Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

I. На Дальний Восток!

С чувством необыкновенного облегчения приближались мы, наконец, к берегам нашей далекой восточной окраины. Конец качке, конец 45-дневному пленению на «Костроме»[1]: — мы почти у себя дома!

Константинополь... Африка... Египет... арабы... океан... тропики... пальмы... Индия... факиры... экватор... шквалы... лотос... Япония... — все это представлялось уже, как во сне, и сразу было забыто нами. Мы высыпали на палубу судна и впились глазами в белесоватое пятно, по направлению к которому «Кострома» шла под всеми парами. Там, за этим расплывчатым, неясным пятном скрывается Владивосток, — первый русский город на нашем бесконечно длинном пути; там начинается и простирается далее вплоть до Берингова моря часть нашего обширного отечества, которого мы не видели уже полтора месяца, со дня выхода из Одессы.

Вот уже показался справа от нас, на траверзе, остров Аскольд, окутанный голубоватой дымкой морского тумана. Еще три-четыре часа, — и мы у желанного берега.

Однако, едва мы оставили бурные воды Японского моря и вступили в сравнительно спокойный и тихий залив Петра Великого, омывающий южные берега Уссурийского края, — картина резко, точно по мановению жезла чародея, изменилась. Еще только несколько часов тому назад нам освещало путь горячее, почти знойное солнце, лившее волны ослепительного, яркого света, а здесь — какой поразительный контраст! Словно мы попали совсем в другую часть света.

Впереди нас, на краю горизонта, показалась небольшая полоска белоснежного цвета. Облако? — подумали мы, но раньше, чем мы успели хорошенько вглядеться в него и проверить свои наблюдения, — неясное, слоистое облачко начало быстро расти, все больше и больше застилая собой и ясное солнце, и синее небо, и гладкие, зеркальные воды залива. Минут пять спустя, мы уже очутились в сплошном и плотном кольце густого тумана, компактной массой охватившего собой весь материк. На нас повеяло холодом и сыростью; вокруг нас стало сразу темно, как в могиле: в двух шагах ни зги не видать, с рубки не видно, что на носу корабля. Тщетно глядят офицеры в морские бинокли и подзорные трубы: — не видать даже собственных мачт.

«Кострома» все больше и больше замедляет свой ход. Мы идем все тише и тише; наконец, и вовсе остановились на месте, быть может, в нескольких милях от желанного берега. Небо и море скрыты от нас густой, непроницаемой, мглисто-серой пеленой. На минуту ветерок, подувший с залива, разорвал окружившую нас волнующуюся густую завесу тумана, показал нам вдали едва уловимые, смутные очертания берега, — мы двинулись вперед и затем должны были снова остановиться на месте.

Пробегающий мимо судовой офицер разъясняет нам, что эти туманы — обычное явление в наших восточных водах, особенно весной и в начале лета. Он утешает нас, впрочем, тем, что местные туманы чрезвычайно капризны: нередко судну приходится крейсировать почти в виду Владивостока более суток, но зато порой бывает и так, что не пройдет двух-трех часов, как туман окончательно рассеивается и «снова плывешь среди ясной погоды». На этот раз туман оказывается, однако ж, упорным. Он все более охватывает нас своим плотным кольцом, проникает во все люки и отверстия судна. В такую пору не только о каком бы то ни было движении вперед и думать нельзя, но, как оказывается, и на месте стоять далеко не безопасно: долго ли какому-либо встречному или мимоидущему судну врезаться нам в борт. Впрочем, против такой опасности «сейчас будут приняты меры».

Словоохотливый офицер убежал по направлению к рубке, и вскоре сырой и влажный воздух залива заколебался от резкого, заунывного рева сирены. От неожиданности мы даже вздрогнули все. А сирена продолжала оглашать все окрестности своим за душу хватающим стоном и воплем, давая всем на далекое расстояние знать о нашем беспомощном положении. Вперемежку с сиреной, от времени до времени, раздаются на палубе медленные, словно похоронные удары корабельного колокола[2]. Медный звон колокола несется, гудит по всему обширному заливу, скованному беспросветной гущей тумана и нам невольно становится и страшно и жутко от этого печального перезвона. На мгновенье воцаряется могильная тишина. Мы тревожно прислушиваемся, не раздастся ли где звон маячного колокола, который указал бы вам путь, — но ни откуда ни звука, и «Кострома» вновь продолжает потрясать воздух могучими стонами рассвирепевшей сирены под аккомпанемент корабельного колокола, гулко оглашающего окрестные воды.

Судьба, наконец, сжалилась над нами. Луч солнца скользнул в густую толщу тумана, рассеял его на мгновение, осветил берег, и мы поспешно двинулись в путь. Ближе к берегу туман становится реже, и мы уже можем подвигаться вперед без оглушительного содействия сирены.

Мы идем уже в виду берегов. Справа от нас — материк, слева — остров, называемый Русским (Дундас), отделенный от материка лишь нешироким проливом.

Неприютны, суровы, почти безжизненны берега нашей далекой окраины: песчаные отмели, ущелья, гигантские голые скалы, кой-где ручейки, ущемленные ими, местами небольшие заливы и бухты, — и почти ни малейшего признака мощной растительности, столь отличающей внутренние области Уссурийского края. Это прямой результат влияния вечно царящих у прибрежья туманов, не дающих развиться прибрежным лесам. Деревья, наполняющие их, все сплошь — недоросли с пустыми дуплами. Лишь кой-где, местами, унылую картину морского прибрежья разнообразят сплошные кустарники, да густая трава в человеческий рост.

Мы вступаем в неширокий пролив, отделяющий упомянутый остров от материковой земли. Впереди нас, по самой середине пролива, торчат из воды два огромных исполинских камня, словно два уха колоссального зверя, зарывшего голову в воду.

Это — «Ослиные уши», которым нередко случалось в туманную пору ущемлять у себя бока океанских судов. Еще незадолго до нашего прихода сюда, в щель, образуемую этими колоссальными ушами, нечаянно забрел один броненосец. К счастью, в этих местах корабли идут уже самым медленным ходом, и это приключение обошлось для него без серьезных несчастий: помяло только слегка бока броненосцу, да дня два повозились с ним портовые суда, пока им удалось его вытащить из этой засады.

Мы тихо-тихо проходим мимо «Ослиных ушей», почти прижимаясь к ним правым бортом. Еще полчаса, и пред нами неожиданно открывается справа неширокий проход между высоких скалистых берегов с почти вертикальными, крутыми боками, поросшими зеленой травой и кустарниками. Здесь — вход в бухту Золотой Рог, на северном берегу которой растянулась в узкую линию столица Уссурийского края, — Владивосток.

Туман окончательно рассеялся; солнце по-прежнему начало припекать и светить; море утихло, изменило свой цвет и весело сверкает, искрится и серебрится под лучами теплого уссурийского солнца. «Кострома» медленно совершает поворот во владивостокскую бухту, и я могу хорошо рассмотреть места, которые мы проходим сейчас.

Справа и слева, как и раньше до входа в бухту, высятся крутые, точно срезанные острым ножом берега, поросшие редкой и чахлой растительностью. Выше над уровнем бухты, с высоты многих сажен, на обширных скалистых площадках сверкают блестящие жерла батарейных орудий. Дальше, с обеих сторон неширокого пролива, по которому идем мы сейчас, опять нам видны батареи и дула артиллерийских орудий. Здесь расположены передовые форпосты, защищающие вход во владивостокскую гавань. Неприступные, дикие, скалистые берега и утесы, хорошо укрепленные, блестящие жерла орудий на каждом шагу делают порт почти таким же неприступным, как и Босфор у выхода в Черное море.

Левый берег, собственно мыс Эгершельд, омываемый с трех сторон — водами бухты, пролива и Амурского залива с другой стороны — гораздо красивее правого. Позади этого огромного, крутого уступа, грозящего морю своими смертоносными жерлами, находится обширная площадь, поросшая молодыми деревьями, — одно из самых печальных и мрачных, по позднейшим моим воспоминаниям, мест. Вид оттуда необыкновенно хорош. Прямо на юг взор ваш падает на далекое синее море, в котором там и сям виднеются небольшие островки, покрытые зелеными купами ветвистых деревьев. Вправо к северу, по другую сторону зеркальной поверхности Амурского залива, глаз встречает пологие скаты материковой земли, покрытой густой чащей первобытного леса, — уссурийской тайги. Позади — расстилается подернутый голубоватой дымкой ниспадающий террасами к воде город весь в зелени, а внизу, у скалистого берега мыса, в каменистые бока Эгершельда плещет вечно шумное море, взбивает пышную белую пену и рассыпается на мелкие седые гребни в прибрежных бурунах. Прозрачные бирюзовые волны с тихим рокотом бьются дальше о подводные рифы, отчего вокруг всей береговой линии, на большом расстоянии от берега, беспрерывно бурлит и кипит жемчужная пена.

И вот здесь-то, в этой красивейшей в окрестностях города местности, мне пришлось спустя несколько месяцев, в один из чудных сентябрьских дней, быть свидетелем потрясающего зрелища, воспоминание о котором и теперь еще наполняет меня волненьем и трепетом. Здесь, в этой очаровательной местности, находится место высшего на земле правосудия; здесь производится смертная казнь над осужденными по законам военного времени.

Обошедши уступ Эгершельда и медленно пройдя мимо живописно разбросанных на левом берегу бухты красивых каменных зданий — казарм военно-сухопутного ведомства — мы очутились уже в виду самого города, лениво и словно нехотя растянувшегося по скатам высоких холмов во всю длину бухты.

Странное впечатление производит Владивосток, когда видишь его впервые с бортов корабля. Городу нельзя отказать в живописности, но его редким, бесцветным и серым постройкам, ютящимся то у самой воды, то у подножья величественных холмов, не вдохновить кисти художника. Город не лишен своеобразной поэзии, но это — поэзия леса, безжалостно обезображенного немилосердными хищниками. Небольшие одноэтажные домики выглядят одинокими, сиротливыми. Позади них уныло, не смотря на веселое весеннее солнце, смотрятся в изумрудные воды глубокого рейда почти сплошь оголенные скаты холмов, бывших еще недавно гнездилищем тигров. Тоскливое чувство против воли овладевает забравшимся впервые сюда с далекого запада путником. Воображение рисует самые неприглядные, унылые картины окраинной жизни.

Это настроение еще более усиливается необычным видом этих оригинальных — то длиннокосых, то с громадными на головах шишками — людей, облаченных в какое-то подобие женского костюма, снующих по рейду взад и вперед на своих плоскодонных, широконосых, утлых судах. Гортанный, непонятный нам говор этих странных и бедно — почти нищенски — одетых созданий еще более усиливает первоначальное впечатление.

Невольно чувствуется, что находишься здесь «на краю света», на одной из самых крайних точек необъятного Старого Света, дальше которой идти уже некуда: дальше этого пункта, действительно, уже нет твердой земли: — здесь начинается беспредельная ширь океана, простирающаяся вплоть до западных берегов Калифорнии.

Однако, по мере того, как корабль приближается к пристани и пред глазами раскрывается вся площадь владивостокского рейда, прежние впечатления начинают понемногу сменяться другими, более приятными и отрадными для нашего сознания и взора. Сделав последний поворот, мы уже видим вполне оживленный рейд, занятый многочисленными судами нашего военного флота, расцвеченными по случаю праздника разноцветными флагами. Ближе к нам нестройной толпой теснятся «купцы», дымящие своими огромными черными трубами. Китайские неуклюжие джонки, неповоротливые шаланды корейцев допотопного вида и типа теряются в этой массе кораблей-великанов, провозвестников и носителей высшей культуры.

А вот уже и несомненный признак её: по юго-восточному берегу бухты, у самой воды, сверкает волнистая, извилистая линия рельсов, на которых стоят паровоз и вагоны Уссурийской железной дороги.

Меж тем «Кострома» подошла почти вплотную к перекинутым с берега мосткам Добровольного флота, с треском и грохотом бросила в воду якоря с кормы и носа, вздрогнула всем своим корпусом и внезапно остановилась на месте.

— Мы приехали! — вырвался единодушный вздох облегчения из уст истомленных бесконечной ездой пассажиров.

«Мы приехали»! — подумалось и мне, и я — «в местах, наиболее отдаленнейших», при одном упоминании о которых у обитателя Европейской России сжимается сердце.