Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XX. По Сучану

Отрадное впечатление производит на путника путешествие по Сучанской долине. И не столько отраден для взора его вид необычайного обилия поселений, раскинутых в недалеком друг от друга расстоянии по обоим берегам извивающейся среди зеленой долины реки, сколько самый вид этих поселений.

По сравнению с неказистой внешностью села Шкотова или печальными и угрюмыми полузаброшенными поселениями Ольгинского района, сучанские производят впечатление вполне благоустроенных сел.

Живется сучанцам, действительно, недурно, хотя и нелегко им было приспособиться к местным условиям, да подчас и теперь нелегко справляться с стихийными бедствиями, нет-нет, да и посещающими их: то тигр в поле лошадь задавит; то во время летних дождей разольется Сучан и причинит немало бед наводнением; то гречиху хватит заморозками, а овес и просо поедят мыши и птицы; то от засухи пропадают целиком яровые хлеба; то, наконец, на хлебе появится червь и гусеница и дочиста, до стеблей включительно, поедает его на полях; то, наконец, сильными ветрами «поломает» посевы. От всех этих стихийных бедствий страдают, впрочем, не одни лишь сучанцы. Те же самые жалобы приходится слышать везде и в других округах Южно-Уссурийского края; и там, где поселения давно уже существуют и земля более или менее истощена продолжительной обработкой, поселянам, действительно, приходится круто[125].

Здесь же, на Сучане, где большинство крестьян — переселенцы, недавно осевшие на новые места и, благодаря этому, не успевшие еще истощить почву, упорным трудом они добиваются того, что даже при указанных бедствиях, от времени до времени посещающих их, все же умудряются жить даже зажиточно и, как они говорят, «вольготно».

Действительно, по сравнению с тем, как им приходилось жить недавно на родине, они кажутся здесь почти помещиками: земли много (каждому переселенцу отводится, как известно, по 100 десятин), «сена коси — пока не намашутся руки», «скотины разводи — сколько влезет», лесу бери из своего же участка — «покуль силы хватит твоей».

Однако, судя по словам некоторых новоселов, и эта, с виду блестящая медаль имеет свою оборотную сторону и мне, к величайшему моему изумлению, приходилось и здесь слышать жалобы на малоземелье, исходившие, главным образом, от многосемейных крестьян.

Дело в том, что, по словам новоселов, в число отводимых им 100 десятин входит все: — и болота, и горы, и кустарник и лес. Удобной земли для пашни на всем этом обширном пространстве найдется не более 12–15 десятин на семью; остальные же 85–88 десятин пропадают для пашни, так как для того, чтобы сделать их годными для обработки, приходится затрачивать такую массу времени и труда (приходится осушать болота, выкорчевывать лес и т. п.), что, при данном положении и средствах крестьян, является для хозяйства прямо убыточным. Таким образом, многосемейные хозяйства, волей-неволей, вынуждены ограничивать себя в пашне в ущерб своим прямым интересам.

Любопытно, что наряду с этим в хозяйстве малосемейных крестьян приходится слышать, как раз наоборот, жалобы на многоземелье, ведущее, в конце концов, также к ограничению запашки. Как ни странны для русского слуха такие претензии, тем не менее следует признать, что такого рода жалобы не только здесь кое-где уже раздаются, но что они, сами по себе, не лишены некоторого основания.

Как уже знают читатели из предыдущих очерков, главным и почти единственным потребителем всех излишков зерна скопляющихся, за удовлетворением собственных потребностей, по преимуществу в хозяйствах малосемейных, — до сих еще пор является в крае исключительно военное интендантство (частные лица, как увидят читатели ниже, удовлетворяют свои потребности из другого источника). Потребности его, само собой разумеется, не беспредельны и определяются из года в год приблизительно в одних и тех же границах. Между тем, заселение края идет своим чередом, и излишки зерна с каждым годом все в больших и больших размерах залеживаются в крестьянских амбарах, не находя себе сбыта. На этой-то почве и возникают, с одной стороны, жалобы на многоземелье и, с другой — вопрос о «перепроизводстве» зерна.

Программа вопросов, предложенных обсуждению последнего Хабаровского съезда (в 1892-93 г.), даже начиналась следующими словами: «Земледелие в Приморской и Амурской областях подвинулось вперед на столько, что является ежегодно значительный избыток хлеба, которому необходимо дать какой-нибудь сбыт». При обсуждении этого вопроса в комиссии съезда выяснилось, правда, что одним своим хлебом Приморская область не в состоянии прокормить даже собственное население и потому в пределы области даже ввозится значительное количество хлеба — из Китая и крупчатки — из Америки и Одессы[126], но, тем не менее, тогда же было установлено что, наряду с этим, часть внутреннего зерна, все-таки, остается на руках у местного населения, не находя себе сбыта.

Это странное, на первый взгляд, явление, на съезде объяснено было тем обстоятельством, что отчасти вследствие дурной обработки, отчасти вследствие местных климатических влияний (излишней влаги и сырости) и почвенных условий, на крестьянской пашне не только зерно получается довольно низкого качества, по и самые семена подвергаются вырождению. Благодаря всему этому, местный хлеб и не способен конкурировать с ввозимым в пределы края китайцами (из Маньчжурии, с берегов Сунгари) ни по своим качествам, ни даже по своей цене и, за удовлетворением потребностей интендантского ведомства, волей-неволей, должен лежать в амбарах в то самое время, когда для частного потребления в край ввозится зерно из-за границы.

Как бы то ни было, но, как оказывается, крестьяне жалуются не совсем безосновательно, и если не будут приняты своевременно хотя бы только те меры[127], которые предложены последним съездом, то вопрос о том, куда деваться крестьянам с все более и более накопляющимися избытками хлеба, может сделаться, действительно, грозным для местного населения.

Вопросы об улучшении обработки земли и улучшении крестьянского зерна (тесно связанные с вопросом о сбыте продуктов земледелия), замечу кстати, возбуждаются здесь не впервые. Уже десять лет назад эти вопросы не без оттенка тревоги задавали себе члены второго Хабаровского съезда, как об этом можно судить по краткому резюме прений, сделанному покойным генерал-губернатором, бароном Корфом: «Положение небезнадежное», — резюмировал барон Корф высказанные тогда на съезде мнения. Тогда же были высказаны пожелания и предложены меры, в общем схожие с теми, какие высказывались и предлагались спустя семь лет (в 1892-93 г.) на третьем съезде, но, если не ошибаюсь, для практического осуществления их с тех пор, кажется, ничего еще не сделано.

Между тем, новоселы-переселенцы Уссурийского края более, чем кто и где-либо, страдают от этой медленности, и это объясняется особенностями тех условий, в которые они здесь попадают.

«Лица, занимавшиеся сельским хозяйством в Европейской России и даже в Сибири и вздумавшие заняться тем же в прибрежной полосе Южно-Уссурийского края, — говорит на страницах местной газеты г. Макаревич, один из старожилов-заимщиков окраины, — натолкнутся здесь на совершенно другие условия, благодаря особенностям климата и почвы, за весьма малыми исключениями — еще девственной». Будучи предоставлены самим себе, не встречая здесь потребных указаний, содействия, руководства и советов, новоселы, но его словам, «попадают здесь с самого же начала впросак и будут терпеть убытки, что для людей малоимущих может кончиться разорением»; и это — в то самое время, замечу, когда корейцы умудряются более или менее безбедно жить со своих микроскопических полей-огородов (самой земли у них, как известно, гораздо меньше, чем у русских переселенцев: корейцам отводится всего лишь по 30 десятин на семью), а манзы ухитряются даже благоденствовать, имея в своем обладании арендованные, а часто контрабандные поля, раскинутые притом же в дебрях неприступной тайги.

Ларчик, по-видимому, просто открывается: — все дело сводится к усвоению туземных приемов культуры земледельческих злаков, однако, новоселы-переселенцы секретом преуспеяния манз и корейцев на поприще земледельческого труда, а равно и секретом получения ими, при тех же климатических и почвенных условиях, более обильных урожаев зерна, отличающегося также лучшими качествами, до сих пор еще не овладели.

Секрет этот, впрочем, не единственный который остается тайной для переселенцев, прибывающих в край из далекой Европейской России. Не говоря уже об эксплуатации почвенных богатств, самый процесс «оседания» на землю имеет в себе для новоселов-переселенцев подчас немало таинственного и неожиданного.

Процесс этот обыкновенно, нужно заметить, совершается следующим образом. По прибытии переселенцев на пароходах Добровольного флота во Владивосток, семьи их временно поселяются в переселенческих бараках (простых деревянных строениях, расположенных на берегу Золотого Рога), — а главы семей и хозяйств разбредаются по краю для отыскания подходящих для себя мест в районах, отведенных под поселения и добычи приемного приговора. И, вот здесь-то, собственно говоря, и начинается область таинственного для них.

Оказывается, что крестьяне, ранее поселившиеся в данной местности, считают себя хозяевами не только своих душевых наделов, но и полноправными и бесконтрольными распорядителями всего того участка земли, который прирезан к их селению для заселения в будущем. Исходя из этого, старожилы обусловливают выдачу приемного приговора, помимо неизбежных магарычей («приемного» — как здесь выражаются), еще и довольно чувствительными «вступными платами», не только противозаконными, но подчас и разорительными для новоселов. Утверждают, что в некоторых селениях существуют даже особенные «приемные таксы», их же «не перейдеши»; называют даже селения, в которых они установлены (напр. Спасское, Жариково, Прохорово, Ключики, Воскресенское, Монастырище, Дмитровка, Халкедон и др); указывают даже размер «вступной платы» (она колеблется между 25 и 250[128] рублями, в зависимости от качеств почвы, близости к главному почтовому тракту, большей или меньшей отдаленности от линии строящейся Уссурийской жел. дор. и т. п.).

В 1893 году мне приходилось, например, слышать, что некоторые селения, расположенные близ линии строившейся еще тогда жел. дороги, вовсе прекратили на время прием новоселов-переселенцев в свою среду, рассчитав, что с началом эксплуатации железнодорожной линии можно будет в два-три раза повысить установленный раньше размер «вступной платы». Тогда же передавали, например, и такой случай. Некий Федор Скоробогатов, крестьянин-переселенец, поселился на участке земли, отведенном под поселение в несколько десятков дворов. Прожил он в одиночестве на этом участке, кажется, около года. На следующий год начали появляться новоселы, только что прибывшие из Европейской России. Место, на котором поселился Скоробогатов, им понравилось, и тогда этот единственный житель поселения, следуя традициям, установленным в окрестных селениях, начал выдавать им «общественные» приемные приговоры, взимая «вступную плату» с каждого новосела в размере 35 р. конечно, в свою пользу, за отсутствием общественной кассы...

Удивительно в этой почти сказочной истории не то, конечно, что Скоробогатов грубо эксплуатировал новоселов, а то именно, что новоселы настолько мало были осведомлены о своих правах в новом крае, что безропотно поддавались на такое явное злоупотребление и без протеста и даже, как говорят, «с удовольствием» вносили свои лепты Скоробогатову.

Как сообщила, впрочем, в том же году одна из местных газет «этому безобразию положил конец пристав Ханкайского участка, как только до него дошла об этом весть».

Все эти секреты и неожиданности немало, конечно, омрачают жизнь новоселов-переселенцев; бывают даже случаи, что некоторые из них, не устояв в борьбе с новыми условиями, вынуждены возвращаться обратно в Европейскую Россию или отправляться на заработки во Владивосток или на линию железной дороги. К счастью, жители Сучанской долины находятся в более благоприятных условиях, чем очень многие другие новоселы, живущие в северных районах Южно-Уссурийского края (Суйфунском и Ханкайском) и, в общем, выходят победителями в борьбе с незнакомыми им климатическими и почвенными условиями, с посещающими их изредка стихийными бедствиями и даже в борьбе с донимающим их бездорожьем, препятствующим или сильно затрудняющим сбыт даже тех продуктов, на которые существует спрос на главнейшем из местных рынков, — Владивостоке. И своей победой они обязаны ничему другому, как своему упорному труду и плодородию местной почвы, одной из лучших почв Южно-Уссурийского края, вознаграждающей их труд, несмотря ни на какие неблагоприятные влияния и не смотря ни на какие помехи.

В ближайшем будущем положение сучанцев должно, по всем вероятиям, сделаться более прочным, благодаря недавно открытым здесь в падях, примыкающих к Сучану, залежам каменного угля. Сучанцы рассчитывают, главным образом, на то, что с началом правильной эксплуатации угольных богатств, улучшатся существующие пути сообщения и откроется на месте рынок для сбыта их продуктов, теперь зачастую непроизводительно лежащих в амбарах и сараях. Оправдаются ли их надежды — покажет, конечно, будущее.

Уголь открыт был здесь всего восемь-девять лет назад и притом совершенно случайно. Недалеко от селения Новицкого давно уже пользовалась известностью в качестве лучшего места для охоты за пантами так называемая «Оленья Надь». В 1887 году председатель «Общества изучения Амурского края» (во Владивостоке), г. В. П. Маргаритов, в бытность свою на морском побережье Сучанской долины, куда он командирован был Обществом для осмотра угольных обнажений, случайно столкнулся с охотником-манзой, промышлявшим пантов в «Оленьей Пади». Из беседы с охотником г. Маргаритов узнал, что в устроенной (в помянутой «пади») первым лудеве (т. е. звероловной яме) им давно уже обнаружено присутствие угля. Отправившись туда в сопровождении манзы, Маргаритов убедился в правильности его рассказа. В следующем (1888) году в край прибыл инженер-геолог горной экспедиции, г. Д. Л. Иванов, ближайшей практической задачей которого было производство изыскания, при помощи геологического изучения края, благонадежных месторождений каменного угля для потребностей нашего тихоокеанского флота. Пользуясь указаниями г. Маргаритова, г. Иванов произвел подробный осмотр лудевы и, убедившись в хороших качествах угля, в следующем (1889) году приступил, во главе южно-уссурийской горной экспедиции, к производству разведок.

Затруднений на этом пути экспедиции пришлось встретить немало. Место было тогда (т. е. всего семь-восемь лет назад) совершенно пустынное; не только «Оленья Падь», но и все места, прилегающие к ней, представляли собой глухую тайгу. Экспедиции приходилось местами буквально продираться сквозь чащу густо-сплетенных деревьев. Все это затрудняло не только производство разведочных работ, но и самый осмотр местности, окружающей падь. Приходилось с оружием в руках, на случай встречи с тигром или красным волком, отвоевывать каждый шаг у глухой, непроницаемой тайги, и теперь еще кишащей хищниками, от времени до времени заглядывающими на площадь разведок.

Около двух лет пришлось экспедиции провозиться в тайге, пока, наконец, она настолько раздвинула ее, что получила возможность беспрепятственно заняться своими прямыми обязанностями. Более подробные и тщательные изыскания и исследования, произведенные экспедицией в течении двух следующих лет, не обманули первоначальных предположений начальника экспедиции: в «Кедровой» шахте открыт был так называемый полуантрацит, т. е. антрацитовый уголь не спекающийся, переходящий далее к северо-востоку в кардифный и еще далее — в прекрасно-спекающийся длиннопламенный сухой уголь. Уголь этот был испытан на фрегате «Память Азова» и дал хорошие результаты: плотность, чистота, бездымность, большая экономия по сравнению с японским углем, которым до тех пор отапливались суда нашей тихоокеанской эскадры, указывали на полную пригодность его в качестве «боевого» угля для военно-морских целей.

Три с половиной года назад возбужден был вопрос о передаче сучанского месторождения для эксплуатации частному предпринимателю, горному инженеру Летуновскому; тогда же предприняты были изыскания узкоколейной железной дороги от Владивостока до Сучана, но в том же году, вследствие внезапной болезни г. Летуновского, пришлось отказаться от первого предположения и прекратить железнодорожные изыскания, а в конце 1893 года горным департаментом объявлено было во всеобщее сведение, что «сучанское каменноугольное месторождение отдается в арендное содержание на тридцать шесть лет», но кажется, до сих нор еще не нашелся предприниматель, который пожелал бы взять на себя его эксплуатацию, и вопрос об этом до настоящего времени, насколько мне известно, продолжает оставаться открытым, а залежи каменного угля не разрабатываемыми[129].

В числе причин, тормозящих их разработку, по сообщению официальных «Приамурских Ведомостей», является главной — значительность капитала, который потребуется на это дело: «сучанские угли находятся в 45 верстах от бухты Находка, а потому на первых же порах необходимо будет проложить узкоколейную железную дорогу, на что, с пристанью для нагрузки угля на суда, придется затратить не менее одного мил. рублей; затем, на устройство копи, при добыче от 3 до 4 мил. пуд., — 200.000 руб. Если к этому присоединить устройство складов, агентур, необходимый оборотный капитал, как для ведения самого предприятия, так и распространения угля на рынки, непредвиденные расходы, а также окончание разведочных работ на спекающиеся угли, то без преувеличения можно сказать, что на рациональную постановку сучанского каменноугольного предприятия понадобится 1½ мил. руб.»

После горной экспедиции, исследовавшей сучанское месторождение, известный горный инженер и специалист по каменноугольному делу г. Н. И. Горлов, хотя и оценивает здесь запасы каменного угля в миллиард с лишком пудов,[130] но находит, что горной экспедицией был разведан только один пласт, наз. Кедровым, из которого добывался тощий уголь, пригодный для военных судов, а остальные три пласта[131], содержащие спекающийся уголь, разведывались на весьма малую глубину. Притом разведочные работы горной экспедиции совсем не коснулись синклинальных частей каменноугольных пластов. Такое компетентное мнение Н. П. Горлова о том, что месторождение недостаточно разведано вообще и, в частности, относительно спекающихся углей, быть может, также является, по мнению «Приамурских Ведомостей», хотя и ничтожной, но все же причиной, тормозящей начало эксплуатации.

С проведением Уссурийской железной дороги до Имана и увеличением населения в этой местности, вопрос о топливе, по тем же сведениям, обострился; «ежегодно истребляемые теперь железной дорогой 12.000 кубов дров подняли цены на это топливо не только в Владивостоке, но и по всей линии, и в будущем цены на дрова пойдут еще более на повышение, явление совершенно понятное при местном редколесье, когда с десятины можно получить едва 10–12 кубов дров, тогда как в Европейской России — 28».

Между тем в 1894 и 1895 гг. открыты залежи угля уже близ самого Владивостока. Одна из них находится на берегу Амурского залива, на северо-восток от Владивостока, на 22-й версте по линии железной дороги, минуя ст. Подгородную, у мыса Клыкова.

Разведочными работами обнаружено двенадцать пластов ископаемого угля, с севера омываемых водами залива Углового, а с запада и юго-запада — залива Амурского. Восточная и юго-восточная границы участка проходят по материку. Юго-восточная граница подходит к самой железной дороге.

Г. Бацевич, сообщая все эти сведения в помянутом органе, говорит, что местность, покрытая древесной растительностью, возвышается над уровнем моря футов на 60. Мы имеем здесь дело, по его словам, с целой свитой различных по цвету плотных песчаников, образующих несколько антиклинальных и синклинальных складок. Северное крыло одной из антиклинальных складок и слагает отведенную площадь. Песчаники в верхних горизонтах переходят в конгломераты, а в нижних заключают два пласта огнеупорных глин. Песчаники, со включенными в них, на разных горизонтах, пластами ископаемого угля, простираются с юго-запада на северо-восток и падают на северо-запад под углом 45°.

Судя по растительным отпечаткам, среди которых изредка попадаются прекрасно сохранившиеся асплениумы, эту группу пород можно отнести к юрскому возрасту.

Разведочными работами г. Н. И. Горлов обнаружил здесь 12 пластов ископаемого угля, большинство которых обнажается в возвышенном отвесном берегу Амурского залива. Месторождение проследовано, по простиранию пластов, рядом штолен, устья которых заложены по берегу и у подошвы возвышенности.

Все горловские угли спекающиеся и отделяются при добыче маленькими кусочками. Уголь мягкий, что составляет крупный его недостаток. Впрочем ниже уровня моря на 7 саж. и в расстоянии 40 саж. от берега, обнаружено уплотнение и улучшение качества угля.

Второе месторождение, заявленное летом 1895 года, находится приблизительно верстах в 17 на с. в. от железнодорожной станции Надеждинской (40 в. от Владивостока) и верстах в 13 от бывшей почтовой ст. Тигровой. Плоско-возвышенная, покрытая сплошь лесом, местность, на которой обнаружены пласты угля, понижается к пади Безымянной, но которой течет ручей, принадлежащий бассейну верховьев речки Топ-хоуза, изливающейся в бухту Майтун в Уссурийском заливе. Суля по осыпям и искусственным выемкам, проведенным с целью разведки, местность здесь слагается плотными, сланцеватыми песчаниками, местами кварцитовыми песчаниками, которые в верхних горизонтах чередуются с такими же плотными конгломератами.

Уголь здесь, по тому же источнику, обнаружен совершенно случайно: бурей, пронесшейся над этой местностью, вырывало деревья с корнями, увлекавшими за собой на поверхность землю, в которой проходивший китаец заметил кусочки угля. В склонах одного из глубоких оврагов, прорезывающих местность, впоследствии заметили черную землю, в которой заложенные выработки показали, что она постепенно, с углублением, переходила в каменный уголь. Таким образом, в этом овраге обнаружено было четыре пласта каменного угля до аршина и более толщиной.

В конце июня 1896 года еще только начинались разведочные работы, заключавшиеся в четырех штольнообразных выработках, по пластам углей, длиной от 3 до 10 сажен.

Говорить с положительностью об этом месторождении в настоящее время, по мнению г. Бацевича, еще преждевременно в виду начала разведочных работ, но и то, что пока обнаружено, привлекает самое серьезное внимание к этим углям.

Срок моего пребывания вне Владивостока истекал, и я вынужден был отправиться обратно в столицу Южно-Уссурийского края.

Переезд свой, в видах больших удобств и быстроты, я совершал на этот раз морем на том же пароходе «Новик», который, как уже известно читателям, является здесь единственным судном, поддерживающим пассажирское сообщение между Владивостоком и прибрежными портами, лежащими как к югу, так и к северу от него.

Ровно в семь часов утра «Новик» уже снялся с якоря, и скоро уютная бухта Находка, в которой он стоял до сих пор, серебристая лента впадающего в нее Сучана, зеленая долина этой реки и замыкающие ее у устья куполообразные горы — остались у нас далеко позади, окутываясь все более густой дымкой голубоватого морского тумана.

К полудню мы уже приближались к знаменитому некогда острову Аскольду, где в 1868 году разыгрался первый акт пресловутого, памятного еще и теперь старожилам «манзовского восстания охватившего всю южную часть Уссурийского края, от Владивостока до Никольского. Это было первое и, нужно полагать, последнее восстание манз», как оно известно по официальной терминологии.

В настоящее время, по прошествии более четверти века, немногие решаются по-прежнему так его называть и всему этому событию, в свое время немало всполошившему и обывателей и местную администрацию и положившему начало ныне укоренившемуся взгляду на манз, придают значение простого недоразумения.

Дело было, собственно говоря, в следующем. Когда в 1860 году русские заняли Уссурийский край и в порте Мей (port May), ныне бухте Золотой Рог, основали военный пост Владивосток, — то не только край, примыкающий к нему, был им совершенно неизвестен, но не были им даже известны ближайшие к порту острова, едва нанесенные на тогдашние морские карты. В ряду этих островов, никогда еще не посещавшихся русскими, был и самый большой остров залива Петра Великого, — остров Аскольд, хотя он и отделяется от материка лишь нешироким проливом и отстоит от Владивостока всего на расстоянии нескольких часов пути. Спустя семь лет после присоединения края (именно в 1867 году) до русских властей дошел слух о том, что на соседнем острове Аскольде давно уже разрабатываются манзами золотые прииски; мало того, тогда же стало известно, что двое владивостокских обывателей тайно доставляют на прииски необходимые припасы в обмен на добываемое там манзами золото и ведут довольно оживленную торговлю золотым песком, сбывая его в Маньчжурию.

Понятно, такой порядок вещей не мог быть терпим в благоустроенном государстве и манзам приказало было убраться с острова.

Читатели помнят, однако же, из предыдущей главы, в каком положении находилось до последнего времени манзовское население на территории Уссурийского края: манзы жили здесь строго организованными общинами, управлялись своими выборными старшинами, беспрекословно подчинялись маньчжурским властям, творившим здесь, на русской территории, суд и расправу над ними, без всякой помехи со стороны кого бы то ни было. Благодаря такому положению вещей, длившемуся не год и не два, в глазах манз авторитет маньчжурских властей остался по-прежнему, т. е. как и до Пекинского трактата, непоколебимым, и многие из них, как говорят, даже не подозревали, что живут на русской земле и должны в своих действиях справляться с велениями и желаниями русских властей.

Естественно, что объявленное при таких условиях манзам запрещение появляться на острове было встречено ими, как ни на чем не основанное вмешательство чуждой им власти, и в 1868 году, с открытием навигации, они не преминули еще в большем количестве (предыдущий год был очень удачен для золотоискателей) явиться из пограничных провинций Маньчжурии на остров для промывки золота.

К острову послана была из Владивостока военная шхуна «Алеут». «Неизвестно, — говорит один из летописцев молодого Южно-Уссурийского края, — что послужило ближайшей причиной столкновения, но на берегу манзы убили двух матросов с отправленной туда шлюпки, а остальных начали преследовать ружейным огнем. Затем, напуганные ядрами шхуны и предстоящим возмездием за убийство, золотоискатели всей массой бросились через пролив «Стрелок», отделяющий от материка Аскольд, — на самый материк. В виду их один из захваченных манз был повешен на рее». «Но даже эта заслуженная кара, — продолжает современник всех этих печальных событий, — едва ли была уместна в данном случае, принимая во внимание отсутствие на берегу каких бы то ни было предупредительных мер, чтобы сдержать буйные порывы и без того озлобленной толпы, не имевшей продовольствия и поставленной самыми обстоятельствами в положение затравливаемого зверя. Результатом этого было то, что, пробираясь назад за границу, золотоискатели сожгли три русских деревни (селения — Никольское, Суйфунское и Шкотово) и два поста»... «По реляциям, — продолжает он, — войска где-то выдержали с этой шайкой целое сражение; на деле же была безвредная перестрелка, ничем не кончившаяся по дальности расстояния, и золотоискатели благополучно выбрались из пределов Уссурийского края».

«Таково, — говорит современник, — интимное содержание упомянутого эпизода, облеченного исторически в формулу «манзовского восстания». хотя оседлое население не принимало в нем никакого участия. Во Владивостоке 18 человек манз одновременно были преданы полевому суду и расстреляны. Город, хотя и не был тронут, тем не менее волнение в нем было весьма волико: шхуна «Алеут» ежедневно, после заката солнца, на ночь забирала детей и женщин и отходила дальше от берега, а утром снова спускала своих пассажиров... На случай же обороны поста образовался отряд волонтеров, причем в мутной воде не обошлось, к сожалению, и без соответствующего рыбака: один из волонтеров, пользуясь общим возбуждением, начал прямо с корыстными целями грабить и преследовать совершению невинных китайцев, особенно тех, с которыми имел свои личные счеты»...

Таков простой и беспритязательный рассказ современника (подтверждаемый, замечу, во всех подробностях другими старожилами, с которыми я имел случай беседовать по этому поводу), не оставляющий, но крайней мере, ни в ком сомнения, что мирное китайское население было ни при чем во всей этой передряге. Однако же, для манз события 1868 года не прошли бесследно идо настоящего времени. С легкой руки покойного Пржевальского, которому «манзовское восстание» дало повод высказать ничем не подтверждающееся мнение, что все манзы вообще одушевлены ненавистью к русским и не подают никаких отрадных надежд в грядущем, — среди местных обывателей, на основании того же источника, начала, мало-помалу складываться легенда о тысячеруком, тысячеглазом хун-хузе, руками и глазами которого является все манзовское население, живущее в крае, и начали укрепляться убеждения, что всякий манза — прежде всего разбойник («хун-хуз»!), заклятый враг русского.

Практических последствий этого было и есть немало. Так, например, немалое число скрытых преступлений было приписываемо местным манзам, тогда как действительные преступники, по всей вероятности, находились в собственной же русской среде. С другой стороны, упомянутый взгляд на манзовское население «дал повод ко многим противозаконным деяниям, имевшим, якобы, легальную подкладку, или же признававшимся мерами необходимости по отношению к манзам, в силу вышесказанных их, будто бы, качеств»... «Под ту же сурдинку пелось здесь в крае немало патриотических песен, и немало создавалось всякого рода проектов, преследующих, под видом необходимого вытеснения из края китайцев, самые эгоистические цели единичной эксплуатации и наживы»...

Все это десять лет назад вылилось в окончательную формулу, провозглашенную на втором Хабаровском съезде и гласившую безапелляционно, что «манзы безусловно вредны для нас (т. е. русских) во всех отношениях, как элемент, враждебный политически и экономически».

Хабаровское купечество, промышляющее между уссурийскими инородцами (гиляками, орочонами, гольдами) водкой и встречающее на этом пути конкуренцию со стороны китайцев, извлекшее и извлекающее немало выгод от существующих ныне воззрений на манз, — немало содействовало своими рассуждениями и показаниями на съезде провозглашению упомянутой формулы.

Возвращаюсь, однако к прерванному рассказу.

Аскольд, сослуживший, в конце концов, плохую службу китайцам, ныне потерял свою прежнюю физиономию и прежнее значение центра золотопромышленности. Золотые прииски, отданные в аренду одному владивостокскому купцу, разрабатываются теперь (при посредстве манз же) плохо и едва покрывают расходы по их эксплуатации.

Это обстоятельство объясняют ныне тем, что в прежнее время манзы успели использовать все россыпи и ко времени их изгнания с острова они успели превратиться в чистый песок со слабой и недостаточной для промышленных целей примесью золота.

В настоящее время Аскольд известен лишь как охотничья дача, на которой пользуется преимущественным правом охоты «охотничье общество», организованное во Владивостоке.

С палубы вид на него очень красив. Он напоминает по форме гигантскую подкову (около двадцати пяти кв. верст), поднимающуюся над морем на высоте нескольких сот футов. Поверхность его испещрена глубокими падями и седловинами вперемежку с величественными, покрытыми матерым лесом, пиками, возвышающимися над уровнем моря на 1200-1500 футов. Отсюда, с этих величественных пиков, открываются путнику чудные виды. Внизу, у подножья твердынь, виднеется сквозь лесные просеки самый остров, покрытый роскошным ковром зеленой растительности; дальше видно изумрудное море (Японское), гладкое и спокойное на горизонте и кипящее белоснежными бурунами у утесистых, обрывистых берегов, круто, точно они срезаны острым ножом, спускающихся к воде. У самого берега на скале, над отвесным обрывом стоит одинокие маяк. Если глядеть через него с вершины хребта, то за лесистыми склонами, обрывающимися к морю отвесными скалами, по ту сторону пролива, виден извилистый остров Путятин, а за ним — поросший глухой тайгой материк, с парящей над ним куполообразной горой Иосифа. Дальше к западу открывается вид на Уссурийский залив, омывающий полуостров Муравьев-Амурский, скрывающий в своей бухте Владивосток, к югу — открывается вид на остров Ракорд и за ним — на остров Русский (Дундас), преграждающий своими батареями доступ с моря во владивостокскую гавань.

Прежде столь людный остров, теперь, однако ж, совершенно пустынен; даже дикие звери-хищники в последние годы убрались с живописного острова Аскольда. Остались там только олени, но и те, благодаря усердной охоте, все более и более исчезают и вырождаются: их насчитывают теперь там не больше двухсот голов.

Мы вышли в пролив «Стрелок». «Новик» несколько замедлил ход, прижался ближе к материку и, не спеша, проходит мимо живописного материкового берега, почти у подножья величественной горы Иосифа, лавируя между одетыми зеленой растительностью островками. Материковый берег, как и берег Аскольда, пустынен и безлюден. Кой-где только покажется одинокая фанза китайца, кокетливо выглядывающая на нас из-за зелени, пробредет манза по таежной тропинке, зашелестит крепкими листьями высокая, в рост человека, кукуруза, разводимая здесь каким-нибудь Робинзоном из соседней Маньчжурии, и вновь — ни человека, ни фанзы, а одна сплошная тайга да лазоревое море, плещущееся у крутых берегов.

Мы проходим здесь до некоторой степени исторические места, которых так мало во всем этом крае, писанная история которого начинается лишь с 1860 года, т. е. со времени фактического занятия его русским военным судном «Манджур».

Действительно, все это безлюдное побережье материка, от бухты Находка вплоть до самого почти Владивостока (именно, до вершины Уссурийского залива, омывающего полуостров Муравьев-Амурский) имеет уже свою историю.

Здесь существовали когда-то, около четверти века назад, поселения финляндских колонистов. От них теперь и следа не осталось. Поселили их здесь в 1868 году, мечтая создать из них пионеров-колонизаторов края, возлагая на них большие надежды. Управлению финляндскими колониями было передано здесь для них 466.000 десятин земли. Первоначально прибыло из Финляндии около 80 человек, часть из которых занялась земледелием, другая же часть — меньшая — китобойным промыслом у здешних же берегов. Управление финляндской колонией, помещавшееся тут же, приобрело даже морское судно «Находка», посредством которого предполагалось завести и поддерживать торговые сношения с Кореей и Китаем.

К сожалению, оказалось, — говоря словами цитированного уже мной источника, — что «дело это было создано на скорую руку и не имело под собой никакой прочной основы: среди колонистов не нашлось ни одного земледельца, ни одного китобоя; были провизоры, фотографы, плотники, был даже один богослов или философ, но никто из них никогда не имел дела с землей и не умел толком посадить даже картофель... Очутившись лицом к лицу с совершенно незнакомым краем, среди девственной природы, под руководством засевшего в Находке чиновничества, люди эти, естественно, оказались в положении щедринских генералов на необитаемом острове.

Спустя два-три года колонисты поодиночке разбрелись по градам и весям Уссурийского края, а еще спустя три года (в 1871 году) управление колониями ликвидировало свои дела, и земли, отведенные для них, отошли обратно в казну.

С выходом «Новика» из пролива и вступлением его в спокойные воды Уссурийского залива, стало немного людней и оживленней: кой-где, в укромной, скрытой крутыми берегами бухточке или небольшом заливчике, — нет-нет, да и покажется тоненькая мачта шаланды (баржи) или шхуны, еле выглядывающая из-за зелени окружающих ее гор и холмов. Особенно отрадного в этом оживлении ландшафта, однако, нет: — это хищнические лодки, промышляющие здесь тайной добычей трепангов и камбалы, пользуясь отсутствием надзора и контроля за побережьем. Впрочем, незадолго до моего приезда в распоряжение администрации Приморской области отдана была парусная шхуна «Сторож» для наблюдения за правильностью производства морских промыслов в наших восточных водах, и, нет сомнения, в скором времени царству контрабанды настанет конец. По слухам, появление «Сторожа» уже успело отразиться на интересах казны, судя по тому, что, как мне известно, уже на другой год после её первого крейсерства (именно, уже в 1894 году) спрос на разрешительные билеты для производства морских промыслов у нашего морского побережья сразу и быстро возрос.

Но, вот, наконец, и остров Русский, за которым скрывается уже вход во Владивостокскую гавань. Его чистые и белые казармы, блестящие жерла орудий на прибрежных батареях внушительно глядят на проходящее мимо судно и вовсе не гармонируют с жизнерадостным видом острова, покрытого хотя и не такой мощной растительностью, какую я видел недавно на пути в Шкотово и дальше к Сучану (туманы препятствуют здесь развитию растительного царства), но все же — довольно высокорослыми и пышными с виду деревьями, скрывавшими когда-то в чаще своей не одну тысячу голов оленей, не одну сотню диких кабанов и коз. Теперь зверь здесь почти совсем перевелся: частью он зимой по льду перекочевал на материк и соседние острова, частью пал жертвой усердных не в меру охотников, частью — в суровые, снежные зимы погиб от истощения и крайнего утомления. Упадок сил зверя доходил иногда до того, что зверя (оленей и коз) ловили руками.

Замедлив ход. «Новик» начал тихо поворачивать по направлению ко входу в бухту «Золотой Рог». Не успели мы как следует повернуть, как на нас чуть не налетел пароход Добровольного флота, только что снявшийся с якоря и начавший свой трудный, продолжительный путь в Европейскую Россию. Мы прошли так близко друг к другу, почти касаясь бортами, что стоя у борта на палубе, я мог ясно и отчетливо видеть улыбающиеся, счастливые лица отъезжающих, быть может навсегда, из Уссурийского края. Капитан, офицеры «Новика» и несколько пассажиров, стоявшие рядом со мной, с нескрываемой завистью посмотрели вслед удаляющимся, глубоко вздохнули, нахмурились и отошли в сторону, будучи не в силах смотреть на жизнерадостные лица пассажиров Добровольного флота.

Странная вещь! Мне не один раз приходилось присутствовать при отходе из владивостокского порта парохода в Одессу, и я ни разу не видел на лицах отъезжающих ничего, кроме блаженной улыбки.

Ни одной слезинки на прощанье окраине, пригревшей и всхолившей многих из них! Ни одного сожаления по адресу оставляемого края! Все помыслы, все мечты и надежды направлены в сторону далекой Одессы.

Край, продолжительное пребывание в нем, — все забывается с последним свистком парохода, долголетние связи с окраиной так легко, так охотно порываются со спуском трапа с бортов корабля. Не в этом ли и причина многих несовершенств, которыми столь изобиловала наша далекая и недавно еще полузабытая окраина? Не здесь ли источник, причина и объяснение того равнодушие и бездушие, о которых нам приходится слышать из уст старожилов и летописцев этого юного края и с которыми здесь делалось почти всякое дело?

Солнце близилось уже к закату, когда мы входили на рейд. Розовые лучи его под большим углом падали на зеркальную поверхность воды, освещая всеми цветами радуги красных медуз и «португальских военных людей» (Portuguese man of war)[132], медленно плывших взад и вперед на всей поверхности рейда, распустив белые паруса.

При последних лучах потухающего солнца пред нами открылся город, небрежно и свободно расположившийся у подножья голых вершин и холмов. Триумфальная арка, находящаяся на самом берегу, у адмиральской пристани, позлащенная косыми лучами умиравшего дневного светила, казалось, вся горела, объятая кровавым огнем.

Свежий ветерок, сопровождавший прилив, понес нас к земле.

У плавучего бакена «Новик» остановился, с шумом и грохотом бросил в зеркальную воду с борта свой якорь и остановился, как вкопанный.

Мы съехали на подоспевших к нам манзовских шлюпках на набережную и отправились в город.