От любви до пепла (СИ)

Глава 22

Три года назад…. Когда мы, были еще мы и умели любить…

Выхожу из аэропорта и сажусь в такси. Без интереса рассмариваю мегаполис, пролетающий за окном.

Кем я был, уезжая отсюда — никем.

Никогда не любил Москву. Всегда этот город ассоциировался с высокомерной, продажной блядью. Кто больше платит — тому он всегда рад. Благодушно распахивает объятия и предлагает все, начиная от комфорта и заканчивая неискренними, но теплыми чувствами.

Остальные скачут друг у друга по головам, пытаясь забраться выше и посмотреть, хоть издалека, что там вкусненького предлагают на верхушке пищевой цепи.

За четыре года, что провел в Англии, понял — меня в этот протухший город не тянет, ни разу не накрыло флешбеком или ностальгией. В Лондоне тоже было по — разному, и не сразу срослось.

Поначалу денег хватало впритык на квартиру и еду. В общем-то, нас там никто не ждал. с волшебной палочкой открывающей мир в разноцветные грезы.

Въебывали с Вавиловым как ишаки, таская ящики с вонючей рыбой в порту больше года. Жили как наши нелегалы, по десятку рыл на метр квадратный. Это потом местный олигарх Стивен Уорд распознал, что русский Ваня, если ему хорошо платить, сможет и за троих стараться, нанял меня и Дамира. Большая корпорация, большие возможности и большие деньги. Это ли не фарт, в чистом виде.

Уорд крутой мужик. Есть чему поучиться, и мне нравится на него работать. Обеспечил жильем, каким — никаким статусом и двойным гражданством. Нахрен это ему нужно, не вникаю, придерживаюсь нерушимой позиции — дают, значит бери. Бьют, соответственно, старайся ударить первым.

Единственный недостаток приехав сюда, надеюсь исправить. Хочу Матвея к себе забрать, только он выпендривается, что ему и здесь неплохо. Я так не считаю. Его талант надо развивать и вкладывать немало.

Ну закончит он свою Гнессинку через год, а потом можно подумать кто-то кроме меня будет суетиться, продвигая Мота на большую сцену.

Ему — то хули, не до этого, он творческая личность, а за ними всегда глаз да глаз.

Таксист оглядывается, когда въезжаем в захудалый район в котором находится хата доставшаяся от государства как отказнику.

Ну блядь, да, в своем навороченном луке за несколько тысяч баксов, не вписываюсь в местный колорит в спортивках и кедах.

— Налево сверни к зеленой пятиэтажке, третий подъезд, — отсекаю его красноречивое разглядывание — хера ты здесь забыло мурло мажористое.

— Уверен, что тебе туда надо? — все-таки распахивает мудрые уста, после того как тормозит перед компанией гопников. С двумя из них общались по малолетке.

Я подрос и захотел жить лучше, а уровень Крота и Бойка так и растворился под синькой. Мне по большому счету похер, если их устраивает тусоваться на днище. Меня — нет. Путь наверх выгрызают, но видимо не у всех клыки прорезаются согласно возрасту.

— Не боись, не разденут, я тут свой среди своих, — отвечаю и кидаю оплату через приложение.

Мот все это время живет у меня, не к упырям же наркоманам ему было возвращаться, после выпуска из детдома.

Открываю своим ключом дверь и первое на что натыкаюсь, это пушистый розовый коврик у порога. На вешалке женские шмотки, куртка всех цветов радуги, белая джинсовка. Спускаю глаза на обувную полку и аккуратно расставленные на ней балетки. В квартире светло и уютно. Свежие обои и запах весны, легкий и не приторно цветочный.

Пиздюк мелкий девушку завел и мне не сказал, что с кем-то живет.

— Мат. вей, — сначала звенит мелодичный голосок, а потом его обладательница выскакивает из кухни. Рассматривает меня и отступает назад, — Ты не Матвей, — тянет слегка шокировано. Цепляюсь глазами за две косички на острых плечах.

— Очевидно нет. А ты? — выжидающе смотрю на солнечно рыжую девушку. Через дверной проем просвечивают солнечные лучи и у матрешки с порозовевшими от смущения щеками над головой нимб сияет. Немного на подростка смахивает если бы не серьезные, сканирующие меня сверху-вниз, серые глаза.

— Оля. Ты Тимур, — подытоживает, но не перестает тестировать каждый мой жест, а точнее стоит ли меня опасаться. Бросаю на пол дорожную сумку, как можно спокойней. Также неспешно расправляюсь с ветровкой и вешаю ее на крючок. Только потом отвечаю.

— Да, — Перевожу взгляд ниже короткой футболки, прицельно вглядываюсь в живот, что на фоне ее худой фигурки заметно выделяется. Хмыкаю, систематизировав мысли в один напрашивающийся вывод — она беременна.

— Уже почти пять месяцев, — подхватывает и озвучивает то, что я не успел произнести, причем делает это с такой гордостью, словно залетела от самого что есть лучшего. Что и не удивляет. Мот он такой, — Проходи, чего стоишь, — подцепив теплой ладошкой, тянет меня за руку вглубь квартиры, — Ничего что я тут хозяйничаю?

Сбрасываю щит недоверия и улыбаюсь открыто, когда оборачивается. Ей иначе нельзя.

— Оль. прекрати, я рад, что за Мотом есть кому приглядывать.

Расслабляется это видно по тому, как ее ладошка мягче становится.

— О! Это точно. Ляля, ты можешь называть меня Лялей. Другим нельзя, а тебе и Матвею можно. Я так рада встретиться, Матвей столько про тебя рассказывал, что я тебя уже люблю, как брата само собой, но я о нем всегда мечтала. Голодный наверное, я как знала такую вкуснятину приготовила …

Глупо рассуждать о привязанности с первого взгляда, но это она. Чувствую, что Оля особенная, галимая ересь про ауру заикаться, но они с Матвеем похожи. Те же эмоции перешибают, когда рядом с ним. Признаю матрешку внутренне младшей сестренкой. Не знаю, через какой портал, но просачивается.

— Ляль, Мота дождусь, не суетись, — говорю со всей мягкостью на какую способны связки.

— Хорошо. Прости, я когда нервничаю всегда много болтаю. Ой! Ой-Ой!

Олька потешно ойкает и хватается за живот. Я непроизвольно дергаюсь и переживаю, что напугал или там перенервничала, знания о детопроизводстве на нуле. Скорую вызывать или что еще делать.

— Что? С ребенком что-то? — тревожусь

— Да. Он шевелится, потрогай. Это в первый раз, — взвизгивает и радостно смеясь, подхватывает зубами нижнюю губу.

Ничего, конечно, не ощущаю, но само действие, что позволяют прикоснуться к святыне и так искренне радуются, наводит смуту. Изумление захватывает с головой и мгновенно шпарит горячим потоком в грудь, растекается медленно.

Сравнимо с тем, что тебя выбросило из холодной реки на прогретый солнцем берег. Приятно и необъяснимо трогательно, быть приобщенным к важному процессу. Нет логического осмысления ситуации, действую интуитивно и в определенной мере сожалею что ли, что это не мое. Сердце с дыхательным оборудованием берет синхронный разгон и толкается в глотку.

— Успел? — торопит, когда я застываю, распластав ладонь на ее животе.

— Нет, — по огорчению, озарившем личико, понимаю — надо было соврать.

— Жаль, но не переживай… Я дождусь, когда малыш еще шевельнется и тебя позову, договорились, — доверительно и якобы уберегая меня от расстройства, кивает и гладит по щеке.

Обязательно у Матвея спрошу, где он нашел такую, не пропитанную фальшью, которой не жалко делиться божественным свечением с практически незнакомым человеком.

Посиделки с братишкой и его подругой в самом разгаре.

Желание — забрать Матвея самоуничтожается. Он не один. У него теперь семья. Весь обед, что скрывать, с завистью наблюдаю за ними. Ляля его принимает и понимает. Все время касается, смотрит и подключает меня к беседе, чтоб не чувствовал себя обделенным.

Мот возмужал и, совершенно точно, понимает значение слова ответственность. Здесь и сейчас я в нем уверен. Правильно определил, что надо создавать, а не рушить.

Оле двадцать. Братишке двадцать один. Оба работают и учатся. Хотя, я ежемесячно спонсорскую помощь высылаю, могут спокойно чилить и отрываться. Жить для себя. Согласен. Не в этом кайф.

Просто интересно, он ей все рассказал, что с нами было? Если да, то как она пережила новость о том что мы убили человека. Сложно прировнять к человеческой расе того, кто измывался годами, но совершенного преступления это не отменяет. Как и доли раскаяния, посещающей изредка. У нас не было выбора, либо мы, либо он. Срок, как несовершеннолетним, не грозил тогда, спустя почти девять лет и подавно.

Это первый и самый весомый эпизод в моем личном деле, потом еще двадцать прибавилось, но хулиганство и воровство — сущая хуйня. Почему на зоне не отметился, самому не ясно. Дела чудесным образом заминались и исчезали. Я, после третьего привода, нарочно проверил, вскрыв витрину ювелирки, и не заглушив сигнализацию. Повязали, а как же, на утро отпустили. В чем прикол?

Ладно, всю мелочь можно списать на банальное «пожалели». Но убийство…

Я всегда за правду и за свои проступки способен ответить, как и взять всю вину за содеянное и оставить Мота за пределами чернухи. И сейчас не имею никакого морального права гадить пространство, ни к месту оживив один из скелетов.

— Совсем ничего не ешь. Не вкусно? — Ляля с упреком поглядывает на нетронутую еду на моей тарелке. Улыбаюсь ей и стыжусь признаться, что пожрал в самолете. Толкать через силу меня никто не заставит, даже глазки с мольбой «хотя бы попробуй».

— У тебя не бывает не вкусно, — приходит на подмогу Матвей. Он знает про все загоны с едой и о неприязни к отдельным блюдам.

— Бабушкины рецепты, — деловито заключает матрешка и сводит повисшую паузу на незатейливую болтовню. В глаза бросается, как они считывают друг друга с полуслова. Он кладет руку ей на живот. Она склоняет голову ему на плечо. У меня так никогда не было. Ни с кем.

Но и я не обладаю той легкостью подпускать к себе ближе, чем поебаться. Возможно, поэтому и упускаю что-то важное, но боюсь многим не понравится, узнай они меня лучше.

— Спасибо, Ляль, — выдвигаю стул и ухожу на балкон.

Матвей присоединяется минут через пять. Прочесывает пальцами волосы и наклоняется через перила. Я упираюсь локтями в ограждение и гипнотизирую захламленную детскую площадку.

— Квартиру продам и добью пару лямов на приличный район, — говорю тихо.

— Давай, мы как раз по поводу ипотеки консультировались, пора своим жильем обзаводится, — просвещает вполне серьезно. Размещаюсь вполоборота и поясняю то, что до него не дошло.

— Хуетеки, Мот. Новую хату на вас запишу и мне, как обычно, посрать на твое мнение. Я уже все решил и сам выберу. Где мне понравится, там и будете жить.

— Блядь, ты че такой. Могу в коем разе мужиком себя почувствовать? — кипятится, прям как большой. Треплю его макушку, за что получаю тычок в плечо.

— Окей, мужик, тогда ремонт сам оплатишь, но тачку Ляльке куплю я.

Мот криво усмехается, тяжело вздыхает, но не упирается рогом. Бунт ни к чему не приведет, и переубедить меня нереально. Хочу, значит так и сделаю.

— Она водить не умеет, — вкидывает невесомый довод.

— Вот. С тебя еще и права, — спасаю его эго через иронию.

Долго молчим, а потом он спрашивает.

— Ты часто вспоминаешь? — вопрос звучит риторически. Мота это тоже гнетет.

— Нет. И ты не вспоминай, ни к чему, Мот. Ляле своей не рассказывай, не марай ее, — вру и подбиваю сделать так же. По застывшему на горизонте взгляду, можно с точностью сказать, что нас обоих уносит в проклятый день. День, когда Матвею исполнилось двенадцать лет.

— Держи. С днем рождения, — протягиваю пластиковую коробку с тортом. Со свечками обломал охранник в супермаркете. Отхепибездить Мота как хотел не получилось, но он вполне доволен. Спрыгивает с двухъярусной кровати и выхватывает подарок.

— Ты его украл?

— Неа, на сдачу дали, когда сигареты тырил, — нагло посмеиваюсь, замечая его удрученную рожицу. — Учти, ломать и есть придется руками по очереди, Жаба с Джаброилом на кухне, все никак не нажрутся, — намекаю на то, что за приборами не варик тащиться.

Становлюсь на стреме у приоткрытой двери. Матвей раскурочивает пластиковую упаковку. Жду, пока он поест, потом выпинываю, помыть руки.

Сам прячу остатки в тумбочку и закрываю на ключ, чтоб другие не нашли и не настучали.

Вообще, помимо нас, под опекой еще пятеро, и каждый сам с за себя. Есть любимчики, есть те, кого не замечают и такие отщепенцы, как я.

Быть жополизом, чувство собственного достоинства не позволяет. Что сделают в наказание: потушат пару — тройку бычков на груди, но, скорее, Джаброил сдохнет от рака легких, чем услышит, как я прошу прощения, или скулю от боли. Его, сука, аж выворачивает от ненависти, что, блядь, молчу. Смотрю прямо в его пучеглазую рожу и не морщусь

Мне на их запреты поебать. Они нас за людей не считают. Мы — ежемесячный доход. Это говорится открытым текстом.

Мот долго возится в ванной, иду проследить. Если спалят, пизды огребем совместно, мне не приквыкать к экзекуциям, а у братишки натура тонкая.

Буквально шаг не дохожу до нужной двери, как меня дергают за шкиряк и со всей дури кидают на пол. Приемный папаша, даже не глянув, перешагивает, распахивает ванну и по разводам в раковине, как прожженный мент, лепит в жирной башке подозрения.

Засадив тяжелым ботинком мощный пинок мне под ребра, что я выдохнуть пару минут не в состоянии, направляется в нашу спальню. По грохоту ломаемой тумбы понимаю, что нам кобзда.

— Молчи, сука, — рявкаю на оторопевшего Мота. Поднимаюсь, превзнемогая адскую боль в солнечном сплетении, и прикрываю его собой, — Это я принес. Хули ты мне сделаешь, мразь пузатая, — выкрикиваю сразу, как только Джаброил появляется в проеме.

— Сученыш, я тебя воспитаю, как следует. Не хочешь жить по нашим правилам, будешь жить по собачьим, — сипит прокуренным басом.

— Попробуй, чет до этого нихуя не вышло, — стебу его и злю, чтоб на Мота не переключился. Мот, как назло, рыпается сбоку, отвлекаюсь и получаю удар в затылок. Прицельно точный и вырубающий.

Возвращается сознание медленно. Тусклая лампочка под потолком. Облезлые стены убитого сарая. А затем цепь на шее с замком. Где-то тут полноценно возвращаю ясность. Основательно вдупляю хитровыебанную схему воспитания.

Предо мной в собачьей миске вода, и рядом в другой лежат три сырника. Усаживаюсь поудобней, прислонившись к шершавой стене, из щелей, которой сквозит октябрьским холодом и сыростью. Набираю мелкие щепки, строю из них шалаш. Ломаю и начинаю заново.

Джаброил заявляется утром. Уснуть в неудобном положении так и не удалось. Знобит, и тело страшно ломит. Где-то под ребрами сильно и неприятно колет.

Безразлично слежу, как он молча меняет нетронутую воду и кладет свежие сырники. То же происходит на следующий день. Жажда мучит больше, чем голод, но я никогда не позволю себе лакать как животное. Он приходит в обед, застает в той же позе. Достает табельное оружие и метит прямо мне в лоб

— Жри, мразеныш, или пристрелю, — цедит с угрозой.

Догадываюсь, на чем его переклинит.

— Нет, — ваяю на лице самую ехидную улыбочку. Скрежет зубов, а затем…

Выстрел незамедлительно срезает верхние волоски на голове. Я не шевелюсь. Еще один задевает острым жжение мочку уха. Шикаю непроизвольно, но остаюсь на месте. По налитым кровью глазам осознаю, что третий будет фатальным. И ему это сойдет с рук. Сбежал, пропал, хуй, кто кинется меня искать. Одно радует — что пал смертью храбрых, и позорному ублюдку, вряд ли, доставит удовлетворение.

— Я на голову выше, — рублю четко в озверевшую рожу.

Матвей врывается, когда щелкает курок. Ни черта не вижу из-за туши Джаброила, но он всхрапывает и валится на землю. Нож, по самую рукоть загнанный под лопатки, не оставляет никаких сомнений. Мот вытаскивает из кармана ключ и кидает. Ловлю и, открыв замок, срываю цепь, раскромсавшую кожу на шее.

— Вышел, блядь, — ору Моту. Он в одеревенении пялится на свои руки, постепенно наполняясь ужасом, и понимая, что убил человека. Ему нельзя. Он не должен. Я сильнее — его это сломает. Вот, что стучит в мозгах. — Выходи и жди.

— Он живой? — переспрашивает трясущимся голосом.

— Живой-живой. Дышит, — вру на голубом глазу. Мот, нервно перетряхнувшись в знак согласия, выходит. Я проверяю пульс. Биения нет. Вытаскиваю нож и переворачиваю тело. Следующий удар уже от моей руки приходится в сердце. Вот, так правильно. Теперь Матвей не виноват. Эта смерть на мне.

Тогда казалось, что из дерьма не выкарабкаться. В данный момент стало частью истории. Просто забыть и жить дальше.

— Вы расписались? — перевожу тему, надеясь вытряхнуть тошнотные фрагменты из черепной коробки.

— Еще месяц назад. Знал бы, что ты приедешь, дождался.

— А что нам мешает отметить? Вези Ляльку за платьем, а я к риелтору смотаюсь. Деньги есть? — интересуюсь, как бы между прочим.

— Отвали, — на задорном смешке отпечатывает Мот.

Поездка по загруженным магистралям без кондиционера в дребезжащей «Хонде», которая и четыре года назад разваливалась, а с легкой руки Матвея превратилась в конкретный хлам — оказываются сущим испытанием для, изнеженной европейским комфортом, нервной системы.

Хоть сейчас эту рухлядь на металл сдай — много не выручишь. Кое — как доезжаю до автосалона, в надежде, что из — под капота не полыхнет синим пламенем. Как можно умудриться так тачку запустить? Я уже молчу что в салоне бардак. Бутылки, ноты и Лялькины шмотки всех сезонов.

Оформляю на Мота серую «Камри» и, пока готовят страховку и все документы, иду в ближайший супермаркет, купить воды. Жара стоит апокалипсическая, асфальт плавится вместе с мозгами.

Смотрю на бутылки, окованный странными размышлениями по поводу ценовой политики бутылки за 60 и за 270. Полюбому набраны из одного крана. Схерали такая разница?

Чувствую, как в спину мне тычется что-то мягкое. Пару раз смаргиваю и поворачиваю голову, натыкаюсь взглядом на барышню, упирающуюся мне в лопатки своими буферами...

— Не подскажешь, — сисястая хлопает глазками, даже не думая отстраняться, не смотря на то, что места вокруг дохрена и больше. — В этих сливках много белка? — тыкает наманикюренным пальцем на полку выше и закусывает пухлую нижнюю губу.

— В душе не. кхм...Представляю, — откровенно обвожу вот эту взглядом, не испытывая ничего, кроме пресного привкуса на языке. — Могу подсказать точно, где есть много белка, — недвусмысленно хамлю и намекаю на сперму, что не вызывает у сисястой ни грамма смущения. Мой прокол совершенно точно расценивают, как приглашение, опуская взор на ширинку.

Скорее всего, отличная шлюха, и качественный секс гарантирован, но по какой-то причине тупое совокупление уже не вставляет. Приелось, наверно, и стало всего лишь способом снять напряжение. А сегодня я максимально расслаблен. Снимаю баллон со сливками, до которого она не может дотянуться, и сую в руки.

«Ты пролетаешь», — все, что успеваю подумать, натыкаясь поверх ее головы на девушку с темными волосами, убранными в высокий хвост, в коротком хлопковом платьице.

Эффект неожиданности срабатывает лучше всяких похвал, я одурманен этой ходячей красотой. Когда встречаемся глазами, немного охуеваю от того, насколько они у нее насыщено-синие. Цвет такой, что создатели линз позавидуют. Молодая свежая. Губы восхитительно малинового оттенка. Высокая и стройная. Особенно поражает ее узкая талия. Такое впечатление, что ладонями обхватишь, и они сойдутся, при этом грудь и задница прям эффектно выделяются. Ноги не просто длинные, они бесконечные.

Охуенная девочка. Никак, моя ожившая фантазия из снов воплотилась в реальность. Брюнетка, причем, натуральная. Блондинок я неким внутренним отбором не перевариваю с их смазливостью.

А эта сочная и породистая. Двести из ста моих предпочтений.

Красавица пристально вглядывается в полку с детским питанием, пока я ее досконально взглядом облизываю.

Ей лет двадцать, не больше.

Или?

Да, или нет.

Навернувшиеся домыслы, подстегивают — разузнать о ней все. Чем занимается. Есть ли у нее парень. И самое необычное — это ощущение, что уже видел ее. Хорошая память на лица, но такую я бы точно запомнил. И, скорее всего, попробовал бы.

Что-то в ней есть интригующе — притягательное. Ее плюсовая благородность тянет магнитом все мои порочные минусы.

Как на привязи, следую за тонким ароматом духов. Опережаю на кассе грузную тетю и становлюсь за спиной.

Подхватываю из атмосферы не типичную для меня стезю — позаигрывать. Как-то так. Как облаком, окутывает сентиментальной придурью.

Шоколадная россыпь родинок на сливочной коже. Пожираю визуально пломбирную благодать, что перед самым носом вертится. Очень близко, но не притронуться.

Дую ей на шейку и гоняю непокорный завиток, выбившийся из прически. Красивая смахивает его пальчиком.

Ну же, повернись.

Сжимает перед собой корзину крепче.

Да, ладно, чувствуешь же.

Снова ласкаю ее дыханием. Кожа покрывается крупными мурашками. Пиздец, каких усилий стоит, к ней языком не притронуться. Всего — то чуть голову опустить …

Кто ты милая? Я тебя себе хочу.

Касаюсь кончиком носа ее волос и миндальным запахом рецепторы радую. Пищат, сука, как дети, хапанув сладости. Благо, толкучка сзади и узкий проход между кассами, позволяют без палева проворачивать вольности.

Но все прекрасное заканчивается. Подходит ее очередь. Красавица ставит корзину на ленту. Роняю на глаза темные очки до того, как она оборачивается. Ставлю бутылку воды совсем рядом и «не нарочно» задеваю ее кисть. Из губ девушки слетает затяжной выдох. Естественно, списываю ее волнение на свой счет.

— Карта, или наличные? — звучит уставший голос кассирши.

— Карта. а подождите. здесь другая сумма, по ценникам было 970, а вы насчитали больше тысячи, — даже от голоса ее вставило. Приглушенный, но звучит с вызовом. С тем же, что и во взгляде. Автоматически проецирую, как он хриплыми нотками разбавляется, ни после сна, разумеется.

Девчонка мельтешит глазами по табло и тормозит с оплатой.

— Ценники старые, поменять не успели, — монотонно, как заезженная пластинка поясняет кассирша.

— Делайте отмену я… — запинается, потому что я прикладываю свою карту и оплачиваю. На что следует гневный выпад, вместо «спасибо».

— Вы зачем это сделали. Я что нищая, — красотка фыркает в мою сторону, и не забрав покупку, с гордой осанкой идет к выходу.

Охренеть! Какая важная фифа.

По быстрому рассчитываюсь за воду и сгребаю ее пакет. Догоняю, когда она уже спускается с крылечка.

— Пакет возьми, — командую немного грубовато. Она окатывает с ног до головы возмущенным осмотром, едва — едва не с пренебрежением.

— Спасибо, не надо, — отшивает ледяная королева.

Так откровенно меня еще никто не принижал. Благодарить ее, видимо, не научили. Вот и делай добро после этого.

Ловлю за руку и нахально заставляю взять. Сам не соображаю, каким макаром оказываюсь совсем рядом с ее губами.

Срываю взбудораженный вздох вместе с поцелуем. Только ее кулачки, у меня на груди, дистанцию между телами сохраняют.

Это, можно сказать, самый целомудренный засос в моей жизни. Но, по количеству химикатов, самый перенасыщенный. Аномально воздействуя, буквально, спаивает с ее мягкостью на пару секунд. Которые, сука, все тикают, вместо того, чтоб замереть. Молния шарахает по позвоночнику, а вслед за ней дрожь пролетает.

Отрываюсь резко, пока еще руки под контролем могу сдерживать. Не такой уж я и маргинал, девушку в общественном месте порочить.

— В расчете, — произношу, а сам под впечатлением. Если в остальном окажется на том же поднебесном уровне, с собой заберу в Лондон. Хочу, и этого достаточно. — Как зовут, Красивая, — выговариваю дерзко и с нажимом. Не факт, что ответит, но раскрасневшиеся щеки вселяют надежду.

— Карина. Карина Мятеж, — высокомерно вздергивает носик, а я плодотворно проебываю челюсть.

У этой семейки что, долбанный GPS на меня настроен, или у меня на них… Истинная дочь своей матери.

Гребаное же ты дитя Ады, если не сказать «сатаны».

Руки чешутся устроить светопредставление. На языке вертятся фразочки, от которых эти ушки свернутся. Ебаный стыд, как охота оторваться на девчонке за уязвленное самолюбие.

На ней? Нет. Да и на виновнице не стоит. Забыл, то и значит — вычеркнул. Нахуй. Я не тряпка, чтоб скандалом унизиться.

Отшатываюсь и, оставив Каринку в полном недоумении, ухожу прочь. Дважды в эту трясину я точно не влипну. Нахер такие приключения. Но, надо признать, что Ада и вполовину настолько взрывных ощущений не вызывала.

Отойдя подальше, даю выход эмоциям, выругавшись, на чем свет стоит. Сворачиваю пинком мусорный бак. Что за наваждение с этой змеиной породой? С хуя ли меня на них так клинит?

Осознавать, что оплошал — неприятно. Хочется башку себе свернуть, но вместо этого всматриваюсь в пустое крылечко супермаркета.

Холодная струя из кондера в автосалоне бьет аккурат в загривок и значительно снижает градус закипания. Остываю и только потом возвращаюсь к консультанту. Забираю ключи, перегружаю вещи в багажник новой тачки. Старую бросаю там же, на парковке.

До вечера еще несколько часов. Бронирую столик в ресторане на Патриках с хорошей кухней. И думаю, что ребят не нужно стеснять своим присутствием. В однушке и двоим не особо есть где развернуться. Присматриваю недорогой мотель и, спустя минут тридцать, заселяюсь. Я много не требую: душ, чистая постель. Вот и все, в принципе.

Наряжаюсь с пижонским шиком в костюмчик и белую рубашку. Около восьми списываемся с Мотом, и я выезжаю.

Ресторан с видом на пруды, самое оно для свадебной тематики. Вычурно белый фасад, экзотическая растительность в вазонах, столики внутри и снаружи. Едва глушу мотор, по соседству останавливается черный майбах.

Одновременно выходим из машины, и у меня каждая мышца сжимается от, подлетевшей до критичного деления, злости.

Надо было ЕМУ именно в этот ресторан заявиться.

Нас фоном окружают люди. Скопище манекенов, а в центре битва взглядов. Узнает, по тому, какая напряженная маска виснет на лице.

Да, блядь, очевидно, какая-то злая шутка, иметь богатого отца и прозябать, как конченое ничтожество.

Горечь во рту копится, пока смотрю на благородного Германа Эмильевича с манерами аристократа. И помню, то равнодушие, с которым провожал у дверей детского дома прямо в руки чете приемных родителей. Тогда я не знал, кто он. Уже сев в машину, Джаброил тыкнул пальцем в стекло и прояснил, что папаша лично подписал отказную в их пользу.

Ненавижу его за это, даже не за то, что бросил как щенка или ненужную вещь. А за то, что подписал приговор — четыре с половиной года провести в преисподней.

Намерено игнорирую. Он никто и ничто. Стоцкого для меня не существует, не заслужил. Ни ненависти, ни каких других эмоций. Я сам крепко стою на ногах. Просто, блядь, пустое место. Вспоминаю. Закрепляю и держу это в себе, чтоб не сорваться и по харе не съездить, за все хорошее, чего не было.

Обхожу и слышу спиной знакомую интонацию. Через воспалившиеся фибры ее пропускаю. Ей меня назначали единственным.

Хладнокровие расшибает реактивной яростью.

С разлету.

В одну секунду тьма расползается.

Ядовитая и черная гарь видимость застилает. Грудную клетку штурмуют полчища злобных тварей, что не дают безучастно стоять, или идти. Тот, кто с барского плеча выделил энное количество сперматозоидов, умудряется при встрече каждый раз накидывать лассо и затягивать удавку. Что-то демоническое распирает изнутри.

Я вижу Аду. Ведьму, что выжгла в груди огромную пропасть размером с Марианскую впадину. Она растягивает губы в своей фирменной блядской улыбке, которая предназначена не мне, Герману. Противное дребезжание в районе кадыка вызывает желание рычать, но я держусь, кремень..

Сцепляю зубы. Зажмуриваюсь. Пиздец! Жилы рвет нахрен!

Хочешь любить — окей, люби, люби меня как маму

Хочешь потрогать — трогай, ай, увы я голограмма

Давай, иди, ищи в душе моей сокровища

Но все, кто был там, гибли от зубов чудовища

Никто ещё не спасся от моих страхов полночных

Какая сила тока в моих скважинах замочных?

Давай договоримся: будь со мной аккуратней

Я так тебе откроюсь, распорю все швы — смотри:

Каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри

Ты просто будь стерилен, когда погружаешься

Давай посмотрим вместе, как ты облажаешься и я останусь….

АИГЕЛ (Чудовище)

Я вдруг понимаю, каким призрачно — несущественным становится окружение, если за твоей спиной два триггера. Ты вслушиваешься в их разговор. Боковым зрением отслеживаешь все, до единого, мармеладные жесты касаемо друг друга.

Они пара уродливых сущностей, что планомерно выедают дыры в заанстезированых участках сознания.

Разлагаюсь под кислотой. Ее собственное тело синтезирует, как защитную реакцию, чтобы не чувствовать, но горит эта смесь адски.

Не хочу портить вечер Матвею, не хочу предавать себя и обращать внимание. Но сепарировать и отключиться от происходящего за столиком сбоку — не получается.

Зациклен. Одержим и маниакально неравнодушен.

Дочурка теперь фору даст на тысячу очков вперед. Ада, на фоне Карины, выглядит изрядно потасканной. Наигранно и фальшиво смеется над всем, что скажет Герман.

Меня блядь просто тошнит, от себя в том числе, потому как со мной она вела себя точно так же. Я, как и он, принимал ложь за чистую монету.

Нахуя спрашивается. Потому что хотела молодого мяса?

Сейчас предельно ясно, что никаких отношений она строить не собиралась. Связь оборвалась ровно в тот момент, как взлетел самолет. Только я еще год пытался до нее дозвониться. Банальный самовлюбленный идиот.

Тараканы в башке нихуево приплясывают, пока я пытаюсь разобраться, каким таким течением их свело вместе. Ада в своем роде конечно профессионалка и из элитных шалав, но до высот Стоцкого ей далеко.

Хера он не завел себе молодую модельку? Любовь? Да, в пизду, не смешите. Они оба это слово ни разу вслух не произнесли.

Вот у Мота с Лялькой любовь. А это… откровенная пошлость.

Не отрываю взгляда и словно зависаю в слоумо. С ядовитым мазохизмом, что течет по венам ядреней самого забористого транквилизатора, а после нахлобучивает побочкой в виде галлюцинаций. Поверить не могу в то, что вижу

Слежу, как Герман встает из-за стола и преклоняет колено возле юбки своей дамы. Достает из кармана бархатную коробку. Раскрывает, поблескивая обручальным камнем уже под аплодисменты.

Чисто физически ощущаю, что зрачки начинают пульсировать и сужаться в одну точку, как у пумы перед броском, чтобы прекратить этот цирк, которым потчуют замерших от восторга людей.

Мое эго трактует выходку с кольцом за его превосходство. Герман и тут меня уделал. Встряхиваюсь. Обтекаю от той еботни, что в голову лезет.

Ладони рефлекторно сжимают вилку, которую я с удовольствием воткнул бы в спину папаше. Аурой исходящей от моего напряженного тела, можно половину зала выкосить. Я есть чистый гнев, бурлящая злость и ярость.

— Ада, моя любовь для тебя не секрет. Шесть лет ты ждешь меня… терпишь ту боль, что я причиняю расставаниями и… — прерывается набирая воздуха и с выдохом выхлестывает фразу, — Пора положить им конец. Давай вместе и навсегда… Ты выйдешь за меня? — не забывая расставлять акценты в нужных местах, этот говнопринц делает предложение самым, сука, романтичным образом. Ада едва слюной не захлебывается.

Выставляет ладонь, манерно выдвигая средний палец.

— Да, Герман, я так этого ждала. Да, Я согласна! — насильно выжатые слезы. Приторная улыбка не освещает ее лицо. Один в один как тогда, прощаясь со мной.

Вот тут, перегорев, ловлю флегматичный настрой, апатию и злорадство. Дай, бог чтоб папаша до последнего не понял, что за скользкая тварь ему в жены досталась. Вот оно — возмездие. Да и к черту их.

Откидываюсь на спинку стула и, наконец, вникаю в щебетание матрешки.

— Тимур, я хочу… хм. эм. хочу, чтобы ты стал крестным нашего малыша, — выпаливает Оля, набравшись смелости и подцепив мой интерес.

— Я не крещеный, Ляль, но …это наверно большая честь и. я согласен. Неофициально, зато обязательно, нести это звание. Как там полагается… научишь же, — разгулявшись по пафосу, зажимаю Олю в объятиях и прижимаюсь губами к ее волосам. Она трогательно всхлипывает и по примеру всех беременяшек в сотый раз выскакивает в дамскую комнату.

Это мне пояснили. Плод на что-то там давит. Инфа совершено не к чему, но Ляля и правда — трещит, не умолкая, разволновавшись после танца. Как — то я на нее странно влияю, не боится, скорее хочет рассказать все, что пропустил за время отсутствия и заполнить пробелы.

Мот срывается следом. Юный отец везде сторожит свое потомство и женщину. Радует, конечно, что у них так, по — нормальному, как и должно быть.

Подзываю официанта и заказываю для Ады бокал самого дешевого вина, еще прошу, чтоб его водой разбавили и предали от кого. Плачу за шалость больше, чем стоит самый дорогой напиток. Дожидаюсь, когда она удостоит меня взглядом и расползаюсь в хищной улыбке.

Они шесть лет вместе, не сложная арифметика складывает в уме — Ада изменяла Герману со мной. Только этот вывод мало утешает, скорее с мерзостью все учиненное ей пиздоблядство воспринимаю.

Посвящать жениха в подробности интимной связи или нет — зависит от настроения. А оно, что не удивительно в тревоге, на физиономии бывшей любовницы, выхватывает страх и становится лучше. Мне, в откровенный кайф, держать ее на крючке и заставлять балансировать между «подойду» или «сохраню наш секрет»

Встаю, подворачиваю рукава на рубашке. Выкруживаю четкую траекторию рядом с их столом. Беседа замолкает и два остро колющих взгляда устремляются мне в спину. Якобы невзначай, цепляю официантку комплиментом по поводу блюд. Время тяну.

В черепе долбит и долбит — подсесть и поздравить дорогую "семейку" с важным событием.

Ада же теперь моя мачеха, в целом, ничем не лучше отца. И я хуй пойми какая фигура в этом треугольнике, но в том что стану острым углом — могут не сомневаться.

Сам же понимаю, что копошиться в одном с ними террариуме западло. Воздухом одним дышать, топтать один и тот же паркет, беру глобальней — жить на одной планете и то, стрёмно.

Делаю шаг в их сторону. Аду по струнке вытягивает. Аж звенит от напряжения, сгруппировавшись под тесным алым платьем. Резко разворачиваюсь и ухожу проветриться.

Воздух на улице парит предгрозовым озоном. Вдыхаю, потом закуриваю. Вредная привычка, раньше, когда хотелось жрать накуривались до тошноты. Мот так и не пристрастился, а я сосу по полторы пачки в день, хотя потребности глушить голод, уже давно нет.

Пробегаюсь в телефоне по соц сетям выискивая Карину Мятеж. Аде можно нервы потрепать и таким способом — порезвившись с ее любимой доченькой. Встреча с Каринкой — знак свыше. Воспользуюсь лженевинностью и замкну круг, вот такой своеобразной местью.

— Угостишь сигаретой. Или как в старые времена выкурим одну на двоих, — Ада вырисовывается, как черт из табакерки.

— На троих хотела сказать. Что тебе надо?

— Мальчик обижен. Как жаль, но не скрою, что мне лестно, — забирает сигарету из моих пальцев и затягивается, оставляя на фильтре ярко-красный отпечаток. Выпустив струю, возвращает. Верчу между пальцами, стряхиваю пепел с мелкими искрами, — Мужского внимания много не бывает, — продолжает рассуждать.

Всматриваюсь в ее лицо в парадной штукатурке. И не вижу не одной красивой черты. Получается так — ведьма понятия не имеет, с кем спала. Герман молчит о сыне — она о любовнике. Все отлично, с этого и надо начинать счастливую семейную жизнь.

— Чего добиваешься? Драки? Этому не бывать. Ты дешевка, а значит, не стоишь даже разговора. Пошла на хуй Ада, со всем к тебе неуважением, — блеск в ее глазах, высвечивает негодование от моего хамства. А что она хотела? Полюбоваться на спарринг двух безумно влюбленных. Это увольте. Я пас.

— Как и предполагалось, Герман лучше тебя во всем, — загибая пальцы, эта сука начинает перечислять. Давит на болевую точку, активируя снос самообладания в щепки. Я эту тварь вполне способен придушить в таком состоянии, — Он богат, обходителен …Да и в сексе тебя превзошел. ты игрушка Тимур, красивая но, как выяснилось бесполезная. Запомни, на будущее и не верь всему, что говорят женщины. Мы иногда любим из жалости утешать малышей, — снисходительно кивает.

— Не боишься. Я ведь могу жениху все рассказать.

— Ой, не смеши. Твое слово, против моего. Удачи, Тим.

Слово, значит, недостаточно. Окей.

Сбрасываю окурок в урну и иду за ней. Стук ее каблуков разбивается по плитке. Привлекательная и упругая задница раскачивается перед глазами, но не вызывает ни какого желания, кроме как… сплюнуть… отвернуться.

Ада ныряет в уборную проследив, следую ли я за ней.

Подняла глаза. взмахнула ресницами.

Выборочно анализирую ее действия. Она мне больше не интересна. Честно, переживал, что увижу и по — новой перекрутит теми же эмоциями. Ничего криминального — безразличие. Физически в теле, а по нему неприязнь, как тонкий слой стекловаты. Раздражает, царапает верхний эпителий, но не более. Не трогает глубже. Реагирую на ужимки ровно.

— Так и знала, что ты не устоишь. Хочешь, доказать свои способности и убедить меня, — распаляется и определенно затевает игру, но у меня свои правила.

Ее пошлый и липкий взгляд. Четыре года назад меня в секунду накрыло бы. А сейчас… обратная реакция. Брезгливость и неприязнь. Время и вправду лечит.

Ада изгибается, упирается ладонями по бокам от раковины. Оттопырившийся край платья позволяет разглядеть соски. Отталкивающее и бесстыжее зрелище. Вспоминаю жгучие минуты секса с ней и коробит.

— Иди ко мне, котик, — произносит одними губами через отражение в зеркале.

Приближаюсь и наматываю ее белокурые космы в кулак.

— Поцелуй меня, — приказной тон, движения бедрами. она трется об меня как течная сучка. Отстраняюсь и минимизирую наш контакт. Жестче нажимаю и размазываю ее тело по кафелю. Губы забитые искусственной гилауроновой кислотой отрываются шире, но Ада не издает ни звука.

— Ошибаешься, больше на меня твои уловки не действуют. Уверен, отцу будет очень приятно узнать, что мы поладили. Ты Ада просто дешевая блядь. Мне теперь нравятся подороже и не такие изношенные. Приведи себя в порядок, тушь размазалась, — отбрасываю с мразотным привкусом желчи во рту. Ада стекает вниз, подбирая порвавшийся браслет.

Я не спеша отмываю руки под краном.

— С чего ты взял, что Герман твой отец, — бормочет и кажется, это беспокоит ее куда больше, чем все остальное.

— Приснилось, всегда о таком мечтал, — отсекаю кратко, не желая растягивать разговор.

Я все для себя выяснил, останусь вне ублюдской арены паршивых клоунов.

Распахиваю дверь и натыкаюсь на Стоцкого.

— Неудобно, блядь, без стука врываться. Где манеры Герман Эмильевич, — выпихиваю сарказм и оборачиваюсь к Аде. Она поправляет макияж, — Готова ко второму заезду? — спрашиваю с едкой насмешкой. Снова возвращаю внимание к Герману, хлопаю по плечу, — Отличная шлюха отец, поздравляю. Хочешь совет, загни ее раком, орет просто вышка, — нарочно всю фразу в тоне доверительного панибратства вещаю.

Лицо Германа корежит, как пластик под действием пламени. Кривится, гневается и пытается мне пощечину въебать. А вот это предел допустимого.

Самоконтроль?

Я никогда им не мог похвастаться, но Герману откуда знать, что я с детства не был тихим. Перехватываю запястье и резким движением заламываю назад. Сильным ударом подбиваю в колено и опрокидываю мордой в пол. У него даже вякнуть ни единого шанса.

Оседаю сверху и теперь уже своим коленом надавливаю в позвоночник. Чуть больше нажим и переломаю хрупкую кость. Школа жизни отучила испытывать жалость в такие моменты.

— Неприятно чувствовать себя беспомощным? Да? — мрачно ухмыляюсь, а затем вырисовываю «радужную» перспективу, — Если распускаешь свои поганые грабли, знай, что обязательно ответят. Я тебе, тварь, хребет проломлю и не поморщусь, затем оформлю опеку и сдам в самый задротный дом инвалидов, где ленивая сиделка раз в неделю будет судно под тобой убирать. Понял, мразь, и никакие бабки не спасут, как не отрицай, но я единственный наследник.

Эмоциями совсем не владею. Самого жуткой ненавистью нахлестывает по критерию "в макушку". В коридоре визг. Крики «охрана». Герман хрипит подо мной и не шевелится.

— Прекрати, Тим, хватит! — Мот цепляется за плечо и тянет меня.

— Отвали, — хриплю ему с одичавшей яростью. Я себя человеком не чувствую. Монстром и вершителем судеб. Властью полноценно упиваюсь.

Нравится ли? Да не особо. Маячки адекватного проебываются за горизонтом тьмы.

Ощущаю себя четырнадцатилетним, тупым и неуклюжим.

Я ведь, после убийства Джаброила, по глупости решил к отцу за помощью побежать. Матвея за собой потянул. Пробили в интернете адрес его офиса и поехали. Герман принял нас в огромном зале для совещаний, даже не удивился моему появлению. Выслушал молча и ушел, через полчаса заявились госслужащие из органов опеки и прямым ходом вернули в детский дом. Как бы я не хорохорился, но именно тогда основательно надломило, блядскими трещинами все нутро искромсало. Надежда сдохла. Не верить, не боятся и никогда не просить. Каждый пункт беспрекословно исполняю.

Утихомирить обуявшую агрессию получается только на третьем глубочайшем выдохе и толчке в спину.

Поднимаюсь. Не оборачиваюсь, чтобы не видеть перекошенную негодованием рожу. Ресторан гудит, словно растревоженный улей, но к нам ни один наблюдатель не приблизился. Похрен уже.

— Оля где? — обращаюсь к Матвею. Стыдом до паршивости тащит по всему организму, что матрешка могла эту занимательную постановку увидеть. Представляю, чтобы она обо мне подумала.

— У машины, у нее голова закружилась. — киваю в ответ. Отчего — то хочется в ее глазах остаться хорошим.

Отвожу их домой. Нажираюсь в каком — то баре до свинячего рыла. Стерелизую алкоголем внутренние метания и мозговой трешак, как простудную хворь. Помогает. Снимаю тощую дылду, в прикиде от "Диора", и ебу во все щели прямо в машине. В поплывшей башке калейдоскоп. Шлепки о костлявый зад девки, ее противные визги, но одно яркое во всем этом мраке. Каринкины синие глаза, мягкие губы и запах миндаля, что не дают еще глубже в зыбкий песок смрадной пустоты опуститься.

Выпихиваю из салона полуголую и измотанную телку. Бью по газам, еду, но в какой-то момент сознание перестает записывать события в долговременную память. Тупо вылетаю оффлайн из реала.

Прихожу в себя уже поздним утром. Лучи солнца беспощадно садят прямо в глаза. Очумело озираюсь. С какого — то черта стою недалеко от дома Ады. На переднем сиденье валяется ее браслет.

Что, за херню я вчера сотворил?

Копаться детальней в чертогах разума гребаная похмельная боль мешает. Во рту, будто кошки насрали. Возвращаюсь в отель, смываю перегар, переодеваюсь в чистую одежду.

Моту звоню, он не берет. Хорошо помню, что прощаясь, договорились на сегодня хаты объехать и присмотреть район и планировку. Не трачу время на завтрак. Надеюсь на то, что Лялька покормит.

Около подъезда два ментовских джипа с эмблемой следственного комитета, скорая и труповозка. Кто-то из жильцов насильственной смертью откинулся, иначе, к чему этот парад серых мундиров. В голове звенит, а в животе волнообразно и не рационально паника стягивает.

— Я здесь живу, — обрезаю, когда один из них закрывает проход.

— Номер квартиры, — интересуется безлико.

— Сто девятая.

К нам подходит еще один, по количеству звезда на погонах определяю, что этот капитан по званию.

— Тимур Александрович Северов?

— Да, он. А что? — отвечаю и возвращаю вопрос.

— Капитан, Сыровацкий, — представляется и машет корочками, — Вы задержаны по подозрению в убийстве Ады Савельевны Мятеж, прошу проехать с нами, — рапортует емко, а главное содержательно. И я никак не свяжу одно с другим. Ада. Убийство. Причем здесь я.

— Ты что-то попутал, капитан. Я такую не знаю, — разражено срываюсь, что конечно не прибавляет лайков к моей персоне. Хоть и грублю, но вот сейчас скребет за ребрами. Некое подобие вины веет по телу легкий дым.

— В отделе расскажешь, — изрекает сухо.

С немотой перевариваю совпадение. Кидаю взгляд на людей в белых халатах с носилками. Два тела под простынями. Екает непонятное поджирающее предчувствие. Служивый не дает очухаться и торопит. Взбрыкну — браслетами повяжут. Чем спокойней себя ведешь — тем меньше подозрений.

Забираю из машины документы и нечаянно задеваю локтем на сиденье побрякушку с мелкими камушками. Она вылетает на асфальт под ноги. Хочу поднять и забросить обратно, мент протягивает пакет для улик.

Сука! Хули, я его на ходу не выбросил.

Самое, блядь, веселое — не уверен, что ночью шею Аде не я свернул, или как там ее еще порешили. Этот факт выбивает из колеи.

— Для убийства нужен мотив. Лично у меня, его нет, — сажусь в кресло уже в кабинете следователя. Он не отрываясь от монитора и не переставая печатать, гасит полившейся информацией.

— Нда, а я думаю иначе. Судя по личному делу, парень ты вспыльчивый. Отомстить за смерть Матвея Хасанова и его жены, как там говорится у вас детдомовцев — дело чести. Мне и без улик все ясно, как белый день. Да и товарищ Кротов — он же Крот, утверждает, что видел, как ты подъезжал около часу ночи к своему дому, и как быстро выскочил. Увидев убитых, поспешил расправиться с заказчиком, — делает заключение, стреляет глазами и снова возвращается к экрану. У меня передоз и несварение слов, пялюсь на него, как в зависшую перед глазами картинку — мем. Губами шевелит. Что мелет блядь?!!! Мот. Он не мог умереть. Он дома..

— Гражданин Бойченко и Кротов задержаны. Чистосердечно признались, что действовали по наводке Ады Савельевны Мятеж, за что и будут наказаны по всей строгости закона. Как и вы — Тимур Александрович, убийство хоть и имеет вескую причину, но убийством быть не перестает. Один нюанс убить они хотели вас, но другу не повезло оказаться не там...бывает. Судьба у него такая, — с глухой монотонностью следак без суда выносит вердикт, — Ну так что? Чистосердечно? Либо начнем никому не нужный и утомляющий диалог?

Дальше просходящее напоминает бредовый видеоролик, снятый на мыльницу с плохим разрешением. Бесконечные допросы с пристрастием. Но толку отпираться. Свидетели из ресторана, мои пальчики на браслете, биоматериал на одежде, которую обнаружили в грязном белье в номере отеля. В кармане кружевные трусы Ады со следами спермы, моей разумеется.

Ни черта не помню. Мы с Адой трахались? Я видел, что Матвея убили?

Мысли рвут. В груди бахают снаряды ядерных взрывов. Участь Хиросимы настигает даже мельчайший кусок живой плоти. Выжигает до тла. Уничтожает. Я стремительно лечу ко дну бездны, в самую гущу крепко заваренной боли. Разве сможет это чувство когда-то стать терпимым? Нет.

Матвея больше нет. Оли больше нет. Этим осознанием пришибает по всем фронтам. Убивает. Насмерть.

Срываюсь не единожды в кровавом мордобое с ментами, с сокамерниками, так что в конце первых суток меня отселяют в одиночку как буйного.

Полным абсурдом становится появление адвоката, нанятого Стоцким. Меня куют в наручники и везут на место преступления, но туда мы не доезжаем.

Сворачиваем по направлению к частному аэропорту. Из окна равнодушно взираю на взлетную полосу и серебристый бизнес-джет с логотипом авиа компании на крыле.

Что Герман затеял, вообще, не колышет. Убиться — самое верное средство, чтоб не думать.

— Итак, вот новые документы. Живешь в Англии под этим именем и в Москве больше никогда не показываешься, иначе сдохнешь по — настоящему, как твой дружек. Благодарность, Герману Эмильевичу по электронке вышлешь и он тебе ничего не должен. Запомни, — адвокат в строгом костюме говорит спокойно, а меня подбешивает. Рыпаюсь сдирая кожу на запястьях о жесткий металл. Два амбала на передних сиденьях расчехляют стволы, — Выполняй условия по-хорошему. Иначе хлебанешь, у нас четкие инструкции и поверь, рука не дрогнет их исполнить, — повышает голос.

Не это успокаивает, а имя на первой странице паспорта.

Гребаный садист сделал меня Матвеем Хасановым. Присвоил мне все его данные. Шизанутый самоанализ и я меняю реальность, на ту где забрал жизнь. Я у Мота отнял его жизнь. Его судьбу. Он умер, значит, я тоже.