Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

XXIII. «Зеленый Клын»

Странное, необычное впечатление производят на путника места, находящиеся к северу от сел. Никольского по направлению к озеру Ханко, представляющему собой (при впадении в него р. Уссури) границу Южно-Уссурийского края.

Глаз, привыкший видеть раньше только горы, покрытые непроницаемой броней тайги, да поросшие цепким кустарником глубокие ущелья-впадины, начинает заметно отвыкать от этого зрелища. Горы с каждым шагом постепенно и заметно понижаются к северу, очертания их становятся мягче. Здесь приходится уже ехать не гористой, а холмистой местностью, самой по себе очень красивой и живописной, с синеющими далеко в стороне на горизонте горами. Местами дорога проходит почти настоящей степью, — обширной травянистой степью, богатой растительностью и полевыми цветами.

Травянистая растительность здесь весьма роскошна, разнообразна и представляет собой замечательное смешение видов, — прямой результат обилия влаги, долго задерживаемой корнями. Местами попадаются отдельные, довольно большие пятна кустарников, шиповника, боярышника и особенно — дикого уссурийского рододендра[137], резко выделяющегося своими розовыми цветами. Рододендр покрывает иногда обширные пространства холмов, отчего они издали кажутся оригинальными, пышными, огромными бутонами гигантской, еще не распустившей своих лепестков розы.

Кой-где в отдалении, у опушки небольшого леска, на фоне зеленых деревьев бросается в глаза подернутая уже красноватым цветом осени виноградная лоза, то низко-низко стелющаяся по земле, то внезапно подымающаяся почти вертикальными гирляндами на близстоящее дерево, обвивающая его тесными кольцами так густо, что почти скрывает его от глаз зрителя.

По мере приближения к бассейну р. Лефу (южного притока оз. Ханко), орошающей собой плодородную долину, окрестные виды теряют прежний характер первобытной, нетронутой степи. Здесь уже царство мирной культуры: все чаще и чаще встречаются отдельные хутора новоселов-переселенцев, обнесенные изгородями или бревенчатые домики отдельных фермеров-землевладельцев. Розовые пятна рододендра сменяются полосами распаханной и сплошь покрытой желтыми колосьями земли; трещание кузнечиков, шуршание крыльев японского ибиса, снегиря и индейской утки (северной границей которых являются берега озера Ханко) сменяются мычаньем коров, блеянием овец и ржаньем коней. И только вдали от хуторов, подальше от людского жилья, на сжатых полях в бинокль можно рассмотреть важно расхаживающих по «отаве»[138] дроф и фазанов, напоминающих о близости безбрежной тайги.

Мы здесь — в центре пространств, колонизируемых переселенцами из далекой Европейской России, — в сердце «Зеленого Клына». как называют малороссы весь этот край. Я не буду подробно останавливаться на вопросе о русской колонизации нашей далекой окраины, имея в виду, по сложности этого вопроса коснуться его в другом месте и в другое время: ему не место в моих беглых путевых очерках, которые уже и без того разрослись. Скажу только несколько слов о том впечатлении, которое производят на путника здешние деревеньки.

Уже с первого взгляда бросается в глаза разница в типе построек и характере самого расположения местных хуторков. Стоит только издали посмотреть на раскинутый близ речки (все хутора строятся близ рек) хутор, чтобы заранее решить, кто в нем живет: — малороссы или великороссы? Первые и здесь, как у себя на далекой родине, строят плетневые хаты, вымазанные глиной и тщательно выбеленные «крейдой» (мелом), отчего весь хуторок производит при свете лучей палящего солнца жизнерадостное, веселое впечатление на путешественника. Хуторки же великороссов, сплошь состоящие из бревенчатых изб неуклюжей, приземистой архитектуры, производят, напротив, угрюмое впечатление. Впечатление это усиливается, главным образом, еще благодаря полному отсутствию признаков какой-либо растительности, в противоположность малороссам, поэтическая натура которых побуждает их разводить около своих хат «садочки» из дикой яблони, груши и ползучего винограда.

Впрочем, эти микроскопические садики, обличающие в хохлах любовь к природе и её красотам, водятся только в хуторах старожилов, переселившихся сюда уже лет пять-шесть назад; у новоселов же — голо, как на ладони, и их деревушки имеют такой же неуютный и как будто нежилой вид, как и великорусские деревни.

Переселенцы, успевшие обжиться в крае, присмотреться к условиям своей новой родины и приспособиться к ним, живут, в общем, недурно и даже зажиточно. Слышать жалобы из уст таких переселенцев-старожилов на свою судьбу приходилось бы не часто, если бы только они не ощущали крайнего недостатка в школах[139] да в удобных путях сообщения, которые способствовали бы сбыту их произведений в близлежащие рынки. В этом отношении еще очень мало «делано для них, и жалобы переселенцев на отсутствие школ и дорог еще долго, вероятно, будут раздаваться на нашей окраине.

Все же, в общем, «жывемо, як люде», — говорят старожилы, хотя и не сразу дается им здесь «людьске життя». Много лет зачастую приходится прожить новоселам, много верст по тайге измерять, много мест переменить, много труда и горя перенести приходится многим из них, пока они, как следует, обоснуются в крае и достигнут той сравнительной зажиточности, которая так приятно поражает путника в хуторах старожилов. Немало ошибок совершают новоселы, пока вдосталь изучат условия своей новой жизни.

Уже самый выбор места для поселения сопряжен для них с большими затруднениями. Дело в том, что, попадая сюда, в этот «горовый край», из равнинных мест Европейской России, новоселы по традиции и долголетней привычке ищут равнин и за отсутствием их довольствуются низинами по долинам рек. Обсидятся с большим трудом (так как лесу хотя и много кругом, но пока довезешь его до места по таежным тропам, «чи-мало горя наприймаешь»), обсеются, и с трепетом и надеждой ждут урожая, радуясь, что так легко удалось избежать трудностей запашки на «горовых» местах. Но приходит конец лета, польют бесконечные уссурийские дожди, переполнятся реки, разольются и производят такое ужасающее опустошение, что после спада вод — нигде ни признака стога сжатого и бережно сложенного хлеба.

Наводнения здесь очень часты и производят губительные опустошения. Нередко случается, что внезапно разлившейся рекой уничтожает целые селения.

Поистине ужасным в этом отношении был прошлый (1896) год. Страшное наводнение, постигшее долину р. Суйфуна, уничтожило, по официальным сведениям, большую часть фанз и заимок, унесло весь сжатый хлеб, сложенное в зароды сено, заготовленные на зиму дрова, причем погибло много скота. Вышина воды доходила до двух саженей и хлынула сразу так, что во многих местах люди едва сами успевали спасаться.

Не обошлось, попятно, и без человеческих жертв. У одной Полтавской станицы погибло, по словам «Приамурских Ведомостей», свыше 200 человек...

Подобное наводнение было, говорят, лишь пятьдесят лет назад, но теперь вода поднялась еще на 2 фута выше, и, именно, в р. Тумень-ула она поднялась на 40 фут. выше ординара. Долины рр. Тумень-улы и Хунчунки сильно пострадали, а еще более — заселенные узкие пади, как, напр., Катун-хе. Гая-хе, Ванцинь и др. Несколько деревень снесены бесследно, и многие жители, не успев добраться до ближайших возвышенностей, унесены потоком. Число жертв по р. Тумень-ула свыше 500 чел. и до 800 чел. спасено таможенными лодками.

В Хунь-Чуне успели заложить городские ворота, и вода из реки не успела пробраться в город; но страшным ливнем размыто несколько фанз, и 2 купца утонули.

Из 70-80 фанз в Сейваньцзе осталось менее 20. В Кевоньском округе утонуло 8 чел. Во всем Хунь-Чунском округе погибло от наводнения до 1000 чел.

Гибли даже спасавшие; так, между прочим, погиб, спасая утопающих, офицер Дубровкин. «За несколько дней до наводнения красиво расположенные хутора и заимки, буквально тонувшие в зелени, и Божьи нивы тучного хлеба радовали взор каждого прохожего и проезжего человека, не говоря уже о пахаре. Но что же теперь после наводнения? От цветущих хуторов кое-где лишь остались одинокие, покосившиеся избенки, за немногими исключениями, совершенно непригодные для жилья. Хлеба некоторые замыло окончательно, не оставив от них и следа, некоторые повалило, прижав их к земле, и занесло илом. От селения Никольского по долине реки Суйфуна до самой границы едва ли осталась и сотая часть урожая хлеба; пригодность и этого остатка сомнительна»...

Пострадавшие от наводнения деревни производят самое гнетущее впечатление на путника.

«Еще издали, когда подъезжаешь к деревне, — пишут в одну из местных газет, — заметно, что там что-то неладно: не поднимается над каждой трубой дым столбом, как это обыкновенно можно видеть, подъезжая к деревне в ясное, зимнее утро, не видно заборов, стогов сена, а чем ближе, тем яснее выступают дома без крыш, окон, дверей, с обвалившейся штукатуркой и сыростью выше окон. И с болью в сердце видишь, что это следы недавнего наводнения. Половина почти домов находится в таком состоянии, что жить в них нет никакой возможности. Везде встречаете вы печальные, бледные, исхудалые лица жителей этой злосчастной деревни; детишки бегают по снегу оборванные и босиком, скот тощий, бродит, едва передвигая ноги. По всей деревне заборы и плетни разрушены, словом — сразу поражает вас крайняя нужда, которая не требует, чтобы за нее говорили терпящие ее, а сама, из-за каждого угла, бросается в глаза наблюдателю».

«Войдите в дом: в одной избе помещаются две-три семьи с маленькими ребятами и беспомощными стариками. Вот бедная вдова с шестью детишками, из которых старшей девочке не более восьми лет. На вопрос, чем они питаются, несчастная вдова отвечает: «что добрые люди дадут, кто муки, кто крупы — так и живем». А, между тем, сами эти «добрые люди» ничего не имеют! Один старик, у которого обе ноги разбиты параличом, сказал очевидцу: «если не дадут нам чем засеять полей весной, то всем с голоду придется погибать?.. Была, говорит, у меня, старика, своя, хотя плохенькая, хата и есть что было, а наводнением все теперь снесло, меня едва живым вытащили, и ничего теперь у меня нет. Кабы меня не приютили другие, я с голоду бы пропал. Поехать же в с. Никольское выпросить, чтобы дали что-нибудь (так как, там раздавали в полиции деньги пострадавшим от наводнения), я не могу: ноги мешают, и сил нет. Хорошо еще, что теперь дорога санная, и кто имеет лошадей, может дрова возить и таким образом прокормить себя и лошадей. А кончится зима, начнется плохая дорога, тогда прямо пропадай».

Такие поголовные стихийные бедствия случаются здесь, правда, не часто и в исключительные годы, но все же и в обычное время переселенцы не всегда гарантированы от бедствий наводнения. Особенно плохо приходится, конечно, новоселам. И много лет проходит, пока наученные горьким опытом, разоренные новоселы снимаются с насиженного места и переселяются на более возвышенные места, на горы и в дремучие леса.

Здесь, конечно, им не страшны никакие разливы, но зато им приходится встречаться с препятствиями другого рода.

Вместо мягкого и рыхлого черниговского или полтавского чернозема, легко поддающегося острому ножу «лемеха», они натыкаются на «жесткую» и «трудную» землю, над обработкой которой, как и всякой первобытной почвы, приходится крепко потрудиться прежде, чем решиться на ней сеять хлеб. Новоселы, однако же, крепко верны дедовским обычаям, мало принимают во внимание особенности местного климата и почвы и благодаря этому, получается то, что, засеяв по первопашке на такой «новине» пшеницу, — к осени и семян не собирают, благодаря тому, что весь посев зарастает и заглушается густой, высокой травой.

И только потерпев новую неудачу, начинают они чесать затылки и прибегают к советам и указаниям более опытных староселов, которые таким же горьким опытом пришли к заключению, что на новине в первый год запашки ни в каком случае нельзя сеять никакого хлеба, кроме гречихи.

И много мук и тревог приходится претерпеть новоселу, пока он приспособится к новым условиям жизни, отстанет от веками сложившихся на родине привычек и взглядов, пока он научится подчинять свои желания новым требованиям, изменит свои обычаи и позаимствуется новыми.

Инертность новоселов, подозрительное и недоверчивое отношение к необычным на их взгляд приемам обработки почвы и проч. у староселов, презрительное отношение к весьма полезному примеру китайцев и корейцев, вполне освоившихся уже с местными условиями, — всегда играют плохие шутки с новоселами; тем не менее, редко приходится наблюдать, чтобы новоселы не проходили всей той тяжелой школы, которую готовит им край, и это повторяется из года в год с каждой новоприбывающей партией переселенцев.

В конце концов крестьяне, конечно, осваиваются с новыми условиями жизни и, как мы видели, даже достигают зажиточности, но наряду с такими примерами (справедливость требует сказать, что их большинство) приходится наблюдать и случаи обратного переселения из края.

Вот, почему, от переселенцев приходится зачастую слышать самые противоречивые отзывы о «Зеленом Клыну». В то время, как одни с восторгом отзываются об этом крае, другие не находят слов для его порицания. Строго говоря, не правы, конечно, и те и другие: первые — потому, что без труда здесь ничего не дается, вторые — потому, что их мнение сложилось под влиянием неудачных опытов, — неудачных благодаря тому, что они не сумели надлежащим образом применить к нему свои силы.

Во всяком случае, первые ближе к истине, вторые же и вовсе не правы. Если реки здесь и не текут млеком, то зато здесь, во всяком случае, вольготно живется человеку, сумевшему примениться к земле и местному климату. Земля здесь, действительно, — умей только с ней обращаться, — «не земля, а клад», как говорят староселы; леса богаты дичью, дающей крестьянам круглый год мясо, степи полны птиц (их насчитывают более 220 видов!), и во время осеннего и весеннего перелетов число их достигает таких громадных размеров, что «хоть голой рукой хватай». Тем не менее, Южно-Уссурийский край, как справедливо замечает покойный Елисеев, — «не рай, куда все, желающие легкого хлеба, должны лететь, как птицы... В этой стране так же, как и в других, нелегко зарабатывать себе кусок насущного хлеба, и кто хочет разбогатеть, тот должен работать в поте лица своего... Сама по себе земля ничего не дает: над ней приходится хорошенько подумать и полить ее каплями своего пота»...

«...Не на радость и беззаботную жизнь, а на тяжелый труд, на труд упорный, хотя и хорошо вознаграждающийся, должен ехать всякий переселенец, собирающийся в Южно-Уссурийский край, — продолжает цитируемый мной автор. — Всего там много, правда, дал Бог; но ко всему человек должен приложить свой труд и терпение, подчас не меньшие, чем и дома, на родной истощенной ниве. Кто боится этого труда или не умеет взяться за него даже у себя на родине, тот и в этом, как думают некоторые крестьяне, «раю», останется голодным. Напрасно такой человек бросит свой родной край, родных, родные могилы... Охватит там его раскаяние, — и пропадет такой человек. Таких несчастливцев много среди переселенцев: расстроили они свою прежнюю жизнь на родине и проклинают теперь свою долю...»

Лицам, мечтающим о переселении на далекую окраину, следует крепко призадуматься над этими словами почтенного путешественника; иначе — не избежать им разочарования и повторения той грустной, прискорбной истории, которая разыгралась здесь хотя бы с астраханскими рыболовами еще на наших глазах.

Очевидцы рассказывают печальные вещи о судьбе этих несчастных, до сих пор еще не применившихся к краю и окончательно выбившихся из колеи. История этих рыболовов раскрывает собой поучительную картинку переселения промыслового люда из Европейской России на нашу окраину.

Речь идет о тех рыболовах и рыболовных артелях, которые были переселены сюда для эксплуатации местных водных богатств. А уссурийские воды, действительно, богаты. Чего только нет здесь в реках и речонках, изрезывающих весь этот край? Ерши, чебаки, кета, форель и вьюны, кунджа и линки, караси и лещи, осетры и сомы, — все эти породы рыб в громадном изобилии населяют местные воды. Местами в здешних водах водится так много рыбы, что порой (как, например, на озере Ханко), слышно плывущему по озеру, как она шуршит плавниками!.. Этому легко поверить, если принять во внимание, что даже относительно такой микроскопической речонки, как Эльдогоу (приток Суйфуна), мне известен случай, что один из местных рыболовов в течении одной ночи наловил свыше трех тысяч штук кеты во время её осеннего хода. Мне известны также случаи, когда той же кеты (из семьи лососевых), случалось, вытаскивали неводом десятки тысяч штук из реки во время её «хода»[140].

Как же, однако, справились с предстоявшей им, казалось бы, столь блестящей задачей наши астраханские рыболовы?

Ответом на этот вопрос может служить нижеследующий рассказ одного любознательного туриста, случайно проникнувшего в тайну их существования в «Зеленом Клину».

Едет он тайгой по падям и перевалам Уссурийского края, — вдруг видит в дремучем лесу четыре лачуги-жилья, еле сотканные из хвороста и небрежно облепленные глиной.

— Чьи эти хижины? — удивляется турист.

— Лесных рыболовов... — серьезно отвечает возница.

— ?!?!!

Опомнившись от изумления, в которое он был повергнут столь странной и парадоксальной характеристикой, турист продолжает свои исследования. С любопытством входит он в ближайшую хижину. Слева у дверей огромная русская печь, кое-как сбитая из глины: дальше вдоль стен — замызганные, грязные нары; пред ними убогий стол и вместо стульев два обрубка из дерева. Еще дальше — два мизерных окна... Теснота помещения и невыносимый угар дополняют картину.

Приглядевшись в полумраке к окружающей обстановке, турист замечает в углу нар двух пожилых женщин в худых платьях. Одна из них — хозяйка этой хижины, другая — её соседка по хате. На лицах обеих горе и годы провели немало морщин.

Да, немало-таки горя пришлось им увидеть с тех пор, как их мужья уселись «в лесу рыбу ловить», — с горькой усмешкой рассказывают они. — Нищета и бедность царят среди рыболовов ужасные.

В прошедшую зиму дело доходило до того, что вместо хлеба ели немолотую пшеницу, вареную в воде: «измолоть отдать не на что было».

— А где же мужчины? — Рыбачат?

— Какое? — Одни ушли собирать орехи в лису по опаленным местам: «все же подспорье для еды». Другие ищут работы по деревням: «а то, ведь, все равно тут с голоду сдохнешь!..»

Незадачливые какие-то они... С первого же дня по приезде сюда из Европейской России не повезло им. С первого же дня они начали колобродить: то тем недовольны, то другое им не нравится, то рыбных мест не находят.

Кое-как поселились они, наконец, в проливе Стрелок. Прожили месяца два, обстроились, возвели хаты, — и вдруг опять забурлили, снова решили переселяться: и разбрелись кто-куда. Одни (семь семейств) переселились к заливу Америка, в бухте Врангеля, истратив последние деньги, другие — в заливе Стрелок, в четырех верстах от него и еще дальше от залива. Странные рыболовы!..

Ларчик, между тем, просто открывается. Одному из рыбаков удалось как-то убить «пантача» и хорошо поживиться, — и побоку все рыболовство. Но как убили одного «пантача», так с тем и остались. «Поселившись же изолированно от жилых мест, — заработка никакого не имеют, а 500 р. вспомоществования от казны проедены, пропиты и проезжены, рыболовная снасть тоже, а что уцелело, то порублено на части во время дележа и в конце концов — нищета и голодовка у Стрелецких рыболовов»...

Врангельским рыбакам сначала, как будто, улыбнулась судьба. Раза два они имели чрезвычайно удачные уловы тайменя, так что даже на продажу во Владивосток отправили пудов семьдесят, но тем дело и ограничилось.

Рыболовы жалуются, что поселились на безрыбных местах и что от этого, будто бы, все их напасти и беды.

Едва ли, однако, эти жалобы имеют под собой почву: так, не далее нескольких верст, по той же реке, крестьяне-переселенцы дер. Душкиной, не имея никаких принадлежностей и рыболовных снастей, «надергали» сотни пудов рыбы из реки простыми крючками, вделанными в палку.

Очевидно, не в безрыбье здесь дело, а все в той же неприспособленности астраханцев, от которой страдают здесь многие переселенцы, легкомысленно относясь к переезду на дальнюю окраину.

К счастью, подобных случаев переселенческая хроника Уссурийского края насчитывает не особенно много, и, в общем, переселенцы живут здесь даже с завидной для своих европейских собратьев зажиточностью.

Есть, впрочем, пятна и на этом преобладающем фоне. Одно из главных — так называемый «пьяный хлеб» и затем царящая в крае дороговизна, заметно отражающаяся особенно на бюджете земледельческого населения.

Что касается «пьяного хлеба», то хотя по компетентному заявлению покойного Ф. Ф. Буссе, он не имеет большего распространения в крае и не представляет собой неустранимого зла, однако же, населению иногда приходится порядком страдать от этого явления. Происхождение его объясняется следующим образом (Пальчевский. Буссе и др.). С наступлением летней жары и большой влажности воздуха на молодых покровах колоса появляются розовые пятна, составляющие колонии fusarium roseum[141]. С развитием зерна на нем поселяется грибок и питается его содержимым, почему зерно истощается и белеет, резко отличаясь от здорового сморщенным и беловатым видом и малым весом.

Хлеб, приготовленный из такого зерна, вызывает тошноту и головную боль, затем наступает сон, после которого чувствуется недомогание, как после охмеления водкой, почему народ и назвал такой хлеб «пьяным». Припадок этот проходит бесследно, но при частых повторениях вызывает, конечно, расстройство здоровья. По мнению Ф. Ф. Буссе, легковесность зерна дает возможность отвеять его и, следовательно, все зло выражается потерей части урожая. Эта потеря составляет, притом, разный процент умолота, в зависимости от степени распространения в данной пашне грибка, как последствия жары и влажности почвы и воздуха, в виду чего наибольшее распространение болезнь имеет в соседстве болот и особенно там, где пашня расположена на склоне, обращенном к югу.

«Наблюдения хозяев и Пальчевского, — говорит Ф. Ф. Буссе, — выяснили следующие меры для борьбы с болезнью: 1) необходимость посева хлеба возможно раньше, чтобы к июню месяцу, т. е. ко времени наступления жары и влажности, колос настолько развился, чтобы его более твердые покровы могли представить значительное сопротивление зарождению и росту грибка; 2) отвод дождевой воды и осушение почвы; и 3) заимствование у манз системы грядкового посева».

Что касается за сим вопроса о дороговизне, то нужно заметить, что дороговизна предметов потребления — самое больное место для обывателей нашей дальней окраины. Вопрос о причинах её хронически всплывает на сцену, обсуждается, трактуется, выясняется на разные лады, но все это пока мало помогает делу. На каждом из бывших до настоящего времени съездов сведущих людей в Хабаровске ребром ставился вопрос о том: «какие причины неимоверной дороговизны в Амурской и Приморской областях?», и каждый раз обсуждение его наводило на невеселые мысли.

Дело в том, что Уссурийский край — край еще очень молодой, едва-едва расправляющий свои крылья. Обыватели Европейской России, судящие по чисто внешним признакам, заметкам, известиям, фактам, от времени до времени проскальзывающим на страницы периодической прессы, и на основания этих внешних данных приходящие подчас в восторг от «быстрого роста и развития края», — в действительности весьма далеки от истины и сильно-таки идеализируют действительность.

В действительности, развитие края в торгово-промышленном отношении не только не совершается «со сказочной быстротой», как в этом упорно уверяли меня многие из моих знакомых в Европейской России по моем возвращении сюда с дальней окраины, — но для этой сказочности отсутствуют в крае все условия даже в ближайшем будущем.

Обыватели Европейской России совершенно упускают из виду, что мы имеем в данном случае дело с окраиной, превышающей по своей территории Германскую Империю, — окраиной притом же почти совсем неизвестной, малолюдной, обладающей поразительно ничтожной плотностью населения, едва равняющейся 0.16 чел. на 1 кв. версту!

«В Амурской и Приморской областях почти вовсе не существует ни заводской, ни фабричной, ни кустарной промышленности. Это обстоятельство весьма неблагоприятно отзывается на земледельческом населении областей, так как за все мануфактурные, железные и другие товары приходится платить очень дорого. Эта дороговизна не находится ни в каком соответствии с ценами земледельческих продуктов. Отсутствие промышленности в крае вредно еще в том отношении, что не дает земледельцу никакого заработка». Так формулирован был этот вопрос на последнем Хабаровском съезде четыре года тому назад, так оно есть в действительности, и есть опасение предполагать, что в таком или приблизительно таком виде дело будет обстоять еще долгие годы.

И не в отсутствии и недостатке инициативы тут дело, — её хоть отбавляй, а в отсутствии самых условий для её проявления: свободных капиталов, знающих техников, опытных и умелых рабочих. Если даже предположить, что с течением времени и капиталы найдутся и техники прибудут, то все-таки, остается совершенно открытым вопрос, откуда, из какого источника будут пополняться кадры рабочих в имеющих здесь вновь возникнуть фабриках и заводах?

Русского населения, кроме ничтожного числа переселенцев, занимающихся земледелием, здесь нет, стало быть, придется допустить к участию в работах на фабриках и заводах китайцев и корейцев. Читатели, однако же, знают уже, что такое решение вопроса признается нежелательным из соображений политического свойства; таким образом, прогресс нашей промышленности должен, волей-неволей, если не вовсе затормозиться, то, во всяком случае, совершаться более чем медленно.

Отсутствие местной производительности, кроме земледельческой, тоже едва нарождающейся, да вдобавок еще отсутствие постоянных и прочных путей сообщения, дальность и изолированность нашей окраины от русских и иностранных центров снабжения, — все эти обстоятельства являются исключительными факторами, тормозящими прогресс края и наряду с этим обусловливающими, питающими и поддерживающими цены на той неимоверной высоте, на какой они стоят ныне.

Как видят читатели, при таких условиях наша дальняя окраина не могла еще превратиться в то промышленное Эльдорадо, какое предполагается многими по слухам, да едва ли скоро и настанут условия для подобного превращения.

Между тем, в обилии природных, естественных богатств нашей дальней окраины сомневаться, как уже знают читатели, нельзя: здесь есть все, начиная от безбрежных лесов, плодородных полей и кончая железом и драгоценными металлами[142].

Об изобилии этих богатств можно, впрочем, пока только догадываться по многим несомненным признакам: страна все еще мало исследована и изучена. В настоящее время есть, однако, серьезные надежды предполагать, что дело изучения края будет поставлено на надлежащую почву и сильно подвинуто вперед по сравнению с предшествовавшими годами, благодаря учреждению в крае (в Хабаровске) особого Приамурского Отдела И. Р. Географического Общества и учреждению во Владивостоке филиального отделения этого отдела, преобразованного в 1894 году из существовавшего там до тех пор «Общества изучения Амурского края».

Это последнее Общество, несмотря на свои симпатичные цели и задачи, несмотря на необычайную энергию, одушевлявшую его членов, бескорыстно отдававших на служение ему и время и средства, к сожалению, по причинам не от него зависевшим, могло очень немногое сделать за десятилетний период своего существования. Основанное кружком интеллигентных лиц, обладавших только желанием и доброй волей, но небольшими материальными средствами, оно едва влачило свое существование, в буквальном смысле этого слова.

Судьба его любопытна и поучительна, как пример того, чего может достигнуть никем и ничем не стесняемая общественная инициатива даже при самых неблагоприятных и прямо-таки убийственных условиях.

Общество изучения Амурского края обладало такими ничтожными средствами, слагавшимися, главным образом, из членских взносов, что бывали в его прошлом, и прошлом очень недавнем, длившиеся годами периоды, когда все функции его должны были сводиться лишь к заботам об отоплении здании своего прекрасного музея и содержании сторожа при нем. Но и удовлетворение этих насущнейших потребностей давалось ему нелегко.

Сторож был единственным должностным лицом Общества, получавшим вознаграждение (в размере 15 р. в месяц) за исполнение лежавших на нем обязанностей, но и этот, в сущности, более чем скромный расход зачастую приходилось удовлетворять, чуть ли не прибегая к помощи местной благотворительности...

Отопление принадлежащего Обществу здания музея — к слову сказать, специально устроенного на средства частных лиц — было затем вторым по важности расходом Общества. Но удовлетворение этой потребности уже вовсе выходило подчас из его бюджета и пишущему эти строки памятны еще те дни, когда ему, в качестве секретаря Общества изучения Амурского края, приходилось писать протоколы заседаний в теплых перчатках и обсуждать текущие дела Общества и правления его в сообществе своих коллег-сочленов, облаченных в калоши, теплые шубы и даже меховые шапки.

При таких условиях деятельность Общества не могла быть, конечно, особенно плодотворной[143]. Недостаток средств в значительной степени парализовал деятельность Общества, не говоря уже о том, что все это губительно отражалось на самом имуществе Общества, добываемом с таким большим трудом. Здание Общества сырело, коллекции музея портились, да и самое пользование ими для научных целей было делом почти невозможным: консерватора музей не имел, ухода за коллекциями не было, систематического каталога библиотеки — также, самое распределение и размещение коллекций, за отсутствием специалистов, производилось «на глазомер» и, главным образом, сторожем...

Тем не менее, и при таких губительных условиях «последовательные отчеты Общества, как об этом с гордостью говорит правление в одном из своих отчетов наглядно показывают, что это весьма трудное дело постепенно развивалось и крепло во всех отношениях». Как ни слабы были первые попытки Общества, оно считает, однако, себя в праве высказать, что первоначальная идея, положившая основание Обществу в 1884 году, не только не оказалось праздной и искусственной, но, напротив, ответила на коренные запросы населения, народила дело в основе живое, близкое всему краю и отвечающее коренным потребностям населения.

В этом убеждает нас уже одно поверхностное знакомство с деятельностью этого Общества, его ценными трудами[144], обширной библиотекой и ценным содержанием его музея, обратившего даже на себя внимание иностранных ученых обществ, — и всему этому Общество обязано единственно частной инициативе, частным пожертвованиям и не ослабевавшей ни на минуту энергии частных лиц.

И нет никакого сомнения в том, что своими докладами, библиотекой, музеем, экспедициями Общество из. Ам. Края в значительной степени способствовало установлению верного взгляда на жизнь нашей дальней окраины, ознакомлению общества с её естественными богатствами, нуждами и теми средствами, при помощи которых край мог бы развиваться и прогрессировать, не подвергаясь тем прискорбным и грустным случайностям, какие неизбежно связаны с незнанием местных условий.

Нельзя, конечно, указать, какую именно долю влияния внесло Общество изучения Амурского края в жизнь нашей окраины, нельзя далее, определить, какие именно стороны этой жизни затронуло оно, — справедливо замечают почтенные деятели этого симпатичного учреждения: — для этого Общество и по своим средствам и по своему составу, несомненно, было еще слишком слабо, слишком поверхностно, неустойчиво и само для себя не могло еще выработать какой-либо определенной программы, почему и должно было по необходимости теряться в обширности принятой на себя задачи и обращать свое внимание на вопросы случайные, более или менее обособленные, так как группы связных явлений и вопросы сложного характера не могли быть доступны ему пока ни по средствам, ни по его наличным силам. Но несомненно, — и в этом с ними нельзя не согласиться, — это влияние существовало и фактически проявилось уже все возрастающим со стороны населения края интересом к задачам Общества, — интересом, который выражался не прекращающимся расширением музея и библиотеки исключительно частными пожертвованиями. С другой стороны, влияние Общества, в большей или меньшей степени, успело выразиться в появлении нескольких работ и трудов по исследованию местной жизни, по отношению к которым возникшее Общество, если не прямо, то косвенно, играло роль необходимого импульса, без которого им, может быть, никогда не предстояло бы появиться в свет. Наиболее рельефным проявлением общественного интереса к задачам Общества служат, конечно, те крупные пожертвования местного населения, которые дали возможность в двухлетний срок построить здание музея, стоящее свыше 30,000 р.

В настоящее время, с преобразованием Общества изучения Амурского края в «отделение» Императорского Русского Географического Общества деятельность этого во всяком случае замечательного в своем роде учреждения вступит, конечно, в надлежащую фазу своего существования.