Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XIV. Хеми и хун-хузы

Я находился уже в двух-трех верстах от Посьета, как вдруг мое внимание остановила на себе одна встреча, какие так часты здесь на границе с Маньчжурией. Навстречу мне шел отряд солдат, конвоировавший нескольких манз, связанных по рукам и ногам. Встречные путники, главным образом, китайцы и корейцы, завидя эту группу, в паническом страхе сворачивали в сторону, провожаемые угрюмыми и враждебными взглядами конвоируемых. Столь явно обнаруживаемый мирными манзами страх к арестованным, который по-видимому был совершенно неуместен, чрезвычайно заинтересовал меня.

Оказалось, что это вели хун-хузов.

Тогда для меня стала ясна вся эта паника. Я знал уже, что такое хун-хузы. Узнать о них впервые мне пришлось, помню, но следующему поводу.

Однажды по Владивостоку распространился странный, невероятный, чудовищный слух. Утверждали, будто один из местных манз под вечер похищен из города шайкой хун-хузов.

Слух этот был до того странен и так смахивал на сказку, что я, еще мало знакомый тогда с своеобразными условиями жизни Уссурийского края, отнесся к нему весьма недоверчиво, принимая его за выдумку и неуместную шутку какого-нибудь местного остряка.

— Вы шутите, — говорил я всем, кто сообщал мне это невероятное известие. — Вы шутите, — повторял я, — рассчитывая, очевидно, на мое легковерие и недавнее знакомство с окраиной.

Но стоустая молва продолжала так упорно настаивать на справедливости вышеприведенного известия, что я невольно начал менее скептически относиться к циркулировавшим в городе толкам и слухам.

— Кого, однако, украли хун-хузы? — полюбопытствовал я, все еще недоверчиво относясь ко всем этим странным событиям.

— Вы не знаете разве? — с удивлением спросили меня. — Да Хе-ми! Рядчика Хе-ми, работающего у подрядчика С.

— Хе-ми?! Так, вот, кого!.. — и какое-то подозрение мелькнуло у меня в голове.

Действительно, обстоятельство, поразившее меня, было и подозрительно и странно. Как это я раньше не обратил на него внимания?.. Странно... Вот уже несколько дней, как я не видел Хе-ми. Куда мог он скрыться? Да! Тут, очевидно, что-нибудь да неладно. Уж не справедливы ли, в самом деле, городские толки?.. Хотя все это так загадочно и так пахнет фантастической сказкой... Странно...

И я в раздумье отошел от своего собеседника.

Я хорошо знал его, этого рядчика Хе-ми, так как он очень часто приходил ко мне по одному делу. Это был манза невысокого, роста, немного хромой на правую ногу и с необыкновенно лукавым и хитрым выражением на своем всегда улыбающемся лице.

Он вечно жаловался на свою судьбу и тяжело вздыхал при воспоминании о необходимости расплачиваться со своими рабочими, хотя и я и другие, знавшие его немного, подозревали и, вероятно, небезосновательно, что он только прикидывался простачком и полунищим и немало денег отложил у себя за поясом в потайном кармане или где-либо в другом не менее надежном месте, имея в виду вывезти их со временем в Китай своей «бабушке».

Рабочих своих (китайцев же) он держал в черном теле ссылаясь на свою бедность, беспомощность, и беззащитность. В затруднительных же случаях он просто-на-просто прикидывался дурачком и, тем не менее, отлично улаживал возникавшие затруднения, которые, в противном случае, кончались бы для него очень прискорбно. С манзой шутить опасно и если он доведен до остервенения, то круто и чисто по-китайски расправляется со своим притеснителем-рядчиком.

Таков-то был этот Хе-ми, которого, как уверяли мои знакомые, украли хун-хузы и, следовательно, будут держать до тех пор, пока не получат от него приличного выкупа.

Прошло около трех недель, а Хе-ми все не возвращался из своей таинственной отлучки. Стало быть, он, действительно, попал в лапы к хун-хузам.

Опросом его рабочих и знакомых манз о подробных обстоятельствах его исчезновения и без того уже было установлено к этому времени, что он не мог никаким другим путем исчезнуть, как только путем похищения.

Как ни интересовался я всей этой все еще таинственной для меня и полу-фантастической историей, однако же, занятый своими обычными делами, я уже начал было забывать и о Хе-ми и о хун-хузах, как вдруг в один прекрасный день дверь моего кабинета бесшумно раскрывается, и в отверстие просовывается хорошо знакомая мне, но на этот раз несколько смущенная физиономия Хе-ми, которого я уже считал погибшим.

— Ты откуда? — изумился я. — А мы тут решили, что тебя и на свете уже нет. Говори, где ты был?

— Моя... капитана, — замялся Хе-ми, пугливо озираясь по сторонам, — капитана... моя ехала... ехала... Никольск... лабочие...

— Ну, это не правда. Говори: ты был у хун-хузов?

Хе-ми еще более пугливо оглянулся, вошел в комнату и плотно закрыл за собой дверь.

— Да чего ты боишься? — воскликнул я в недоумении. — Ведь, тут же никого нет.

Хе-ми сначала ничего не ответил мне и только укоризненно покачал головой. Затем он еще раз оглянулся на дверь, уселся подальше от неё и недовольно прошептал:

— Худо, капитана, гломко кличи: «хун-хуза», «хун-хуза!»... Его услыши может.

— Полно, Хе-ми, пустое болтать! Откуда они услышат? Что, у меня здесь притон их, что ли?

— Ой, капитана, капитана! Твоя не знаешь хун-хуза... Хун-хуза все знает, шибко все знает.

Он с таким убеждением произнес последнюю фразу, что я не стал уже спорить с ним. Видимо, знакомство с этими смелыми и дерзкими обитателями уссурийской тайги солоно пришлось ему.

— Хун-хуза все знает, — продолжал, между тем, вполголоса бормотать мой собеседник. — Все знает: и какой манза шибко деньги имей, и какой человек «большому капитану» (он подразумевал местного полицеймейстера) про хун-хуза худо «говори есть». Ничего от хун-хуза склойся нету...

— Так ты, значит, таки у хун-хузов был?

— Нет, капитана, — встрепенулся вдруг Хе-ми, — моя бил Никольске... Никольске моя был.

И как бы желая еще более убедить меня в справедливости своих слов, он с заискивающей улыбкой прибавил:

— Хе-ми — бедный манза, Хе-ми все обижай... Пускай Хе-ми был Никольске.

— Ладно! — улыбнулся я. — Пускай... Что ж Хе-ми видел там? — ответил я в тон ему.

— Худо... много худо... Лучи моя все говоли.

Это решение нелегко, однако ж, досталось ему, и он долго мялся, пока, наконец, начал понемногу развязывать свой язык, под непременным, впрочем, условием, чтобы я отнюдь не передавал содержания нашей беседы «большому капитану»: так сильна в мирных китайцах боязнь мести со стороны хун-хунзов, беспощадно расплачивающихся с доносчиками.

Дело Хе-ми получило, однако же, слишком большую огласку в городе, оно дошло даже, по его возвращении, до суда (в котором мне же пришлось быть его защитником)[80], и я ныне считаю себя свободным от данного мной Хе-ми обещания.

Хе-ми, действительно, взяли хун-хузы.

Случилось это так.

Однажды вечером в фанзу, занимаемую им совместно с девятью другими китайцами на «Семеновском покосе», — части города, прилегающей к отлогому берегу Амурского залива, — вошел незнакомый ему манза и сообщил, что какой-то китаец желает видеть его по очень важному делу и ожидает его на самом берегу близ расположенных там стогов сена.

Было еще рано, едва начинало вечереть, и Хе-ми в голову не могло прийти какое-либо подозрение. Прервав разговор со своими собеседниками, он поспешно вышел из фанзы и по людной улице последовал за незнакомцем по направлению к берегу, на котором еще кипела деятельная жизнь: то и дело причаливали шлюпки, шаланды, нагружали и разгружали их десятки и сотни манз и каули.

Несколько в стороне от этой сутолоки стояла небольшая группа китайцев, по-видимому поджидавших кого-то. Не успел Хе-ми поравняться с ними, как от них бесшумно отделились два человека и раньше, чем он успел издать хоть один звук, они набросили ему что-то мягкое и плотное на голову, подхватили под руки и быстро понесли.

Это дерзкое нападение произошло почти на глазах у нескольких сот человек — манз и корейцев, но последние и не подумали оказать помощи несчастному Хе-ми, а, напротив, еще более углубились в свои занятия, стараясь не видеть и не замечать того, что происходит около них: так силен в туземном населении страх пред хун-хузами!

Спустя насколько минут Хе-ми почувствовал, как его бросили на что-то жесткое и твердое, закачавшееся под ним.

«Меня бросили на дно шлюпки», — решил он.

Плеск воды, донесшийся вскоре до его слуха, не замедлил подтвердить его догадки.

Когда затем, спустя некоторое время, похитители сняли с пленника душившее его покрывало, то они были уже в открытом заливе и в быстро набежавших сумерках растерявшийся Хе-ми не мог разобрать в какую, именно, сторону везут его хун-хузы (это были, именно, они), хранившие самое глубокое молчание почти все время с момента его похищения.

Тщетно Хе-ми, очнувшийся, наконец, от неожиданности, спрашивал похитителей, куда они его везут и чего им от него нужно. Они не проронили ни звука в ответ на все его вопросы и продолжали, по-прежнему, молча грести веслами.

Хе-ми пригрозил было им, что начнет кричать и только хотел было привести в исполнение свое намерение, но наклонившийся к нему хун-хуз так грозно посмотрел на него, сжимая в то же время в руке острый, отточенный нож, что у несчастного пленника от страха язык отнялся. Волей-неволей нужно было покориться судьбе и терпеливо ожидать, что будет дальше.

Целую ночь пространствовали они по заливу, направляясь, по-видимому, в хорошо известное им укромное местечко на каком-нибудь из окрестных островов.

К утру шлюпка была уже недалеко от цели.

Предводитель хун-хузов отдал шепотом какое-то приказание своему соседу и пленнику вновь завязали глаза. Было уже светло; солнце уже начало бросать из-за горизонта первые приветные лучи, и похитители, очевидно, боялись, чтобы Хе-ми не мог запомнить дороги к их логовищу.

Скоро лодка мягко стукнулась о какое-то препятствие, покачнулась, вздрогнула и остановилась.

«Приехали! — решил пленник, у которого все еще продолжала лежать повязка на глазах. — Что-то дальше будет!»

Дав ему конец веревки в руки, хун-хузы, все еще не снимая повязки с его глаз, приказали ему идти вслед за ними. Но спустя несколько минут, один из похитителей сорвал повязку с его лица, и все они немедленно удалились от него, оставив его одного.

Хе-ми так растерялся от этого неожиданного оборота дела, что и не подумал воспользоваться предоставленной ему свободой и нерешительно поплелся за хун-хузами: он все еще не мог объяснить себе странного поведения своих похитителей.

Его недоумения очень скоро рассеялись, как только он немного ориентировался в своем новом положении. Он увидел, уже при самом поверхностном осмотре местности, что бежать оттуда совершенно немыслимо. Он находился на острове, берега которого круто спускались к воде и на всем видимом горизонте не видно было ничего похожего на присутствие земли: вода окружала его со всех сторон на далекое расстояние.

Хун-хузы, по-видимому, хорошо знали прибрежные островки и очень удачно выбрали место для своей резиденции. Благодаря возвышенному положению острова, с него открывался вид на море на большое расстояние, и смельчак, задумавший бежать отсюда, неминуемо был бы замечен находящимися на берегу часовыми и был бы убит ими раньше, чем он успел бы удалиться за пределы поля их выстрела.

Мысль пленника неутомимо работала над разрешением волновавших его вопросов, от которых, быть может, зависела самая жизнь его и существование.

Бесцельно бродил он по острову, но везде натыкался только на черствые, бездушные, холодные лица расставленных часовых, которые словно говорили ему:

«Не трудись, пленник, искать выхода из той западни, в которую мы завлекли тебя и еще меньше трудись над разрешением вопроса о том, что будет с тобой: готовься ко всему»...

Первые сутки прошли в полной, томительной неизвестности для Хе-ми.

Хун-хузы не заговаривали с ним и как будто совсем не замечали его присутствия. Это был тонкий расчет с их стороны. Они дали ему время убедиться в том, что бежать невозможно и что, следовательно, он вполне находится в их власти и, во-вторых, дали ему досуг рассудить с полной ясностью, что выбраться отсюда он, очевидно, может не иначе, как заранее согласившись на все условия и требования, которые будут ему предъявлены.

На другой день они позвали его к себе и после кратких пререканий предложили ему следующую дилемму: либо уплатить за себя приличный выкуп, и тогда он тотчас же получит свободу, либо же он навсегда остается у них на острове, с тем, понятно, что за будущее его, и даже за ближайшее будущее они на себя ответственности не принимают.

— Выбирай, — лаконически сказали ему хун-хузы.

Хе-ми, однако же, решил не сдаваться: сумма выкупа разорила бы его окончательно.

— У меня ничего нет! — категорически заявил он.

Но те только холодно пожали плечами и приказали ему удалиться.

В тот же день пленник почувствовал перемену в обращении.

Его и накануне скудно и недостаточно кормили, а в этот день сразу уменьшили и без того скромную порцию риса чуть не в половину.

Тем не менее, когда его на следующий день вновь притянули к допросу, он с прежним упорством настаивал на том, что ему нечем откупиться.

— Мы подождем, — так же холодно и равнодушно, как накануне, сказали ему похитители.

И в течении целой недели они с неумолимой последовательностью постепенно все уменьшали и уменьшали ту крохотную и ничтожную порцию риса, которая до сих пор служила единственной пищей пленника. Дошло, наконец, до того, что рис начали выдавать ему уже не горстями, как прежде, а зернами...

Хе-ми убедился, наконец, в том, что с хун-хузами, в самом деле, шутки плохие, и если так дальше будет идти, то он, чего доброго, умрет голодной смертью.

Пришлось, волей-неволей, согласиться на все, чего они ни требовали.

Под диктовку хун-хузов он написал своей «компании» записку, в которой приказывал ему немедленно вручить подателю её требуемую сумму (около 400 рублей, сколько помнится; денег этих у компаньона не оказалось и пришлось взять их у подрядчика под будущие работы!..), и только после того, как деньги были привезены, он получил свободу и был доставлен во Владивосток, с предупреждением, впрочем, чтобы на будущее время он был осторожнее и аккуратнее платил им свои долги.

— Долги? — воскликнул я. — Ты им разве должен?

Хе-ми тихо, неслышно засмеялся одними углами губ и иронически пробормотал:

— Ой-ой, капитана, ничего-то еще «твоя знай нету!«...твоя еще мало живи тута... Ведь хун-хузу всякий манза должен... у кого только есть деньги... И эти долги важнее всяких других... Вот я попробовал было отлынивать от них, так, видишь, что со мной случилось... Еще хорошо, что так кончилось... Я уж думал, что мне совсем не вернуться.

— Что же они сделали бы с тобой...

— Ишто!? — передразнил меня Хе-ми. — «Мало-мало чики-чики делай»!.. — Хе-ми сделал при этом такой выразительный и недвусмысленный жест рукой, что у меня и тени сомнения не оставалось относительно того, какое страшное содержание кроется в этом «чики-чики».

— Все-таки, о каких же долгах ты раньше говорил?

— Ето — налога, селавно — билета... — ответил мне Хе-ми.

— Но ведь, они не «капитаны», чтобы налогом облагать вас!.. — воскликнул я в недоумении.

— Ничего твоя понимай нету, — укоризненно покачал головой Хе-ми, и, нагнувшись почти к самому уху моему, он прошептал: — Его — все мози...

— Как — мози?! Да, ведь, есть же полиция...

Но Хе-ми не дал мне докончить начатой фразы. Услышав слово «полиция», он беспокойно заерзал на месте, вскочил и весьма недовольно, почти резко зашептал, волнуясь и раздражаясь:

— Что твоя кличи: «полиция», «полиция»... Худо тако, шибко худо... Его услыши может...

Вслед затем он напялил на голову свою войлочную шляпу, и даже не попрощавшись со мной, демонстративно вышел из моего кабинета.

Наша тихоокеанская окраина, как совершенно верно заметил однажды «Дальний Восток», является пунктом соприкосновения и взаимодействия двух различных между собой культур — русской и китайской. Русская жизнь широко врывается здесь в китайскую, но, в свою очередь, и китайский строй, несомненно, с большой силой надавливает на все русские слои. Если при этом, — замечает дальше названная газета, — русские принципы оказываются господствующими по своему политическому значению, то принципы китаизма, с своей стороны, представляют не меньшее сопротивление первым в силу своей законченности и исторической устойчивости, главное же — в силу непосредственного соседства самого Китая и непрерывного обновления местного китайского (манзовского, как его иначе называют) элемента притоком свежих элементов, являющихся постоянно на смену уходящим старым, может быть, в известной мере и поддавшимся русскому влиянию.

Весьма естественно, конечно, — и с этим нельзя не согласиться, — что на почве этого столкновения двух различных культур явления социальной жизни на нашей окраине приобретают особую сложность и, вместе с тем, объяснение и устранение их вредных последствий становится делом не менее сложным и затруднительным.

К числу явлений подобного рода, порождаемых столкновением обеих взаимно соприкасающихся и сталкивающихся культур, — русской и китайской, — с одинаковой почти силой сопротивляющихся друг другу, должны быть отнесены и подвиги хун-хузов, нарушающих в значительной степени мирное течение окраинной жизни.

Вопрос о хун-хузах, — этих рыцарях беспредельной уссурийской тайги, является одним из наиболее серьезных и жгучих для недавно присоединенного края и заслуживает того, чтобы подробнее остановиться на нем, тем более, что обыватели метрополии почти совершенно незнакомы с ним, а в среде местных жителей, как и немногочисленных путешественников, посещающих изредка край, представления об этом явлении не всегда отличаются достаточной правильностью.

— Что же такое представляют собой «хун-хузы»? Что это за странная ассоциация? Какие она преследует цели? — спросят меня читатели.

Местные жители очень просто и категорически решают поставленные выше вопросы.

— Хун-хузы — говорят они (и это наиболее распространенное мнение в крае), — это китайские разбойники, люди, готовые на все, кровожадные, жестокие, хищные. Встретиться с ними на большой (т. е. почтовой) дороге — верная смерть. Они держат в страхе все местное население, точно бандиты Сицилии, ловко ускользая из рук строго карающей их Немезиды. С неслыханной наглостью и почти безнаказанно грабят они обывателей, без различия национальности и так терроризируют их, что те, опасаясь жестокой мести, решаются лучше переносить всякие невзгоды от них, чем рисковать своей жизнью в случае выдачи их русским властям. Хун-хузы не довольствуются отдельными случаями грабежа, разбоя и убийства. Представляя собой тесно сплоченную и многочисленную организацию на все готовых людей, они облагают данью туземное население и горе тому, кто оказался бы по отношению к ним неаккуратным или неисправным плательщиком!.. Хорошо вооруженные, они совершают формальные нападения на мирные села, хутора и деревни, а в случае сопротивления не останавливаются пред самыми крайними мерами: — поджогами, резней и полным разгромом. Они дерзают даже вступать в битву и давать настоящие сражения отдельным военным отрядам, похищают людей среди белого дня, увозят их в свои логовища и держат там в плену до тех пор, пока не получат выкупа от пленного, его родных или знакомых. В противном случае, они замучивают несчастного до смерти и бросают его труп на растерзание хищным зверям, уничтожающим все следы преступления этих кровожадных, безжалостных и жестоких людей...

Такова мрачная и безотрадная картина, которую рисует туристу мирный житель Уссурийского края.

Справедливость требует, однако, сказать, что эта характеристика далеко не соответствует истинной физиономии «рыцаря уссурийской тайги». Краски слишком сгущены, преувеличения слишком резко бросаются в глаза, заключения слишком поспешны и этому виной то, что в создании этого внушающего ужас и отвращение образа участвуют не столько действительные факты, сколько обывательское воображение и фантазия, перешагнувшие за пределы возможного, даже в таком пустынном и малозаселенном крае, каким является наш дальний Восток.

В действительности дело обстоит не совсем так, и у серьезных наблюдателей и исследователей окраинной жизни существует разногласие не только относительно роли, какую играют хун-хузы и, так сказать, функций, отправляемых ими, по и относительно причин, порождающих это явление, а также целей, ими преследуемых.

Одни, отождествляя термин хун-хуз с терминами: бродяга, грабитель, убийца, — подводят под это понятие всякого безбилетного и беспаспортного манзу. Другие видят в них беглых китайских или маньчжурских преступников, которым, по таким или иным причинам, приходится скрываться от законных маньчжурских и китайских властей, — людей, затравленных притеснениями на родине, которым всякий путь к легальной жизни отрезан, — людей, ожесточенных преследованиями и, в силу этого, с оружием в руках отстаивающих свое существование и вымещающих на ни в чем пред ними неповинных жертвах свои заслуженные или незаслуженные обиды. Третьи видят в хун-хузах исключительно политическую ассоциацию людей, до сих пор еще не примирившихся с русским владычеством в недавно принадлежавшем китайцам крае и ведущих с ним мелкую, но настойчивую и упорную партизанскую войну. Четвертые, наконец, видят в них ассоциацию наследственных разбойников, из поколения в поколение занимающихся грабежом и убийством, как постоянной профессией.

При крайне малом знакомстве нашем с хун-хузами и при отсутствии точных данных на этот счет, нет, однако, возможности принять за истинное и непреложное какое-либо из приведенных выше мнений по этому вопросу, в сущности, крайне неясному, запутанному и мало исследованному.

Некоторые факты и соображения приводят лиц, хорошо знакомых с условиями местной жизни, к убеждению, что все три (и даже четыре) взгляда, изложенные выше, не совсем соответствуют действительности и отличаются крайностями, едва ли находящими себе подтверждение в фактах, известных серьезным исследователям этого явления.

Прежде всего — и с этим нельзя не согласиться — нет никакого основания подводить под категорию хун-хузов всех беспаспортных манз, обитающих в крае. Беспаспортные манзы — люди сами по себе вполне благонадежные. Контингент их составляют почти исключительно либо нищие, у которых нет средств платить довольно высокие сборы, сопряженные с операцией взятия паспорта, либо же люди, уклоняющиеся от этого по чисто фискальным соображениям. Но и с этой стороны их едва ли можно строго судить: у себя на родине китайцы вовсе не знают паспортов, да и в наш край они долгое время беспрепятственно входили без всяких документов, предъявление которых установлено только тринадцать лет тому назад. К тому же всем, кто жил в крае и видел хун-хузов, известно, что у каждого из них приготовлено «про всякий случай» не только по одному, но даже по несколько паспортов.

Серьезное возражение вызывают также остальные предположения. Сторонники их, помимо того, что видят в хун-хузах подобие какой-то политической ассоциации, склонны также видеть в них наследственных разбойников, веками занимавшихся разбоем, как профессией и ремеслом, что даже, по их утверждению, отражается на их внешности: хун-хузы, будто бы, обладают более нежными и маленькими руками, чем другие китайцы, по сравнению с которыми они кажутся аристократами и т. п.

Трудно сказать, так ли это на самом деле. Мне лично в течении трех лет неоднократно приходилось видеть не один десяток пойманных хун-хузов, и мне они, напротив, казались более мускулистыми, здоровыми, сильными, более загрубелыми по сравнению с прочими китайцами, что, конечно, вполне естественно, если принять во внимание, что они дышат вольным воздухом тайги и, в общем, питаются значительно лучше своих мирных соотечественников. Известно, далее, всякому, кому приходилось следить за хроникой подвигов этих смелых до дерзости людей, что их преступная деятельность направлена, главным образом, против их соплеменников и других инородцев, населяющих край (гольдов, орочонов, корейцев) и весьма редко, сравнительно, приходится слышать об их нападении на русских.

Если принять в соображение это обстоятельство, то становится вполне ясным, что предположение, приписывающее хун-хузам какую-то политическую роль, направленную притом именно против русских, — не находит себе опоры в фактах действительности. Подтверждение этому бытописатель Уссурийского края находит в многочисленных фактах разбойничьих проделок за пределами Уссурийского края, в Маньчжурии, что было бы совершенно необъяснимо, если допустить, что хун-хузы преследуют какие-то антирусские цели.

Лето 1893 года было, например, особенно памятно маньчжурским властям. Но говоря уже о похищении многочисленных заложников и ограблении путешественников, хун-хузы простерли там свою дерзость до того, что отобрали оружие у маньчжурского военного отряда в двадцать пять человек, возвращавшегося из Гирипя в пограничный с нашим краем китайский город Хунь-Чунь, а в Нингутайском округе шайка в сорок человек разбила на голову китайский отряд в 50 человек, причем около десяти солдат и сам начальник отряда были убиты, а из хун-хузов не был убит ни один. В июне того же года они разграбили китайский город О-дун-чен. Таким образом, как видят читатели, хун-хузы дают даже правильные сражения китайским властям и грабят своих же мирных соплеменников, уводя их в плен в качестве заложников.

В пределах Уссурийского края русские, вообще говоря, мало страдают от хун-хузов по сравнению с манзами и корейцами. С последними зато они совсем не церемонятся. Считая их, подобно всем китайцам, людьми низшей расы, они не дают себе даже труда уводить их в плен, с целью получить впоследствии выкуп за них и, большей частью, убивают их на месте.

Совсем иначе поступают они с своими одноплеменниками — манзами.

По отношению к ним, насколько об этом можно судить по многочисленным случаям, имевшим место за время моего пребывания в крае, они действуют с очень тонким расчетом, обличающим в них большую дозу хитрости и дипломатического такта.

Манза-рабочий, кули, нищий застрахован от их нападения и может быть уверен, что где бы и при каких условиях он с ними ни встретился, они не причиняют ему никакого вреда. Не так поступают они по отношению к своим более состоятельным соплеменникам. Заранее наметив какую-либо жертву, собрав надлежащие справки о её состоятельности, они, чрез посредство своих многочисленных агентов, облагают его известной ежегодной данью, а, в случае сопротивления данника, они без дальнейших околичностей похищают его и держат в плену до тех пор, пока под угрозой смерти не вынудят у него обязательства уплатить за себя выкуп, а также обязательства и впредь ежегодно в известные сроки платить устанавливаемую ими дань.

К кровавым расправам они прибегают очень редко: либо в случае доноса на них, либо же в случае личных счетов с кем-нибудь. В этом случае, особенно в первом, — они беспощадны: нож, пуля, виселица, поджог — все пускается в ход для того, чтобы отомстить доносчику.

Пустынность, малолюдность и малоисследованность края являются для хун-хузов прочной защитой от стрел правосудия и делают их похождения почти совершенно безнаказанными. А это, само собой разумеется, вселяет такой страх к ним в мирных китайцах, что те лишь в самом крайнем случае решаются доносить на них русским властям. В этом — одна из серьезных причин малоуспешности нашей борьбы с этим злом, нарушающим мирное течение жизни в крае. Кому неизвестно, например, что огромное большинство китайских торговцев платит крупные налоги хун-хузам, скрывающимся частью даже на ближайших островах, в непроходимой тайге, частью в самом городе Владивостоке. А, между тем, спросите любого китайца об этом, и он состроит такую невинную физиономию, как будто о самом существовании хун-хузов никогда не слыхал.

Точно также упорные толки и слухи, циркулирующие в крае, называют немало имен манз, похищаемых хун-хузами, и, тем не менее, никто из них, даже сам похищенный, не решится сознаться в этом, из боязни свидетельствовать против хун-хузов: так велик страх, внушаемый ими к себе.

Благодаря такому положению вещей неудивительно, что подобные случаи всплывают крайне редко. Кроме факта похищения Хе-ми, я помню еще лишь 2-3 случая похищения, хотя далеко не решусь утверждать, что их больше не было.

Помню последний случай. Это было за несколько месяцев до моего отъезда из края, приблизительно около половины лета. В шесть часов дня четыре хун-хуза напали на китайского рядчика Хина, связали его, завязали глаза, закрыли рот, положили на спину в лодку и среди бела дня увезли его из Владивостока. Пять дней возили его хун-хузы, имея, должно быть, в виду запутать дорогу и скрыть свои следы. Привезя его, наконец, в свое логовище, они потребовали у него выкуп в размере 5000 р., давая ему несколько дней срока и угрожая, в противном случае, лишить его жизни.

После продолжительного и упорного торга обе стороны покончили на 1000 рублях. Хин подписал письмо, доставленное шлюпочником во Владивосток, и спустя несколько дней он возвратился обратно, пробыв в руках хун-хузов больше трех недель. Продолжительного отсутствия его нельзя было почему-то скрыть, и случай этот, помимо его воли, конечно, сделался известным властям; тем не менее, Хин не решился, из боязни хун-хузов, сообщить не только своих догадок о местности, в которую он был увезен, но даже отказался сообщить имя того лица, которое выручило его из беды, ссудив ему нужную для уплаты хун-хузам сумму.

Страх мести служит, конечно, для хун-хузов лучшей гарантией безопасности, хотя они в то же время стараются не доводить китайцев до раздражения кровавыми расправами. Насколько силен в китайцах страх к ним, можно судить по следующему случаю, сообщенному в местной газете из соседней Маньчжурии.

В долине р. Хуньчунки маньчжурские солдаты напали однажды на шайку хун-хузов в 8 человек, ночевавшую в деревеньке, состоявшей из пяти-шести фанз и успели поймать одного хун-хуза, которого тотчас же увели в Хунь-Чунь на суд к китайскому фудутуну.

Вскоре после ухода военного отряда, остальные хун-хузы, скрывшиеся на время в ближайших зарослях, возвратились в недавно оставленный ими хуторок и потребовали от обывателей-манз, чтобы те выручили их товарища, иначе они уничтожат дотла все их фанзы. Что оставалось делать беззащитным жителям?.. Волей неволей отправили они в Хунь-Чунь двух самых уважаемых стариков-домохозяев, и те, придя в «ямынь» (управление фудутуна) заявили, что арестованный «вовсе не хун-хуз, а хороший человек, и что они ручаются за него, как за самих себя»... Их допрашивали, и даже — по китайскому обычаю — пытали, но они продолжали утверждать свое и добились таки того, что хун-хуза освободили...

Это характерное происшествие указывает, между прочим, на то, с какой осторожностью нужно относиться к показаниям манз в деле, в котором замешаны хун-хузы, и с какими трудностями приходится иметь дело властям в борьбе с этим злом.

Итак, как видят читатели, хун-хуз, в сущности, тот же разбойник и грабитель (но не убийца по профессии), с той лишь особенностью, во-первых, что преступная деятельность его направлена только против одной части населения, почти не касаясь другой, и именно — русских, и, во-вторых, как остроумно выразился один из местных органов, что для обыкновенного преступника «жертва имеет только наличную ценность, — ценность шкуры у зверя, больше которой снять с него нечего», для хун-хуза же жертва, захваченная им в плен, является только «квитанцией на получение из банка известного куша, выдача которого зависят от сохранности самой квитанции и возращения её по принадлежности»...

Действуют хун-хузы обыкновенно сообща и, по-видимому, хорошо организованными и тесно сплоченными тайками, работающими дружно, как один человек. И в этом нет ничего удивительного: кроме того, что их соединяют между собой общие опасности и общие интересы, их сплоченность находит себе объяснение и в обычаях Китайцев, главным образом, в столь распространенном среди манз обычае «кады», т. е. побратимстве. Есть даже основание думать, что и все отдельные шайки связаны между собой какими-то обязательствами. По крайней мере, бывали случаи, что если по чьему-либо доносу удавалось изловить всех членов одной какой-нибудь шайки, то прочие уже из принципа тем или иным путем расправлялись с доносчиками.

Эта организация делает хун-хузов страшно сильными и опасными в глазах мирных китайцев, которые, таким образом, поневоле стараются жить с ними в ладу, дают им пристанище, пищу и даже укрывают их, доставляя им нужные сведения, и даже чуть ли не решаются быть их агентами!.. Попятно после этого, почему в глазах манз — сужу об этом по личным впечатлениям — хун-хуз — это какое-то почти сверхъестественное существо, неуязвимое, всеведущее, вездесущее («ничего от него склойся нету»!), всемогущее («его все мози»!) и даже не боящееся смерти!..

Хун-хуз, в глазах манзы окружен каким-то ореолом. Равнодушный, индифферентный даже к своим многочисленным богам, — манза, тем не менее, трепещет пред ним, как пред божеством; хун-хуз — в его представлении — это сам дух зла.

Но что касается русского населения, то, насколько позволяют об этом судить наиболее тщательные исследования и опыт протекших тридцати шести лет, ему почти никогда, за весьма редкими исключениями, не приходится терпеть от насилий хун-хузов, проявляющих свою силу только над китайцами и корейцами. Известно даже, что бесстрашные во всех отношениях, держащие в страхе целые манзовские округа, хун-хузы боятся, или, по крайней мере, избегают столкновений с русскими и нападений на них. Объясняется это, быть может, тем, что русский всегда вооружен и, следовательно, всегда может дать им серьезный отпор, а отчасти, быть может, и боязнью, что насилие над русским грозит вызвать сильную репрессию со стороны властей, после чего положение хун-хузов может сделаться весьма тревожным и небезопасным.

До чего доходит боязнь к русским или осторожность хун-хузов, доказывает следующий пример, который казался бы просто невероятным, если бы я подтверждения его не слышал неоднократно из источников, на достоверность которых вполне могу положиться.

Оказывается, что стоит только одному русскому появиться где-нибудь (например, в дороге) в обществе китайцев, и опасность нападения хун-хузов становится уже почти невероятной.

Мне известен, например, такой случай. У одного железнодорожного подрядчика работала в тайге, вдали от поселений, большая артель манз. Совсем одолели их хун-хузы; целыми шайками в несколько десятков человек являлись они сюда по ночам, требовали корма, играли в «банку», пили сулею и ханшин, и манзы никак от них отделаться не могли. Тогда подрядчику пришла в голову остроумная мысль перерядить одного из своих десятников в полицейскую форму и поручить ему охрану манзовских фанз. И что же? — С момента появления в фанзах переодетого полицейского хун-хузы исчезли, точно в воду канули.

Случаев же похищения русских хун-хузами край вовсе не знает.

Хроника местной жизни богата, правда, фактами кровавой расправы с русскими, — но по ближайшем исследовании их оказывалось, что либо эти печальные случаи неправильно приписываются хун-хузам, и виновниками их являются, на самом деле, обыкновенные манзы — рабочие или поселенцы, ссыльнокаторжные, либо же — и это чаще всего — такие расправы совершались хун-хузами из мести, вследствие личного озлобления. Лишь очень редко убийства совершались хун-хузами из-за оружия, которое необходимо им для самозащиты.

В течении последних пяти лет известны, кажется, всего два случая, когда хун-хузы, доведенные до отчаяния систематическим преследованием их охотничьими командами, и нуждаясь в отражении их нападений равным оружием решались нападать с этой целью.

Последний и наиболее дерзкий случай нападения, приписываемый хун-хузам, имел место года два тому назад, — и именно в конце 1894 года.

В начале сентября позапрошлого года во Владивостоке получена была телеграмма с железнодорожной станции Муравьев-Амурский, с просьбой от имени окрестного населения, в виду начавшихся разбоев (перед этим было вырезано несколько китайских и корейских фанз), сделать распоряжение о присылке вооруженного отряда, так как рабочие-китайцы от страха начинают уже бросать работы по сооружению железнодорожного полотна. Не успели, однако, сделать надлежащих распоряжений, как оттуда же пришло по телеграфу новое известие, что в ночь после отправления первой телеграммы шайкой вооруженных китайцев, состоявшей из 40 пеших и 12 конных человек, сделано было вооруженное нападение на находившийся там магазин одной владивостокской фирмы, причем произошло форменное сражение, в котором 6 китайцев было убито, 1 взят в плен и 1 из русских ранен.

Китайцы разграбили магазин и захватили в нем все оружие и четыре тысячи патронов. Во время нападения женщины и дети укрылись в телеграфную контору, все же наличное мужское население примкнуло к ротмистру г. Латернеру и жандармам, отражавшим нападение хун-хузов.

Оттуда же и в тот же день вечером получена была во Владивостоке вторая телеграмма, в которой сообщалось уже о дневном нападении 38 вооруженных китайцев на стан манз, работавших у рядчика Колышкина. «Работы», гласила телеграмма, «брошены; люди находятся в панике; семьи служащих и инженеров перебрались в телеграфный дом».

Русского населения — по тем же сведением — хун-хузы, однако же, не тронули, а добыв нужное им оружие и расправившись с манзами, работавшими у Колышкина, с которыми у них были какие-то личные счеты, они отправились дальше по направлению к р. Уссури, убив по дороге несколько китайцев, заподозренных ими в доносе, причем, по обычаю хун-хузов, каждый убийца сделал собственноручную рану на трупах убитых.

Таковы краткие, но не нуждающиеся в комментариях сведения, которые жители Владивостока читали в одной из местных газет. Читаешь — и диву даешься: словно речь идет о настоящем сражении.

Более подробные сведения, которые получены были позже с театра военных действий, значительно ослабили впечатление, произведенное этими лаконическими телеграммами и, как оказалось, этот инцидент далеко не сопровождался теми ужасающими подробностями, о каких гласили телеграммы, значительно преувеличивавшие действительное положение дела. Остался, по-видимому, решенным в утвердительном смысле вопрос, что участниками в этом нападении были именно — хун-хузы.

Но насколько темен и не выяснен еще вопрос о хун-хузах, видно из того, что люди, хорошо знающие край, даже после описанного случая продолжали утверждать, что хун-хузы никогда не нападают на мирное русское население с целью ли грабежа или убийства.

— Чем же, однако, объясняется та дурная и жестокая слава, которой пользуется хун-хуз во мнении местных обывателей-русских? — спросил я у них.

Старожилы объяснили мне это следующим образом.

— В крае, — говорили они, — слишком много дурных элементов и помимо хун-хузов: достаточно уже одних поселенцев и ссыльнокаторжных. Лишенные возможности добывать себе пропитание законными путями, они, волей-неволей, должны прибегать к нелегальным приемам. При трудности расследования преступлений, совершающихся здесь, и при малом знакомстве с обычаями хун-хузов, а также в виду известности всем и каждому о том паническом страхе, который они наводят на своих соплеменников угрозой мести (к слову сказать, редко приводимой ими в исполнение) — во всех преступлениях, совершающихся в крае, как бы сами собой напрашиваются обвинения против хун-хузов. На самом деле, это не так, что и доказывается тщательными расследованиями, и виновниками всех подобных убийств русских являются не хун-хузы. Люди затем, вообще склонны к преувеличениям, быть может, бессознательным, особенно в таком деле, которое неясно, темно, неизвестно. Послушать наших обывателей, — можно подумать, что Уссурийский край — это какой-то вражеский стан, в котором русскому человеку грозит ежеминутная опасность потерять свою жизнь. Это, конечно, не больше, как гипербола. На самом деле, здесь не Сицилия и не Корсика с их бандитами, ущельями, горами, трущобами и смертельными схватками. Край достаточно вооружен, русская власть пользуется достаточным престижем, опасность репрессии с её стороны слишком сильна и велика для того, чтобы сделать здесь пребывание русского спокойным и безопасным от нападения инородцев.

— Я прожил двадцать лет в крае, — добавил один из собеседников, — и могу категорически утверждать, что хун-хуз не осмеливается тронуть даже волоска на голове русского. Бывали, правда, случаи и у нас, но их, во-первых, было так мало, что они отнюдь не дают права делать поспешные заключения и, во-вторых, это были не случаи разбоя и грабежа, а случаи личной мести. А что стоустая молва говорит о многочисленных случаях дерзких нападений хун-хузов на русских, так верьте нашему знанию края, 50% из них — дело рук не хун-хузов, а другие 50% — плод обывательского воображения или, еще хуже, заведомая выдумка людей, преследующих свои личные цели и имеющих выгоду в распространении таких слухов и поддержании обывательских нервов в постоянном напряжении.

— Вообще я должен вам сказать, — вмешался опять в разговор первый собеседник, — не верьте вы «бывалым» людям. О! они чего не наскажут. Отражения, нападения, схватки, убийства, — так и сыплют этими словами. Но мой совет — будьте осторожны к их показаниям: все это не более, как «достоверные лжесвидетели. Лет восемнадцать тому назад у нас был такой случай. Один телеграфист организовал добровольный отряд для преследования хун-хузов. Действительно, он показал чудеса храбрости на этом поприще. Слухи о его подвигах распространились по всему краю. Обыватели ликовали. Что же, однако, оказалось впоследствии? Оказалось... оказалось, что во главе своего отряда он великолепно и чрезвычайно удачно искоренил всех своих кредиторов-китайцев, до последнего... Да что залезать в старину! Еще на днях такой случай был. Помните, как один подрядчик таким же самым манером не менее удачно искоренил, т. е. в данном случае разогнал вооруженной силой всех своих манз-рабочих, которым он был должен немало за работы, распустив предварительно слух о том, что хун-хузы («целые шайки!») просто дышать не дают им своими поборами. Да мало ли таких случаев было.

— Вы оба как будто защищаете хун-хузов? — заметил я.

— Нет, не защищаем, — сурово ответили мне мои собеседники, — а только желаем быть к ним справедливыми. Зачем же, в самом деле, валить на них то, в чем они совсем не повинны. Довольно с них и их истинной вины.

Как бы то ни было, правы или неправы мои собеседники, жизнь на окраине не становится от того привлекательней. Нервы обывателей в достаточной степени расшатываются под влиянием одних только слухов, и воображение рисует им слишком мрачные и зловещие картины, не всегда основанные на фактах действительности[81].

Умы не одних только обывателей, но и людей, занятых серьезным изучением столь наболевшего в крае вопроса о хун-хузах, до сих пор еще темного и не разъясненного, заняты вопросом о том, что такое, собственно говоря, представляют собой хун-хузы: «наследственную ассоциацию», либо же кадры их формируются из среды обыкновенных китайцев.

В настоящее время есть много оснований отвергнуть первое предположение.

Два обстоятельства, притом же, дают, по-видимому, опору для другого, противоположного решения этого вопроса. Замечено, например, что количество похищений, нападений и вообще преступлений хун-хузов и самая численность их в крае находится в прямой зависимости от наплыва манз в нашу окраину. Чем больше манз приезжает сюда на летние работы, чем больше падают цены на манзовский труд, чем сильнее безработица среди манз, — тем больше хун-хузов, тем чаще случаи их дерзких преступлений.

С другой стороны замечено также, что увеличение численности хун-хузов в Уссурийском крае всегда совпадает с случаями бегства солдат из китайских «лянцз», расположенных в соседней Маньчжурии. Г. Мосин (секретарь и переводчик при пограничном комиссаре) категорически утверждает, даже что всякий китайский солдат (из служащих в Маньчжурии), уволившийся или бежавший из лянцзы, почти непременно делается хун-хузом, причем, уходя, оставляет там побратимов, чрез посредство которых хун-хузы всегда получают самые достоверные сведения о готовящихся против них поисках и своевременно принимают меры, чтобы одурачить высланный против них китайский отряд. Еще не было примера, чтобы такой отряд словил шайку хун-хузов.

Нужно добавить при этом, что дезертирство солдат в Маньчжурии (иногда целыми лянцзами!) — обычное там явление, и причина этого кроется как в общем строе маньчжурской жизни: взяточничестве офицеров, держащих своих солдат вечно впроголодь, суровости дисциплины, грозящей за самое маловажное нарушение жестокими наказаниями (пыткой, казнями, сажаньем на кол), деморализующем влиянии развращенного маньчжурского чиновничества и офицерства, подкупного и продажного, — так и в специальных условиях службы китайского солдата: его голодовке, безденежье и т. п. Жизнь хун-хуза является для него раем по сравнению с той каторгой, которую ему приходится переносить в лянцзе, не будучи, притом уверенным в каждом дне своего существования.

Если прибавить к этим двум категориям людей, пополняющих собой кадры хун-хузов, еще значительный контингент лиц, преступных по своим наклонностям, лиц, бежавших из Маньчжурии от незаслуженных суровых кар и царящего там произвола и, наконец, лиц, скрывающихся от правосудия за действительные, а не мнимые вины, — то источники, питающие собой и постепенно пополняющие естественно или насильственно убывающие ряды хун-хузов, являются вполне очевидными.

Не менее ясны и причины, толкающие китайцев на этот опасный путь, и те факторы, под влиянием которых китайское население и соседняя Маньчжурия выделяют из своей среды хун-хузов и выбрасывают их на нашу окраину. Голод, нужда — с одной стороны, произвол, суровая дисциплина и полная деморализация — с другой, суровость, поборы, недостатки китайского правосудия, чрезвычайная строгость господствующей там системы наказаний — с третьей, — вот те коренные причины, которые порождают хун-хузов, доставляющих нам столько возни и беспокойных ночей.

И до тех пор, пока у нас под боком будет существовать этот никогда не потухающий очаг разбойничьей заразы, все наши усилия окончательно отделаться от хун-хузов едва ли приведут к желательной цели.

Очевидно, таким образом, что наша борьба с этим злом не должна и не может ограничиваться одним непосредственным воздействием на хун-хузские шайки, а должна вестись двояко: во-первых, путем непосредственного давления на хун-хузов (что и делается теперь), но гораздо более успешных результатов можно было бы добиться, если бы действовать на это зло окольным, хотя и медленным, но зато более верным путем, — путем давления на нашу соседку Маньчжурию в смысле изменения её строя, смягчения её законов, уничтожения её наказаний, мер к улучшению её нравов и мер, содействующих подъему её экономического благосостояния, очищению её дряхлой административной машины от всех тех недостатков, которые так хорошо известны, и которые порождают для нас столь нежелательные результаты.

Обновление Китая, или, по меньшей мере, Маньчжурии, соответственные реформы всего её строя сослужили бы нам великую службу в борьбе с хун-хузами.

До тех же пор, пока не будут устранены общие причины, порождающие это зло, все наши усилия будут бесплодны, бесполезны, невзирая на то, что по отношению к преступникам этого рода у нас применяются высшие наказания: военно-полевой суд и смертная казнь, а в Маньчжурии — пытки и казни. Лучшим доказательством этого может служить уже тридцатипятилетний опыт нашей безрезультатной борьбы с этим злом, являющийся вполне веским для того, чтобы признать практикуемые ныне и нами и китайцами меры борьбы с ним не ведущими к цели. Дело, как мы видели, собственно говоря, не в хун-хузах и не в них здесь вся сила! Не с ними, как мы видели, следует вести упорную и систематическую войну, а с теми общими условиями, которые порождают это печальное явление. К сожалению, в этом направлении пока еще ничего не сделано; напротив того, мы не только не стремимся воздействовать на Китай, но даже допускаем китайских чиновников расправляться по-своему с хун-хузами, действительными или мнимыми, на территории Уссурийской окраины... Благодаря этому, на нашей окраине разыгрываются иногда удивительные сцены. Вот что рассказывает, например, один турист, которому недавно пришлось проезжать на русском пароходе по р. Уссури:

«Теплый ясный день. Я сижу за столом и закусываю с приятелем. Так все мирно, хорошо. На р. Уссури после недавней бури наступило затишье... Вдруг раздаются странные, неслыханные звуки труб. Мы выскочили из-за стола и бросились вон из комнаты. Перед нами оригинальная картина. Прямо к нашему берегу несется пароход «Ингода», а за ним на буксире две манзовские шхуны. На всех трех судах множество народа. На пароходе на мостике стоят русские офицеры. Один из них в ярко-зеленом костюме. На палубе китайцы и русские. На первой шхуне теснятся китайские солдаты в синих куртках, в черных штанах и с черными повязками на головах. У некоторых в руках ружья. На носу стоят два китайских солдата и трубят в длинные трубы. Они издают только три ноты (до-соль-до), но в их сочетании есть что-то торжественное и страшное. Говорят, что этот мотив они обыкновенно играют при казни. Мирная картина вдруг нарушена приходом страшного судьи — китайского офицера. Невольно все манзы задрожали при этих звуках. Страшный генерал (так его величают, хотя он в чине полковника) переберет всю публику с косами, произведет самый тщательный осмотр их паспортов и выделит из них всех хун-хузов, чтобы казнить отсечением головы...

«На другой шхуне стояли русские солдаты. У некоторых зеленые рубахи и зеленые шапки под цвет травы, чтобы удобно было скрываться в кустах от хун-хузских выстрелов. Между ними торчат ружья со штыками.

«Я поехал на пароход. Битком набит. Тут и русские солдаты, и китайские в длинных юбках с красной обшивкой, и служители парохода. Но самое интересное — это, конечно, пойманные хун-хузы. На палубе между кожухами гребных колес сидят обыкновенные манзы. На ногах железные кандалы. Лопатки рук стянуты назад веревкой, конец которой привязан наверху под мостиком. В руках у каждого веревка. Это и есть хун-хузы, они смотрят на меня очень спокойно, тогда как я стараюсь прочесть в глазах их страх перед смертью. Иные спят. Только один старый китаец, тоже связанный, стоит на ногах. Это купец, поставщик хун-хузов. Я боялся, что будут сейчас казнить их, как это случилось в ст. Венюковой и в Покровской. Но... пароход снялся с якоря и быстро исчез из глаз. Многие манзы вздохнули облегченно...

«Где теперь «Ингода»? Где трубят трубы синего воинства «небесной империи»?

«Говорят, страшный судья отправился казнить хун-хузов в ст. Казакевича. Хорошо еще, что дают приговоренным к смерти опиум!

Надо думать, однако, что эти сцены никогда более не повторятся, так как уже начинают раздаваться слабые протесты против китайских казней на русской земле... В том же номере «Владивостока» другой корреспондент, перечисляя места расправы китайского генерала, заканчивает словами: «Кажется, до сих пор в Уссурийских станицах не было ничего подобного. И не надо бы сквернить русский берег этими ужасными казнями».

А, вот, и самая картина китайского пограничного правосудия, — простой, но полный трагизма рассказ о котором напечатан одним русским офицером в «Разведчике» за нынешний 1897 год:

«В Приморской области, близ села Никольского, русские власти арестовали пятерых хун-хузов, которых поместили в солдатскую столовую. Русский адъютант сейчас же поехал в противолежащую от станицы Графской на р. Уссури китайскую деревню Има-хаузе за китайскими властями, для передачи им хун-хузов. Сочувствуя горю хун-хузов, солдаты мигом принесли щей, каши и хлеба. Трое из хун-хузов стали есть, а двое отказались. Все они немного говорили по-русски. Стали спрашивать: скоро ли их посадят в острог; они думали, что их будут судить по русским законам. Но вот раздается звон колокольцев, и в столовую с нашим адъютантом входят китайские чиновники с китайскими солдатами. Хун-хузы вздрогнули и побледнели. Чиновники стали спрашивать хун-хузов их имена и фамилии. А мы принялись рассматривать их солдат и ружья. Это какая-то пародия на войска: во-первых, все чуть не мальчишки, а во-вторых, ружья их в руки нельзя взять, потому что от ржавчины можно испачкаться. Дуло у всех заткнуто красными платками. С чиновниками было два трубача. Мы сказали чиновнику, чтобы они что-нибудь сыграли. Трубачи стали играть. Мотив — мычание коровы. Чиновники самодовольно посматривали на нас. Из деликатности мы закрыли рты, кто шапками, кто платками. Когда кончилась коровья ария, адъютант приказал играть нашему оркестру. Китайцы сейчас же подошли к музыкантам и стали вплотную сзади басов, а самый главный чиновник — за геликоном. Наконец, мы попросили их снять с них фотографию. Они охотно согласились. Затем хун-хузов посадили на несколько саней и увезли в Има-хаузе.

«Мы решили, — говорит далее автор, — проследить участь этих хун-хузов, хотя, конечно, знали, что их казнят. На другой день компанией поехали в Има-хаузе. Вошли в фанзу начальника и застали следующую картину. Чиновники сидели на нарах и допрашивали хун-хузов по одиночке. Один из них обратился к нам и сказал: «ваш закон плохой, вот наш хороший, — возьмут большой нож и голова долой». «А сколько ты человек убил? — спросили мы. Он, видимо бравируя, ответил улыбаясь: «семьдесят два». После допроса всех хун-хузов повели за деревню. Поставили на колени, и началась по очереди рубка голов. Рубаки были неопытные; каждого рубили по нескольку раз. Ужасные крики раздавались на далекое пространство. Снег был залит кровью. Когда операция окончилась, с убитых сняли кандалы. Трупы их закопали тут же, а головы за косы подвесили к козлам, которые поставили у дороги в деревне Има-хаузе».

В самом Хунь-Чуне казнь хун-хузов обставляется несколько иначе.

По действующим китайским законам, процесс над хун-хузами обставлен многочисленными и чисто китайскими формальностями.

Хун-хуза тотчас после поимки приводят в управление хунь-чуньского «фудутуна» и передают в распоряжение судебного отделения. Здесь его «допрашивают самым тщательным образом», т. е. пытают, — впрочем, в том только случае, если есть лица, свидетельствующие против него, или если его захватили на месте преступления. Голословных обвинений, по китайским законам, недостаточно для того, чтобы предполагаемого хун-хуза подвергнуть пытке.

Допросы и передопросы тянутся иногда годами, а бывает и так, но словам г. Мосина, что посадят китайца в тюрьму, да и позабудут о нем. Целью этих допросов «с пристрастием» является желание выведать от пойманного имена его соучастников, но хун-хузы чрезвычайно редко выдают своих товарищей, а тем паче — побратимов: лишь слабость характера или усиленная пытка могут заставить допрашиваемого сделать это.

Добившись, наконец, от него выдачи сообщников или же истощив все способы к достижению этой цели, хун-хуза подвергают суду, который, по закону, всегда приговаривает его к смертной казни, совершаемой, по существующим обычаям, над осужденным тотчас же по получении утвержденного хунь-чуньским фудутуном или гириньским «цзянь-цзюнем» (генерал-губернатором) приговора.

Любопытен, между прочим, следующий обычай. Приговоры, присылаемые цзянь-цзюнем из Гириня для приведения их в исполнение по конфирмации, особенным образом конвертуются, так что уже по внешности конверта китайский чиновник узнает, что в нем заключается. Делается это обыкновенно таким образом. Вложив приговор в конверт, его прокалывают насквозь и в отверстие продевают скрученную бумажку, концы которой с обеих сторон расправляются и приклеиваются к наружным сторонам конверта. На расправленных концах бумажки пишут иероглиф «гвоздь», сверх которого прикладывается печать (красками).

По этим признакам почтовый чиновник тотчас же узнает содержание препровождаемой бумаги, и, по закону, последняя почтовая станция может доставить ее по назначению фудутуну только в том случае, если еще довольно рано и по расчету времени казнь может быть совершена в тот же день до заката солнца. В противном случае, почтовый чиновник обязан задержать её доставление до следующего дня.

Получив, наконец, этот пакет, фудутун обязан немедленно потребовать к себе начальника судебного отделения и приказать ему сейчас же привести приговор в исполнение. Чиновник, получив приказание, должен опять-таки, ни минуты не медля, написать «бяо-цзы», — нечто вроде позорной надписи, с которой и отправляется в тюрьму к преступнику. Последнего вводят в судебное присутствие, ставят на колени и читают конфирмованный приговор. По прочтении его, председатель суда делает на «бяо-цзы» пометку красной тушью, после чего бросает через голову кисть, которой он писал и опрокидывает стоящий перед ним столик, на котором он только что делал отметку; «бяо-цзы» же он вручает чиновнику, назначенному для присутствования при казни, который вкладывает эту бумагу в связанные назади руки хун-хуза.

Этим и исчерпываются формальности, предшествующие совершению последнего акта земного правосудия над осужденным.

После казни коленопреклоненного преступника, голова его, по китайским законам, вывешивается либо на городских воротах, либо на придорожных деревьях, либо же на месте последнего преступления казненного. Тела же казненных отдаются на съедение собакам...

Г. Мосин был очевидцем при совершении казни в пограничном Хунь-Чуне над молодым хун-хузом. Вот что рассказывает он, между прочим, об этом столь обычном в Китае, акте правосудия.

Приговоренный к смертной казни субъект, китаец, по имени Ли-сяо-чэн, лет 18-ти от роду, с виду выглядел мальчиком. Он был приговорен к смерти за участие в грабежах в сообществе шести человек. Арестован он был русскими властями в урочище Барабаш, верстах в шестидесяти от Владивостока, за бесписьменность и выслан в Хунь-Чунь, где неожиданно открыто было его сообщество с хун-хузами. Во время судебного (?) следствия, сколько его ни пытали, он не указал ни одного из своих товарищей, держался надменно и дерзко, на допросах спорил со следователем и все обвинения, взводимые на шайку, принимал всецело на себя.

Приговор о нем получился в Хунь-Чуне в 12 часов дня.

Фудутун потребовал к себе начальника судебного отделения и велел ему изготовить «бяо-цзы», а начальнику личного конвоя (формальности, установленные китайскими законами, по свидетельству рассказчика, редко соблюдаются в точности в Хунь-чуне), приказал приготовить конвой для сопровождения преступника, а также велел захватить в городе первую попавшуюся телегу для того, чтобы везти осужденного на место казни.

Хотя о месте и времени казни в Хунь-Чуне обыкновенно и не объявляется во всеобщее сведение, но жители уже знают, для какой цели китайские солдаты хватают на улицах телеги; поэтому, едва разнеслась об этом случае весть, как китайцы толпой повалили к тюрьме. Догадаться о том, что будет происходить за городскими стенами, было не трудно еще и потому, что вскоре с крепостных стен загудели над городом пушечные выстрелы: а это, как знали жители, было уже несомненным признаком близости казни, ибо такие выстрелы в мирное время обозначают собой салюты в честь выносимого начальником конвоя фудутунского знамени, — символа, обозначающего дарованное ему богдыханом право казнить и миловать вверенное ему население.

Толпы народа окружили тюрьму, сгорая страстным желанием видеть, как будет держать себя хун-хуз перед казнью, слышать его предсмертную волю. Это, собственно говоря, и привлекает парод к подобному зрелищу.

Мальчик хун-хуз показал себя героем. Выведенный из тюрьмы, он весело обратился к многочисленной публике, приглашая ее идти за город посмотреть, как он будет там «давать представление». Когда по пути к месту казни, телега проезжала людной и торговой улицей, он потребовал водки. Сотни рук тотчас же протянулись к нему с бутылками, наполненными ханшином. Мальчик схватил одну бутылку и с жадностью выпил ее до дна[82].

Когда юного хун-хуза привезли на место казни, происходившей сейчас же за городскими воротами, и заставили стать на колени, то он вступил в спор с палачом; мало того, он еще нашел в себе силы шутить.

— Эх, ты, — насмешливо сказал он палачу под конец, — какой же ты палач, если не можешь мне стоячему голову срубить... Дай-ка мне шашку, я тебя научу, как... А, впрочем, изволь, — равнодушно прибавил он и стал на колени.

Палач занес над ним японскую шашку (обычное орудие казни), и казнь совершилась[83].

Народ, по свидетельству очевидца, с чувством почти священного страха и трепетного благоговения смотрел на молодого хун-хуза.

«Неудивительно, — заканчивает рассказчик, — что китайцы, видящие воочию такое поведение хун-хузов во время казни, считают их олицетворением геройства и мужества. Составилось понятие, что этих людей сама смерть как будто боится»!..

Неудивительно также, — прибавлю я с своей стороны, — что эти суровые наказания не ведут ни к чему. Не говоря уже о том, что китайское население настолько уже присмотрелось к смертной казни, что не испытывает пред ней никакого страха (в последний год моего пребывания в крае, в соседней с ним Маньчжурии казнено свыше 300 человек в течении лета!), не говоря уже о том, что геройское поведение хун-хузов, как об этом свидетельствуют компетентные люди, часто вызывает желание подражать им в самих мирных китайцах, — дурная сторона этого рода наказания заключается еще и в том, что народ, видя поведение хун-хузов, наделяет их сверхъестественными качествами, и хун-хузы, хорошо понимая, какое впечатление производят эти сцены на невежественных соплеменников, стараются еще более поддержать их в этом мнении своим поведением на воле. Общий голос утверждает, что ничто больше не закрепляет в мирных китайцах панического страха перед хун-хузами, как именно эти публичные казни.

Этот психический фактор, уверяют, занимает не последнее место в ряду других факторов, создающих хун-хузам благоприятную обстановку, содействующую и обеспечивающую им безнаказанность в совершении их подвигов над мирным инородческим населением. Другими факторами, играющими первенствующее в этом деле значение, являются: слабое еще заселение края, наличность густой, непроходимой, малоизвестной тайги, удобной для сокрытия целых полчищ враждебных порядку людей, и, наконец, обособленность китайского населения, отделяемого от нас прочной стеной сложившихся здесь понятий, привычек и обычаев.

Культурный прогресс края совершается, однако, в последнее время более или менее быстро и, нужно надеяться, не пройдет нескольких лет, как самый вопрос о хун-хузах отойдет в область преданий и созданный (как утверждают, далеко не всегда основательно) воображением обывателя образ хун-хуза, наделяемый им качествами былинного Соловья-разбойника и тысячеголовой, тысячерукой гидры, потускнеет скоро в глазах самих творцов своих.