Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

VII. «Белый месяц»

Начало февраля. В манзовских кварталах Владивостока большое смятение. В узких и кривых переулках, изрезывающих эту часть города, — толпы народа.

Уже довольно поздно, а, между тем, длиннокосые «сыны неба» — преимущественно рабочие, обитающие здесь, — обыкновенно спящие уже в эту пору мирным сном в глубине своих почерневших от непогоды и покосившихся от времени фанз (домов) — снуют взад и вперед между своими вросшими в землю лачугами, перебегают с места на место, собираются группами и то оживленно лопочут друг с другом на своем непонятном языке, то испускают отрывистые, гортанные восклицания, силясь перекричать вой бурного ветра.

Приглядевшись сквозь мрак ночи и залепляющий глаза снег внимательнее к тому, что происходит вокруг, можно даже заметить несколько словно застывших, неподвижных фигур на занесенных пургой деревянных крышах окружающих переулки неприветливых фанз.

Ветер, стремительный уссурийский «суйфун», рвет и метет, вьюга бушует и злится, страшная сибирская пурга — в полном разгаре: сметает сугробы, вздымает целые облака снежной пыли, гудит и заливается на широком просторе соседнего Амурского залива, врывается в китайские кварталы и грозит снести до основания самые хижины их, приютившиеся у пологого берега оледеневшего моря, — а манзы все не слезают с качающихся под ударами ветра, скрипящих и стонущих крыш.

Скрючившись, вцепившись руками в их гребни, они продолжают оставаться вверху, и как и прежде, не сводят снегом залепленных глаз с зловещего, подернутого белым саваном неба.

Что они делают там? — Они высматривают появление на небе первой (февральской) луны, открывающей собой Новый год по китайскому летосчислению, знаменующей собой наступление свято чтимого сынами Небесной империи «белого месяца». одного из самых продолжительных праздников.

На мгновение в воздухе как будто бы стихло. Порывом бурного вихря разорвало снежные тучи, заволакивавшие от глаз наблюдателей небо и звезды, на землю на миг проглянул тонкий, словно отточенный, серебристый серп только что народившейся весенней луны — и из уст сотен манз, наводняющих переулки и крыши, вырвался единодушный радостный крик: «Цаган-сар!.. Цаган-сар!» («белый месяц явился!»), покрывший собой вой уссурийской пурги и завывания ветра.

В тот же миг улицы опустели, точно вымело всех. Манзы скрылись в жилища, и угрюмые фанзы осветились огнями: манзы дождались-таки наступления Нового года, начала «белого месяца», — месяца радостей, увеселений и отдыха от непосильной, тяжелой работы, длившейся перед тем без перерыва одиннадцать месяцев сряду.

Внутри фанз все уж готово для торжественной встречи редкого праздника.

На небольших деревянных столах, а где их нет, — на перевернутых днищами вверх кадках и бочках расставлены зажженные свечи, разноцветные китайские бумажные фонари самой прихотливой и причудливой формы, курения, благовония, ароматные, душистые травы и всевозможные мелкие вещи, предназначенные в жертву многочисленным божествам, населяющим китайский Олимп. У богатых людей на почетном месте красуется также горшок с национальным китайским цветком, красной лилией, — но столы бедных кули, с трудом зарабатывающих в течении целого года свое пропитание, лишены этого традиционного украшения, стоящего так дорого в зимнюю пору на нашей тихоокеанской окраине.

Ровно в двенадцать часов все обитатели фанз уже в сборе у освещенных столов, кадок и бочек. Опрятные, свеже-умытые — в них совсем не узнать тех засаленных, замасленных, грязных, обтрепанных манз, которых глаз привык ежедневно встречать на улицах города. Их «курмы»[33] из синей дабы[34] сегодня необыкновенно чисты, синие кумачовые панталоны также не носят следов повседневной, черной работы; их заскорузлые и обыкновенно чрезвычайно грязные руки — опрятны, головы (вокруг самой макушки) тщательно выбриты. Их длинные косы — краса и гордость китайца, не в пример прочим дням, носят на себе следы чистого гребня, тщательно вымыты, напомажены и красиво ниспадают по спинам носителей их, не оставляя, как водится, на курмах грязных следов. Вместо стереотипных войлочных шапок с наушниками, их головы украшены оригинальными головными уборами с цветными верхами, и даже на ногах, вместо неуклюжих войлочных туфель, — изящные туфельки, отороченные выдровым мехом и изукрашенные изображениями китайских драконов.

Праздник Нового года и «белого месяца» — один из немногих праздников в жизни этих трудящихся изо дня в день людей (китайский календарь не отличается обилием праздничных дней), и манзы должным образом приготовляются встретить так редко выпадающие на их долю красные дни.

Самые празднества, длящиеся в течении всего «белого месяца», начинаются, впрочем, с завтрашнего дня, а сегодня — ночь покаяния, ночь очищения от накопившихся за год грехов. Двери фанз открываются настежь, чтобы облегчить доступ в них верховным существам, обитающим на небе, и когда, по предположениям верующих, духи приблизились к их убогим лачугам, все обитатели фанз кидаются на колени к открытым дверям и долго вымаливают в таком положении прощение духов земных и небесных.

Навстречу молящимся врывается с улицы бешенный вихрь, внутренность фанзы, и без того не особенно теплой, застилается клубами холодного пара, руки манз коченеют и стынут, но все же они до тех пор не поднимаются на ноги, пока дух одним им лишь понятным таинственным знаком не даст им понять, что мольбы их услышаны и приняты суровыми божествами.

Получив прощение верховных существ, манзы поднимаются на ноги и, обернувшись к освещенному свечами столу, поклоняются домашним духам и своим умершим предкам, тела которых хранятся землей их родины. Последний поклон, последняя мольба о прощении — хозяевам и товарищам: старшим кланяются в ноги, младшим и равным отвешивается по молчаливому поясному поклону.

Этой несложной церемонией религиозная часть праздника «белого месяца» вся и исчерпывается.

После этого начинается ужин, — кажется, первый обильный и сытный ужин у этих всегда полуголодных людей, питающихся обыкновенно малопитательной «будой» и «чумидзой»[35] и уж в лучшем случае — рисом.

Столы устанавливаются микроскопическими фаянсовыми чашками китайской работы, наполненными рыбой, морской капустой[36], мелко искрошенным мясом молодых поросят и, наконец, шедевром китайской кухни — трепангами, этими длинными, отвратительными червями темно-кофейного цвета, к которым китайцы питают такое большое пристрастие.

Изголодавшиеся в течении целого года на «чумидзе», буде и рисе владивостокские манзы едят с необыкновенной жадностью, быстро и удивительно ловко работая своими двумя цилиндрическими палочками, играющими у них роль наших вилок и ложек, употребления которых они вовсе не знают. В течении всего ужина редко кто из них проронит слово с соседом; ужин проходит в глубоком молчании. Отчасти это происходит в силу требований китайских обычаев, не дозволяющих в ночь покаяния никакой вольной беседы, отчасти — в силу того, что сами манзы торопятся покончить с едой и пораньше лечь спать на свои жесткие нары, стараясь сохранить силы на утро.

Около трех часов ночи в манзовских кварталах все уже спит непробудным сном, и только свечи, зажженные для встречи Нового года, все еще горят во всех фанзах, кидая сквозь закопченные крохотные окна тусклые полосы света на сонные улицы города.

На другой день, с самого раннего утра, город совершенно меняет свою физиономию. В торговых кварталах — ни души, на базаре также нет обычного шума. Все лавки, лари, магазины закрыты. Вся торговля в городе находится почти исключительно в руках китайцев и потому неудивительно, что чествование ими своего национального праздника так заметно изменяет физиономию русского, в сущности, города.

Около полудня начинаются взаимные визиты китайцев.

В этих визитах и взаимных поздравлениях с наступлением Нового года и праздника «белого месяца» проходят обыкновенно первые пять дней «цаган-сара». Эти визиты манзы обязаны успеть проделать именно в первые пять дней праздника: визит, сделанный позже этого срока, уже считается крупным оскорблением, которое можно смыть только кровью обидчика: китайский этикет очень строг в этих случаях.

На улицах города в эти дни очень людно. Толпы манз в лучших одеждах, с одетыми на головах оригинальными шапками, сверкающими своими ярко-пурпурными верхами, важно выступают по средине улицы, направляясь большими группами к кому-нибудь из общих знакомых с визитом. В этих разряженных манзах, с чувством необыкновенного достоинства и с гордой осанкой торжественно шествующих под звуки китайского гонга, совсем не узнать вчерашних смиренных, приниженных кули, робко жавшихся к забору при встрече с «мадам» или «капитана».

На одном перекрестке отдельные группы вдруг останавливаются, встретив толпу расфранченных манз. Послышался хор длинных и витиеватых приветствий и обе встречные группы, как по команде, соединили ладонями руки и начали усиленно потрясать соединенными ладонями над головами. Это встретились добрые знакомые и теперь, по китайскому обычаю, приветствуют и поздравляют друг друга. Спустя минут пять, взаимные приветствия окончены, — и обе группы расходятся в разные стороны так же важно, как прежде.

Странное впечатление производят на зрителя манзовские кварталы во время праздника «белого месяца». На улицах — неисчислимые массы народа, люди снуют беспрерывно взад и вперед, целые волны людей то приливают, то отливают от фанз, — но, глядя на эти оживленные улицы, как-то инстинктивно чувствуешь, что этому оживлению не хватает чего-то, что на этом ярком, жизнерадостном фоне есть много пустых мест и пятен: — здесь совсем не видишь детей, не слышишь детского лепета, слух европейца не улавливает здесь их крика восторга и радости. Европейцу, привыкшему видеть во главе и в хвосте всякой процессии толпы детей разных возрастов, принимающих живейшее участие во всех увеселениях и развлечениях взрослых, их отсутствие здесь кажется странным, чудовищным и непонятным.

Между тем, в действительности, это здесь в порядке вещей. Не только здесь, во Владивостоке, но и на всей территории Уссурийского края живут исключительно бессемейные, одинокие манзы; выгнанные нуждой на заработки в чужие края. Есть, правда, изредка и среди них зажиточные и даже богатые люди, но, по законам соседней Небесной империи, семья эмигранта или вообще уходящего в чужую сторону за чем бы то ни было и на какой бы то ни было срок, должна оставаться в Китае, как залог, обеспечивающий в достаточной степени возвращение главы семьи на родину.

На всей обширной территории Уссурийского края, за три года пребывания в нем, мне удалось насчитать только трех маленьких китайчат — детей одного богатого владивостокского манзы, тайно увезенных им в наши края, где он живет уже девятнадцатый год. Долгое время он подчинялся суровым законам отчизны и каждый год на продолжительное время бросал все дела свои и уезжал в пределы Китая для свидания с семьей. Эти частые и подчас разорительные отлучки, наконец, надоели ему и года три назад он, несмотря на суровую кару в грядущем (за увоз детей, хотя бы и собственных, в чужую страну в Китае полагается смертная казнь), увез из Небесной империи во Владивосток своих китайчат.

А вот и они. Разодетые в яркие, пестрые курмы и шаровары почти опереточного фасона и вида, две китаяночки не спеша подвигаются вперед в сопровождении своего крохотного и смешно одетого братца. Они идут очень медленно, словно обдумывают важный свой шаг и этому виной не возраст их, а этот ужасный китайский обычай, требующий, чтобы у каждой китаянки с самого раннего детства туго бинтовали их ноги, для того чтобы воспрепятствовать росту их и тем, по китайским воззрениям, сделать их красивей.

Несчастные девочки уже подверглись этой мучительной операции и теперь еле могут стоять на своих изуродованных кукольных ножках. И только привычка и сознание важности возложенного на них отцом поручения заставляют порой, бедняжек подавить крик мучительной боли, когда их ножки ступают на острые камни и кочки. Отец поручил им снести в подарок своему компаньону расцветшие лилии в китайских горшках: бедные девочки знают, как важно донести эти ценные в глазах китайца дары, и еще осторожней, еще более сосредоточенно они наблюдают за каждым шагом своих микроскопических ножек.

Поражает европейца в туземных кварталах еще одно странное обстоятельство. Блуждая по оживленным и людным кварталам, бродя между покосившимися фанзами, увешанными теперь, по случаю продолжительного праздника, разноцветными китайскими (бумажными) фонарями и длинными цветными холщовыми флагами, исписанными большими китайскими иероглифами, — вы совсем здесь не видите женщин. Как и дети, они, под страхом смертной казни, не могут оставить земли своей родины; вот почему они и не оживляют здешних улиц своим присутствием.

Продолжительные обязательные визиты, наконец, окончены, хождение в гости перестало быть обязанностью правоверных китайцев: — пора приступить, наконец, к увеселениям, которых так долго лишена была полуголодная китайская масса. Только теперь, собственно говоря, и начинается настоящий праздник «белого месяца».

В соседней Небесной империи празднества начинаются обыкновенно на пятнадцатый день после появления из-за туч «цаган-сара»; здесь же, где соблюдение старинных обычаев встречает немало противодействия в окружающей китайцев чуждой им обстановке, к празднествам приступают обыкновенно на шестой же день белого месяца.

Пятнадцатый в Китае и шестой на нашей окраине день «белого месяца» («шань-юань» — по-китайски) самый оживленный, веселый и интересный день многотрудного праздника. В этот день: утром — большие процессии по улицам, вечером — эффектная иллюминация, ночью — смотр фонарей.

К этому дню манзы усиленно готовятся уже несколько дней. Фанзы убираются, чистятся, моются, украшаются китайскими фонарями, драпируются разноцветными флагами и когда в день: «шань-юаня» заглянешь в туземные городские кварталы, то нарядные улицы, расцвеченные разноцветными флагами, трепещущими в воздухе от дуновения легкого ветра, мало напоминают зрителю эти вчера еще кривые, грязные и неприветливые переулки.

Улицы, и без того людные все эти дни, теперь буквально переполнены толпами народа. С самого раннего утра начинается движение процессий.

Вот плавно движется по кривому переулку «процессия дракона». Резкие звуки китайского гонга, трещанье тамтама, лязг железного треугольника уже за два-три квартала дают публике знать о приближении «дракона». Манзы и русские, пришедшие посмотреть, «как манзы гуляют», устремляются туда, где слышится эта адская музыка и на одном из перекрестков встречают оригинальное зрелище.

В воздухе стоит стон от звуков гонга, тамтама и треугольника, перемешанных с треском шутих, петард, ракет и хлопушек, имеющих целью отгонять от правоверных злых духов, витающих в воздухе над их головами. Чем ближе к «дракону», тем больше шума и треска. Но вот, наконец, и процессия. Под хаотические звуки ракет, петард и тамтама, образующих собой невыносимый для европейского уха концерт, по средине улицы важно выступают два длиннокосых знаменоносца: один из них несет на длинном древке национальный флаг Небесной империи, изображающий цветного дракона, вышитого на ярко-желтом поле, другой — русский коммерческий флаг.

Позади знаменоносцев — труппа бродячих китайских актеров (прибывших специально для этого праздника во Владивосток из Китая) на высоких ходулях. Шествие открывает актер, изображающий собой мандарина. Пергаментно-желтое лицо — последствие злоупотребления опиумом, длинные, чуть не до пояса, усы на безбородом лице, неимоверно широкая и длинная курма — род горячечной рубашки, волочащаяся почти до самой земли, мандаринская шапка, резко выделяющаяся своим ярким верхом при свете зимнего уссурийского солнца и, наконец, высокие ходули, сильно затрудняющие движения актера, — все это делает его похожим на манекен, а не на живой организм.

Позади мандарина, сгорбившись, чтобы казаться ниже, шествует на ходулях же китаец, переодетый китаянкой: нарумяненное, набеленное лицо его ярким пятном выделяется в морозном воздухе февральского утра, и он кажется огромной куклой, механически приводимой в движение посредством скрытой пружины. Но еще более странны сопровождающие китаянку грозные воины. Их увешанные допотопными бердышами и алебардами фигуры и остроконечные шапки положительно царят над всей многоголовой толпой, испускающей крики ликования и восторга.

Все эти актеры, не прекращая своего медленного движения вперед, тут же, во время шествия, дают представления, если можно так назвать это не прекращающееся кривлянье их, эти дикие вопли и крики, раздражающие слух речитативы, которыми они все время обмениваются друг с другом.

Шествие замыкается двумя огромными цветными фонарями. Впереди несут гигантский круглый фонарь, высоко возвышающийся над идущими впереди на ходулях актерами, а сзади его нагоняет, на спинах двадцати-тридцати человек, еще более колоссальный фонарь в виде дракона, который как бы стремится его проглотить. Это и есть тот дракон, которому посвящена вся процессия.

Дальше по улице — снова актеры, и снова те же безумные крики, те же дикие взвизгивания, тот же хаос и отсутствие всякого содержания, — словом все то, чем обыкновенно отличается китайская драма.

Целый день длится хождение процессий и актеров по оживленным улицам города.

К вечеру театральные представления и процессии прекращаются до следующего дня, и на смену дневного шума выступает другой: — шум от трескающихся петард и хлопушек, смешанный с гулом опьяневшей за день от развлечений и обильных излияний «ханшина» толпы.

На улицах зажигаются фонари самой разнообразной и причудливой формы, и туземные кварталы залиты морем огней: красных, фиолетовых, голубых, зеленых, оранжевых, желтых. Манзы, как шмели, гудят, перебегают от одной фанзы к другой, шутят, хохочут, пускают ракеты, там и сям то и дело взвивающиеся в объявшей город ночной темноте.

Внутри самых фанз — разливанное море: пьют «ханшин» в изобилии, едят морскую капусту, трепангов, заедают их сладкоиспеченным тестом, вроде лепешек. Сегодняшний вечер особенно важен для манзы; сегодня подтверждаются прежние братские клятвы, сегодня же даются ими новые; сегодня особенно часто применяется старинный и священный для китайцев обычай «кады» или «кхатху».

Чувство товарищества, братства и солидарности сильно развито между уссурийскими манзами: побратимство с давних пор распространено между ними; сплоченность и единение, господствующие в манзовской среде, просто удивительны для европейца. И, вот, отдельные группы лиц, чтобы укрепить между собой связи и освятить их, как того требует обычай, сегодня, в день «шань-юаня», собираются в какой-нибудь фанзе и дают друг другу взаимное обязательство взаимного братства. Это обязательство или, вернее, клятва («кады») пишется по раз навсегда установленной форме китайскими иероглифами, заключает в себе собственноручные подписи всех побратимов и затем уносится всеми участниками в кумирню и здесь, пред лицом «великого Будды», подтверждается клятвой.

Значение «кады» незыблемо навсегда для участников со времени его освящения в храме. Что бы ни случилось впоследствии с каждым из них, как бы далеко ни разошлись их дороги, — члены «кады» остаются навсегда верны ей и всем своим побратимам. Сделается ли один «фудутуном» (губернатором), впадет ли другой в нищету, преступление, — он всегда может рассчитывать на содействие и помощь своего названного брата. И не было еще случая в Небесной империи, чтобы кто-либо из подтверждавших перед Буддой клятву блюсти навеки «кады» преступил ее: — это покрыло бы его в глазах соплеменников неизгладимым позором.

Но меж тем как на улицах, кривых переулках и в ярко освещенных разноцветными огнями фанзах народ развлекается трескотней, ханшином и яствами; в то самое время, как здесь, от фонаря к фонарю, снуют оживленные толпы народа, испуская гортанные крики и наполняя воздух своим шмелиным жужжаньем, — в это самое время в дальних кварталах путник наталкивается на другие картины и сцены.

Здесь господствует с виду невозмутимая тишина, словно уснули или вымерли все обитатели этих покосившихся фанз, кажущихся еще непригляднее от окружающей их ночной темноты. Между тем, в действительности, внутри этих сонных фанз далеко не все так мертво и безжизненно, как это кажется по их наружному виду. На самом деле, здесь народ также развлекается, и здесь, внутри фанз, кипят еще более могучие страсти, чем там, на залитых огнем улицах. Здесь играют в запрещенные полицией азартные игры: «банку» (нечто вроде штосса) и в кости. Страсти разгораются до того, что в эту ночь не один богатый китаец делается нищим и идет на другой день на набережную работать в качестве кули, и не один кули делается сразу крезом, заняв место хозяина.

Еще дальше, за игорными фанзами, подозрительный огонек, еле мерцающий в ночной темноте, приводит усталого путника к небольшой бревенчатой фанзе. Он открывает тяжелый полог из циновки, защищающей вход, и наталкивается на такую картину, подобной которой ему не придется видеть нигде во всем цивилизованном мире. Здесь курят опиум, тайно от глаз русских властей.

Картина здесь уж не та...

На всем царит печать какого-то странного, почти неземного покоя. Тихо в фанзе, — так тихо, что слышно, как жужжит муха, разбуженная слабо мерцающим светом одинокого огонька, освещающего внутренность фанзы.

У одной стены её, во всю длину, расположены деревянные, ничем не покрытые нары. Поперек их, во всю ширину, неподвижно лежат несколько человеческих фигур. Изможденные, тощие, бескровные, неподвижные, окутанные сладковатым одуряющим ароматом опиума, — они производят впечатление скелетов, приготовленных, или, вернее, высушенных для анатомического театра.

Появление европейца не производит на курильщиков никакого впечатления. Они, как и прежде, продолжают неподвижно лежать, не обнаруживая никаких признаков жизни, с широко-раскрытыми бескровными зрачками, устремленными куда-то в пространство, — словно они всматриваются своими глубоко провалившимися в орбиты глазами во что-то, что находится выше, за пределами прокопченных стен и потолка фанзы. Их ум, воображение витают далеко от земли под влиянием опиума.

Только один манза, лежащий ближе ко входу, еще не успел пресытиться этим ядом и уснуть в сладких грезах. Когда я вошел, он еще только раскуривал опиум посредством длинного чубука из сосуда, лежавшего недалеко от него на нарах, вдыхая в себя губительный аромат этого наркотического снадобья. От времени до времени из его плоской, высохшей, провалившейся груди вырывался сухой, надорванный, невыносимый кашель, — кашель чахоточного в предсмертной агонии. И страшно, и больно, и жутко было смотреть на этого несчастного, которого, как и прочих других, довела до такого состояния пагубная страсть.

Мне казалось, что этот несчастный не в состоянии был бы стоять на ногах. Да так оно, вероятно, и было в действительности; жизнь тлелась в этом живом скелете только под влиянием возбуждающих паров опиума. Его усталый мозг, пресыщенное воображение и чувство в состоянии были функционировать только под сильным влиянием этого яда. Он уже погиб для действительной жизни; вся его жизнь, поддерживаемая ядовитыми парами, протекает в мире, чуждом её, — в мире фантастических грез, видений и образов.

Он медленно, вяло и лениво повернул ко мне свое пергаментное, высохшее лицо, бессмысленно посмотрел на меня своими глубокими впадинами и мне стало так жутко, что я поспешил выйти из фанзы.

Страсть манз к опиуму просто поразительна. Какие строгости ни существуют в крае на этот счет, а все же, нет-нет, да и обнаружится где-нибудь тайная курильня. Опиум — это один из самых сильных и неодолимых соблазнов для сынов Небесной империи, заставляющий их пренебрегать всякой ответственностью. По свидетельству Максимова, на севере монгольской степи курение опиума подвергало виновных чрезвычайным карам со стороны маньчжурских властей: их били бамбуком по пятам, им одевали на плечи тяжелые трехпудовые рамы, их ковали по рукам и ногам грузными железными цепями, сажали в тюрьмы, — и, все-таки, маньчжурские власти были почти бессильны в борьбе с этим злом[37].

Так празднуют манзы уссурийского края свой «белый месяц». По мере приближения к концу февраля в манзовских кварталах становится все тише и тише, и улицы делаются все менее и менее людными. На двадцать восьмой день «белого месяца» только в двух-трех местах видны освещенные разноцветными фонарями китайские фанзы. Тускло мигают одинокие фонари, посылая прощальные лучи уходящему в бесконечность «белому месяцу». Завтра снова на долгие месяцы наступает для манз трудовой день: он долго длится для них — одиннадцать месяцев сряду: китайцы не знают других праздников, кроме «белого месяца».

И если манзы безропотно, в вечной нужде, тянут свою бесконечную лямку, то — кто знает? — быть может, им служит путеводной звездой «цаган-сар», — этот месяц продолжительного отдыха, увеселений и радостей, который так медленно приближается и так быстро уходит...