы, убили в течении недели 900 штук! Тогда же в Платоно-Александровской станице, «по первому же снегу», убили до 300 штук изюбрей и диких кабанов. В то же самое время жители с. Шкотова в верховьях реки Цэмухе убили до двухсот оленей и кабанов. Мясо убитых животных продается обыкновенно скупщикам-манзам тушами по 2 р. за пуд и доставляется ими по санной дороге во Владивосток.

Во время последней охоты двум из охотников случилось, между прочим, встретиться с самым страшным обитателем уссурийской тайги — барсом. Один из них, увидев хищника, дал несколько выстрелов по нем и ранил его, но не смертельно. Барс, как рассказывают, бросился на охотника; тот принял его прикладом, и завязалась смертельная борьба. Охотник обломал весь приклад, но барс успел-таки сильно изранить ему руку. В конце концов барс оказался побежденным.

Местами тайга редеет, и кое-где в долинах виднеются фанзы китайцев, — чем дальше, тем больше их. Когда мы, миновав Кангоузу, прибыли часов около пяти дня в деревню Петровку, основанную всего тринадцать лет назад (в 1884 году), то нашли здесь около полусотни манз. Оказалось, что все они. на таких или иных условиях, арендуют землю у крестьян.

Пренебрежение к земле со стороны переселенцев, проживших в крае уже девять лет, не могло не поразить меня. Между тем, ни на качество земли, ни на её неплодородие, ни на общие условия хозяйства жаловаться крестьяне не могут, да и живут они здесь, в общем, куда зажиточнее шкотовцев: домики чистенькие, светлые, просторные, скота также довольно. Одна лишь беда — отсутствие хороших орудий для обработки земли, что вынуждает их ограничивать посевную площадь. Тем не менее, хорошие качества почвы, при надлежащем усердии и тщательности, дают сносные урожаи. И все же, несмотря на это, петровцы сдают свои земли частями, манзам «в кортом», а сами «подаются» в лес зверя искать. Так велик соблазн и выгода местного охотничьего промысла.

Раньше в этих местах и немного дальше — в Тинкане и пр., в 35 в. от Петровки, проживали манзы в большом количестве. По словам очевидцев, ноля и огороды у них были образцовые и на самое хозяйство их любо было смотреть. Поля петровцев, как и поля прочих новоселов, значительно уступают манзовским: и этому причиной отчасти большее трудолюбие и кропотливость последних, отчасти большая способность и уменье их приспособляться к климатическим условиям окраины.

Впрочем, при сравнении даже корейских поселений с поселениями русских переселенцев, приходится делать выводы, далеко не говорящие в пользу последних.