Не в этот раз. Книга II

Глава 11

Миша отнёсся к заданию максимально добросовестно — даже сумку мою у меня отобрал. Ну, а я что, не драться же с ним? Пошёл налегке, с одним журналом в руках.

— Далеко нам вообще? — довольно нагло спросил я, не поворачивая головы к своему провожатому. Но у меня была уважительная причина: мимо по улице нагло, вальяжно, неторопливо плыл, сверкая глянцем новой краски, совершенно невозможный автомобиль — зубила! ВАЗ-2108 который. Михаил ответил не сразу, и, всё же повернувшись к нему (но продолжая косить одним глазом на чудо советского автопрома!), я понял, что он тоже пялится на восьмёру во все глаза! Даже странно: ладно я, у нас в городе таких сто процентов нет ни одной, а в Свердловске-то уж всяко должны быть, не первый год выпускают! Или первый всё-таки?

Машина, конечно, выглядела решительно инопланетно. Даже для меня, уж всяко насмотревшегося на все мыслимые и немыслимые достижения автомобильного дизайна на 50 лет вперёд! Вот чего стоило делать такое миллионами, чтоб наш местный СССРовский рынок ими просто затопить? Плюс все соцстраны заодно. И все были бы счастливы… лет 10. Или 20 даже. Но нет, ресурс надо вбухать в миллион танков, большая часть которых никогда с полигона хранения даже носа так и не высунет, блин.

Проезжающий мимо ЛИАЗ перекрыл нам обзор, да ещё и обдал едким белым выхлопом на сдачу. Закашлявшись, Серёгин с выражением ненависти на лице помахал рукой, разгоняя дым, вздохнул и переспросил:

— Чего говоришь? — и тут же выпалил восторженно, не сдержав эмоций: — Видал машину? Красота же, правда?

— Красота, красота. Идти далеко, спрашиваю?

— А… — он почесал затылок, сделал виноватое лицо, но так, в меру. — Ну минут двадцать. Ты же не против? Можно на троллейбусе проехать, но его ждать… толкаться… я решил — прогуляемся! И не зря — какую машину встретили! 2108! Новьё! Ты такой и не видал, поди!

— Не видал, — подтвердил я. — И прогуляться не прочь. Тем более — сумку ты несёшь!

И, беззаботно посвистывая, двинулся вперёд, не дожидаясь реакции студента, каковой, впрочем, не последовало.

Добрались мы быстро. Казалось, времени прошло совсем ничего, когда мой провожатый махнул рукой, показывая на невысокий потемневший от старости бревенчатый домик:

— Там музей Бажова и остановка троллейбуса, который в университет везёт. А это вот уже и наша улица!

— А «наша» — это какая? — осведомился я, поискав глазами табличку. И, естественно для нынешнего времени, её не обнаружив.

— Большакова. «Большакова 77» точный адрес, «двушка». Общежитие номер два, то есть. Вряд ли тебе это пригодится, конечно, но можешь запомнить на всякий случай. Или даже записать!

— Запомню, — заверил его я.

Обстановочка в коридоре общежития несколько напрягла. Хорошо, конечно, что этаж последний, да и поспокойней должен быть, по идее, но на лестнице мы с «куратором» дважды молча разминулись с довольно опасно выглядящими компаниями, которые без зазрения совести смолили в открытые окна. В моей картине мира, человек, которого выбирают на роль «шефа салаг» должен знать — и здороваться! — абсолютно всех/со всеми. И быть всем если не другом, то уж хотя бы приятелем. А тут — такой молчаливый «расход бортами»… Впрочем, вопросов к нам не возникло — уже хорошо, не очень-то и хотелось.

На этаже прибило ностальгией: щиток — ровно такой же, какие у нас в общаге были! Сколько их перечинено… я даже ковырнул ногтем застывшую каплю краски на дверце — неаккуратненько, халтурно «отрабатывали» первокуры, я б такое — в бытность старшим отработки — однозначно не принял. Впрочем, в щитке главное — содержимое, но туда, чую, лучше и не заглядывать даже.

— Ну, где ты там застрял? — нетерпеливо позвал меня Серёгин.

О, он и дверь открыл уже. Не успел я зайти, как он распрощался и отбыл, ткнув мне в руки ключ и бросив: «Перед ужином зайду!».

Заселили меня в мелкую комнатёнку напротив туалета на 5 этаже. Наверное, в такой и жил СашБаш, когда тут учился. Или прям в этой! Вот будут ходить, дверями хлопать… как в последнем купе плацкарта. Хорошо, что я тут ненадолго. Зато живу один, хотя комната рассчитана на двоих — кровать стоит двухэтажная. Мебели — самый минимум: упомянутая кровать, один стул, стол письменный и ещё какой-то шаткий кухонный инвалид, покрытый изрезанной клеёнкой. Очень похоже, что его студиозусы на помойке какой-то подобрали! А клеёнку новую купить — лень. Или экономят… вполне возможно, кстати. Других стульев в комнате нет, и очень похоже, что кто-то ест, сидя на кровати и держа тарелку в руках. Ну, или по очереди… Пол — дощатый, краска изрядно ободрана, конечно, сроду немытый. Вот была охота жить в такой разрухе?

Помню, когда меня — уже в институте — в подобное заселили, я только вещи бросил и сразу двинул к коменданту, выяснять свои «права и обязанности». И оказалось, что у студентов всё есть! Кроме рук и желания. Мне с полнейшей готовностью выдали обои (и даже клей!), краску, растворитель и не до конца засохшую кисть, какие-то доски от развалившегося шкафа мы с соседом притащили с мусорки, и через неделю нашу комнату было не узнать. Под раковину я сколотил «мойку», которую мы оклеили обоями. У неё даже дверца была! И открывалась! Чудо мебельного самостроя из ничего. На «кухне» нарисовалась вполне симпатичная рабочая поверхность, крытая линолеумом, дверь в жилую комнату мы сняли и я потом на ней пару лет спал — вместо сетки. Мы даже на потолок обои поклеили, чтоб не морочиться с побелкой! А тут — жуть с ружьём. Но здесь я уж обои клеить не стану, тем более, в одно лицо.

Не успел толком распаковаться-застелиться — стук в дверь. Ну вот, началось.

Оказалось, впрочем, что ничего ещё не начиналось: это за каким-то хреном припёрся Серёгин.

— Ты как к современной музыке относишься? — едва войдя в комнату, осведомился он вкрадчивым голосом.

— Ну… хорошо. В целом. Что-то конкретное имеешь в виду?

— Конкретней некуда, — заверил меня «куратор». — У нас сегодня в «ленке» будет прослушивание. Концерт, можно сказать, только в записи. Наша группа, местная, «Наутилус Помпилус» — слыхал?

Я еле сдержался, чтоб его не поправить, только покрутил рукой неопределённо. Это ты, похоже, «слыхал», а я их как облупленных знаю! В смысле, заслушал до дыр в своё время. Только вот с хронологией у меня нелады — как бы не сболтнуть чего-нибудь ещё не свершившегося! Вроде все свои главные хиты они позже напишут, ближе к девяностым. Впрочем, Миша от меня никакого ответа и не ждал:

— Хотя — куда вам, откуда знать? Но дело стоящее, гарантирую! Они как раз новый альбом записали весной, «Невидимка» называется. Кто слушал — говорят, улёт полный! Только организаторы денег собирают, взнос рубль. Осилишь?

И вот тут я уловил какое-то напряжение в его голосе. Посмотрел внимательно… ничего такого вроде. Да и я ж из здания выходить не собираюсь? Неужели Дворниковского авторитета на университетской территории недостаточно, и приезжего школьника в общаге могут грубо кинуть? Была не была.

— Я б сходил. И рубль найдётся. Когда начало?

Ну и вот оно, момент истины: Серёгин только что пол ботинком не ковырнул!

— Слушай… а у тебя ещё рубля не будет? В долг, завтра стипу за лето должны дать, я верну! А то у нас пустые все, перехватить не у кого…

— И второй найдётся. Только… неужели братья-студни не поверят в долг благородному дону? — усмехнувшись, я катнул в Мишу шаром риторического вопроса.

— Спасибо! Я верну! — парень предсказуемо вычленил из моей фразы только главное для себя, но потом всё же опомнился: — Да это не наши организуют, а из ту́ры, я там не знаю никого.

— Ту́ры? Может, Туры́?

Есть у нас река такая, и вокруг неё куча всего одноимённого, только городов с «Турой» в названии два. Или больше даже.

— Не, — мотнул головой Миша. — Ту́ры. Это у нас Архитектурный институт так сокращают. А насчёт «в долг»… Они-то, может, и поверят, а вдруг нет? И что делать тогда — искать-то поздно будет! Но если они будут готовы подождать, то мне и не понадобится, я так, просто заранее договариваюсь…

— Да ладно, не проблема, — прервал я его торопливую скороговорку. — Когда идём? И куда?

В «ленку» (она же Ленинская комната официально) мы пришли едва ли не первыми: возле едва намеченной небольшим возвышением сцены толкались всего трое парней, внешне трудно отличимых от Миши Серёгина. Таких же невысоких, тощих и одетых… в Моссельпром. А вот на «сцене» священнодействовали персонажи совсем другого полёта: оба «архитектора» щеголяли электронными часами, джинсами, кроссовками и наполовину расстёгнутыми яркими рубахами, да и вообще выглядели… дорого. По нынешним временам, конечно. Рядом с ними вертелся кто-то местный, доверенный, но явно в статусе подсобника.

В зале негромко играла какая-то незатейливая забугорная попса, причём, явно из резервного источника: здоровенный бобинный магнитофон бездействовал (его-то, вместе с тумбой, «архитекторы» и кантовали), а на лениво дёргающем стрелками усилителе сверху примостился простецкого вида поюзанный кассетник. Колонки — обычные S-90, хотя… на эту комнату хватит, наверное.

Серёгин сразу же полез жадно разглядывать диковинную технику, а я, хмыкнув, оглядел заставленный разномастными стульями зал: куда бы мне сесть? Народу наверняка под завязку будет… И площадь тут квадратов 50, если не больше — значит, громкость придётся задирать, к бабке не ходи. Да и откуда там особенно эстетский звук у раннего Нау? Не «пинфлой» поди, труба пониже, дым пожиже. Решено: отсяду подальше, чтоб не затыкать уши весь концерт.

— А ты чего на зады залез? — недоумённо вопросил пробравшийся ко мне мой куратор. — Отсюда ж не видно будет ничего!

— А чего ты там смотреть собрался? — пожал плечами я. — Как бобины крутятся? Или за децибелами на усилке следить? А слышно тут должно быть не хуже.

Посопев недовольно носом, Миша не нашёл, что возразить, и сел рядом.

А народ-то идёт! Довольно скоро «ленка» почти заполнилась, и вдоль стенки назад протолкался студент с общей тетрадью в руке. Добравшись до нашего последнего ряда, он замер на минуту, шевеля губами, потом огласил вердикт:

— Последний ряд — одиннадцать человек! Деньги передавайте!

А успешный бизнес «архитекторы» придумали, однако! Я не считал, конечно, но как бы не сотку рублей они отсюда увезут! Ещё одна статья дохода — запись. Каким-то качеством никто не заморачивался, несколько разнокалиберных магнитофонов тупо стояли на сцене и записывать намеревались с микрофона. «Тряпку» в просторечии. Владельцы этих агрегатов рассчитывались с оргами отдельно, и вряд ли это им стоило дешевле рубля, дополнительно к плате за посещение. А вон народ ещё и со своими стульями подтягивается, наш проход у стены уже полностью заставлен… Теперь и не выбраться отсюда, если приспичит, жди до конца концерта! Ладно, понадеемся на лучшее.

«Прослушивание» меня впечатлило не особо — было очень мало похоже на то, что я привык считать музыкой Наутилуса. Конечно, кроме двух песен в самом конце: «Князь тишины» и «Последнее письмо», которое все привычно называют «Гудбай, Америка». «О». Ещё и аранжировка довольно непривычная, и не скажешь, что так лучше. Но, в целом, я ничуть не пожалел: здесь пока это ещё самое настоящее событие. Дома хвастаться можно! Да и окружающие, конечно, воздействуют, заражают своим энтузиазмом — народ чуть ли не подпевал! Вот откуда что берётся, спрашивается — альбом-то новый, песни неизвестные пока. И большая их часть таковыми и останется. Но никого это не смущало — публика принимала всё на ура! Жаль, что сами музыканты до нас не добрались, уверен, заряд позитива они бы получили просто колоссальный, а что может быть лучше для творческого человека в качестве мотивации? Другое дело, что тогда эту несчастную «двушку» по кирпичику бы разобрали, чего доброго, тут зал побольше нужен.

Вот тоже ещё сфера, где поведение властей видится решительно иррациональным. Что стоило бы приписать все эти команды к филармониям и устроить грандиозный чёс на всю страну? Чего такого в этом «Князе»? Абсолютно же песня диетическая, никакой политики совершенно! Стихи, сколько помню, какие-то средневековые, перевод, официально у нас изданный. Остальное — вообще буги-вуги, наш ответ клятой америке, слова слушать не обязательно, пиши любые. Зато сколько можно было бы денег вывести из теневого оборота, сколько людей разом превратить из маргиналов-подпольщиков в уважаемых членов общества… Но нет: «сегодня он играет джясс, а завтра Родину…». Дурь, короче.

А в столовую мы вовсе не пошли, разделив с Мишей пакет пирожков по-братски. Почти: их было пять, и «третий лишний» куратор брать постеснялся. А я стесняться не стал: жрать хотелось не по-детски, пирожки вообще-то мои, роста-комплекции мы почти одинакового, а studiosus ordinarius, полагаю, к здоровому чувству голода должен быть привычным.

И вот это они называли «семейный этаж»? Хорошо, залечь я ещё не успел. Плохо — в дверь стучали. Настойчиво, и явно не в стиле моего куратора. Пришлось открывать — я ж не тварь какая дрожащая, верно?

— О! Пацан. — В проём толкнулась массивная фигура. Но не влезла! Не все тут страдают от недокорма, ой, не все. Тут одна рожа чего стоит… бородища, как у основоположника. Марксизма.

— Чё надо на ночь глядя? — довольно борзо осведомился я.

— Да думал знакомых найти… И какая ночь, собственно? Светло ещё.

— Оно всю ночь светло будет, и что теперь, спать не ложиться? — попенял я ему, а поскольку никаких поползновений убраться с порога бородач не сделал, прозрачно намекнул: — Ночь — есть, знакомых нет. Жрать тоже нечего. Что-то ещё?

Понимать мои намёки визитёр, однако, не захотел.

— Я чего, собственно, пришёл: в го играешь? А то у нас народу мало. И пожрать найдётся, кстати — картоху девки жарят!

— Да вы озверели! — восхитился я, выталкивая эту человеко-глыбу в коридор. И — да, выходя вместе с ним. — Ночью? В го⁈ С девками? Да ещё и с картохой? И жарите, небось, на маргарине? Конечно, буду!

Неужели я могу такое упустить⁈ И пофиг мне «седая ночь»!

Игрище устроили этажом ниже, в комнате побольше, на четверых. Правда, она тоже выглядела «привилегированной» — похоже, живут тут вдвоём, поскольку на верхних этажах коек не водилось даже матрасов, зато довольно неопрятными кучами громоздилась зимняя одежда. Когда мы с здоровяком вошли, на нас сразу же скрестились взгляды всех присутствующих. Все два. И оба как один — недоумённые. Вслух никто ничего не сказал, так что я не стал морочить себе голову, а просто присел к столу на кровать.

Самое смешное, что гобан на столе имелся только один! Правда, довольно приличный, сделанный из гладкой такой фанерки, линии были процарапаны чем-то острым, а углубления — дополнительно затёрты чёрной краской. Вместо камней предполагалось использовать… камни! Они стояли рядом, в двух картонных коробках примерно обувного размера. Кто-то заморочился и подобрал по нескольку горстей гальки приблизительно одинакового калибра, в одной коробке лежала условно чёрная, в другой — условно белая. Понятно, чистые цвета найти не так-то просто, хоть у нас тут и Урал, который, как известно, каменный пояс Земли. Получилось очень достойно, буквально хендмейд, хоть на Etsy выставляй! только вот… одна доска на четверых? Ну ладно, троих — без меня? Играть-то всё равно только одна пара сможет. На кой им ещё кто-то? Или я чего-то в мотивации не понимаю?

Заметив краем глаза, что хозяин ещё с одним парнем вышли в коридор, я прислушался. Машинально (и, вероятно, невпопад) кивая студенту, разъяснявшему мне тонкости предстоящего турнира, я уяснил, что бородач (по имени, как ни странно, Миша!) рассчитывал застать в моей комнате её постоянного обитателя, некоего Тарзана. «У него же всегда есть на кармане, ты же знаешь!». Ну и, увидев незнакомого пацана, обалдел, не успел перестроиться, схватил в охапку…

Парень напротив несколько удивился, когда я довольно резко встал и, не сказав ему ни слова, вышел.

— Миша, ты извини, я подслушал нечаянно. Правильно понимаю, что речь о посильном взносе в организацию вечера? Готов участвовать… — Специально же клал в карман… — Вот!

Трояк. Это мне поесть три раза. Ну четыре. Или даже пять. Но на кой мне сейчас деньги, собственно? В столовой талоны в ход пойдут. В лагере тоже кормить будут. А где ещё я вот так в го зарублюсь? К тому же, есть охота, а тут картошку обещали… а вот и она, кстати! Две студентки, одна субтильная дюймовочка, другая наоборот — деревенская бой-девка, кровь с молоком, габаритней любого парня в компании, за исключением, разумеется, Миши. В руках — «чугунные» (на самом деле — алюминиевые, конечно, просто нагаром покрыты) сковородки с изрядными горами золотистой картошки, причём, чапельник имелся только один — у мелкой, деревенская обходилась прожжённой прихваткой. И так от этого богатства пахло, что я чуть ли не насильно всучил деньги Мише:

— Так чего, хватит?

— Да хватит, хватит! — торопливо уверил меня он. — Я отдам завтра!

Вот же я, блин, Рокфеллер нашёлся — половина общаги мне тут торчит до завтра! Аж смешно стало, но от какого-либо проявления чувств я удержался, просто кивнул. Миша обменялся нечитаемыми взглядами со своим приятелем и резко чухнул вниз по лестнице, а мы всей компанией — с картошкой! — вплыли в комнату.