От любви до пепла (СИ)

Глава 28

Издаю насыщенный мнимой покорностью выдох. Преображаюсь, внутренне расслаиваясь, как, размноженный под копирку, рисунок.

Наблюдаю со стороны за своим собственным телом, состоящим в эту самую секунду из переплетений нервных волокон, заостренных на той чувствительности, что провоцируют во мне смелые ласки Северова.

Его губы вполне вольготно размещаются на моей шее. Нацеловывая и подключая язык. Со смелой дерзостью вылизывает кожу. По сантиметру запускает будоражащий вирус глубоко в систему моей осознанности. Опутывая с ног до головы сеткой искрящих проводов.

С уверенностью животного, помечающего свою, пойманную в погоне, самку, распаляет, убеждая в том, что это самый верный выбор. Ведь тело не лжет, и, в нашем случае, страсть — это единственная правда, которой можно довериться.

Руки освобождают меня от одежды. Избавляют элемент за элементом, попутно одевая в плотную, воспаленную жаром, ткань вожделения.

Она порочная и цветастая. Как, если бы наблюдать живую текстуру с температурой кипения через тепловизор.

Воображаю, как мы, слившись воедино, являем собой нереальный организм, источающий неоново — красный свет. Хмыкаю мысленно, сравнивая весь процесс с индийским праздником весны и ярких красок Холи, или, по — другому — Бенгальский новый год.

Вот только святого и радужного в нем нет ничего. Смена периода. Я все также меняю любовника ради определенной цели, перемещая Германа в прошлое и даже без малейшего сожаления — прощаюсь. Не было ничего хорошего, чтоб за это держаться и, уж тем более, беречь.

Зависнув в миллиметре над моими губами, Тимур совсем точно определяет, что во мне происходят резкие перемены. Да, я и не скрываю. Зачем. После того, что сделано, хуже не будет.

Распускаю на нем полотенце. Недвусмысленно разглядываю и очень даже восхищаюсь. Детородный орган — это единственное, что не тронуто чернилами. Бедра, голени и то, что пониже, конечно чертовски прокачано и, плюс ко всему, наглухо изрисовано. Для меня это слишком живописно.

Расположив ладони на его налитых грудных мышцах, веду выше до тех пор, пока не замыкаю кольцо на шее.

— Лови меня, — шепот негромкий, но бьет образовавшуюся тишину. Как звук, рассыпавшегося на ковре стекла. Легкий холодок, и нетерпение царапает мои ступни. Подхваченная под ягодицы, запрыгиваю на него, скрестив ноги на пояснице.

Влажной промежностью вжимаюсь в неприкрытый тканью член. Сотни заряженных игл впиваются, ранят и вызывают миллионные вспышки разных и поглощающих, стирающих любые мысли, ощущений.

Пока только они всецело владеют. Остальное скомкано воспринимается. Визуально картинка расплывчатая. Под нахлынувшим возбуждением. Под тесным и прочным контактом наших слившихся губ, теряется четкость образов. Слух так и вовсе под куполом. Мой кожный покров протирается. Расплавляется. Втирается и срастается с его. Словно и нет недопонимания.

Как же хочется в голос звучать сбивчивой речью.

Целуй меня..

Целуй..

Целуй и не останавливайся.

Не позволяй думать. Не разрешай отстраняться.

Немного теряюсь, подхватив эмоциональный диссонанс.

Но, площадь поражения слишком велика, чтобы выстоять в этой борьбе. В голове Тимур. Я вся в руках своего Севера. Да и ментально в полной власти Аида.

Господи! Что за бред в голову лезет.

Поражаюсь силе своих фантазий и слегка сбиваюсь с поцелуечной феерии. Тим разъединяется. Хмурится. Просто вгрызается взглядом, в поломанной мимике показывая, что ему что-то не нравится.

Я чувствую, насколько мокро между нами внизу, там где соприкасается его пах и мое лоно. Да уж, скрывать свою "заинтересованность" бессмысленно. Как ему, так и мне.

— Чего так напрягся, Вроде, все, как ты хочешь, и я веду себя, как покорная кукла. — беззастенчиво скольжу острием сосков по его груди. Если уж не имею возможности повлиять на ситуацию, то возьму из нее удовольствие сполна.

Дарю ему краткий, но довольно раскованный поцелуй. Лишь на секунду погружаюсь в его рот и выхватываю неповторимый вкус. Его собственный, какой-то особо возбуждающий. Да и, аромат его не менее распаляет. Истинно мужской и невыразимо сочный. Как будто, кто-то через шприц напичкал цитрус ромовой эссенцией. Пьянящий коктейль заползает по венам. Отключает соображалку напрочь.

Тим довольно жестко меня отстраняет, припирая к стенке.

Что не так, совсем не понимаю.

— Под Стоцким так же по-блядски себя ведешь? — орудует злобной интонацией и одним вопросом заставляет оцепенеть. Ритм от грубости отбивает чечетку гнева по моей груди. Но он как бы держит меня на весу в руках, с силой вдавливая подушечки пальцев в мягкие ткани.

— А ты, видимо, Аду представляешь на моем месте? — колю по больному, интуитивно догадываюсь, что совсем не уместно этим тыкать. Но упомянуть Германа, это как купание в ледяной воде. Остужает махом.

— Какая же ты сука, — выплевывает, но все же не отпускает. Без видимых усилий переносит меня к стеклянному столу, и хотя, миниатюрной комплекцией я похвастаться не могу. Но он держит, словно пушинку, абсолютно не задействовав дополнительный резерв.

— Больной придурок, — успеваю откликнуться до того, как лопатками бахаюсь о столешницу. Жесткая поверхность отзывается холодком. Я подсобираюсь и отчего-то прикрываю грудь, скрестив на ней руки.

— Ноги раздвинь, — не просит, скорее приказывает, как позорной шлюхе.

Крепко свожу колени вместе, но он, дернув лодыжки и зафиксировав, с легкостью пресекает сопротивление. При ярком свете в комнате накатывает неловкость. Под потерянными чувствами и вовсе ощущаю себя товаром.

— Пиздец, ты скромная, — жадным взглядом проходится по участку между ног. Распластав ладонь у меня на животе, обводит пирсинг, затем, сдвигает траекторию, размещая большой палец на клиторе. Тянет смазку по лобку, затем, эту же линию проводит языком. Как наркоман втягивает дорожку белого порошка, так и Север проходится носом вдоль, к самому склону груди.

Чего — чего, а дикости и непредсказуемости ему не занимать. Своей поделится, если что.

Выталкиваю всхлип. Прикосновение едва ощутимое. Слова заметно грубые. Перекрестные огни противоречий дробно рассекают вдоль и поперек. Приглушенные эмоции вспыхивают и разят контрастом неприятия внутри и обжигающим предвкушением снаружи.

Качели мыслей, провернув чертово "солнышко", так и зависают, опрокинув вверх тормашками. Кровь, хлынув, испаряется из головы. Я стопроцентно бледнею. Встряхиваюсь. Выражается тем древним инстинктом — бежать и не оглядываться.

Сопротивление срывает допустимые грани.

Я не буду! Не хочу!

К черту их всех!

К дьяволу в пекло!

Срываюсь в сторону, но попадаю прямиком в его объятия.

— Чшш...Каринка...куда, — выражает хрипло и отрывисто, снова демонстрирует свое превосходство. Удерживая и не позволяя не то, что двинуться, даже вдохнуть, натянув стальными обручами вокруг грудной клетки, сжимает и гладит по голове, явно же успокаивая.

— Подальше от тебя, — роняю достаточно громко и себя убеждаю, что это возможно.

— Не получится, никак. Мы теперь связаны одной цепью. Дернешься — задушит. Втолкуй себе одно, чем я ближе, тем тебе безопасней.

Горько усмехаюсь по тому поводу, насколько он близок к истине, упоминая цепи. Но в продолжении...

Безопасный ты, как же, так я и поверила. Вранье течет в ваших со Стоцким венах вместо крови. Не ты ли так одержимо запугивал, чтобы ослабить и заставить, поганым сомнениям расплодиться. А потом, вдруг, начинаешь убеждать, что с тобой безопасней.

— Получается, тебя эта цепь тоже тянет, — разглагольствую, притихнув, и уже с удобством располагаюсь на его плече. Тимур неторопливо оглаживает очертания моего позвоночника. — Сам то не боишься задохнуться.

— Искупался в смелости, так что нет. А ты не рискуй, не у всех есть сверх-способность выживать, — ушам не верю, вслушиваюсь в шутку, произнесенную без доли шутливости в голосе.

Смех разбирает. Я не сдерживаю себя и хихикаю. Тимур так смотрит, буквально въедаясь в мою улыбающуюся мину. Сижу на краешке стола. Он внутри моих бедер, и достоверный аргумент его возбуждения располагается со всем уютом в интимном местечке.

— Отключай голову, Каринка, — осаживает с низкой хрипотцой в голосе. — Просто чувствуй, — сказала бы, что это звучит успокаивающе, но не могу.

Градус напряжение между нами растет, когда он плавными поступательными движениями начинает двигаться. Еще не внутри, но уже нагнетая тягучий спазм, проезжаясь головкой по бугорку клитора.

Прислушиваюсь к его совету. И так, действительно проще.

На шумном вдохе отклоняюсь назад и раскачиваюсь в такт. Подаюсь всем низом к нему и так же волнообразно смещаюсь, лаская его своей плотью.

Не осознаю, что мной управляет в тот момент. Куда испаряются все противоречия. Да и ядовитое остроумие загнано в угол, что и носа не показывает. Повинуюсь инстинктивно.

Дрожью сбиваюсь на его выпад. Задвигает ладонь на затылок и резко дергает к себе, но не прекращает тереться, обволакивая моей влагой свой дубовый стояк. Раскрываю ему навстречу рот и принимаю поцелуй с жаждой, подскочившей до запредельной отметки. Схватываю его выдох, прогоняя по всей дыхательной системе, как чистую кислородную смесь. Кажется, подлетаю на горную вершину, испытав мимолетное головокружение, и следом с нее же падаю.

Влажный жар на губах стекает в самый центр, в солнечное сплетение. С низу идет огненный поток, вскипающей лавы. Трения. Нажатия, Пульсации. Перемешиваются в безумный, болезненно — острый клубок ощущений.

Сильные руки, обнимая за талию, толкают меня по толстому стеклу. Я соскальзываю и даже не замечаю, что давно миновала границу удерживающей поверхности.

Потом, его шероховатые пальцы, обосновавшись на груди, принимаются терзать, тревожить соски и доводить до исступления. Потому, как слишком много эрогенных точек задействовано. Я вся, как воспаленная, чувствительная, возбужденная точка. Где не прикоснись, все пылает.

Нагреваюсь, жарюсь в его пламени и бесконечно шепчу несвязную белиберду. Я, мать твою, умоляю его, выплескивая

— Пожалуйста. Да..да, — тем самым оглашаю свой приговор на сексуальное рабство.

Мне с ним хорошо. Не смотря ни на что. Безумно и прекрасно. И это невероятный обман. Подстава от моего же безвольно дрожащего тела. Никак не контролирую ни себя, ни свои желания. Кроме одного, что я хочу Тимура.

Губы слаженными атаками не прерываются ни на миг. Член, пропахав колею по промежности, резко внедряется. Меня выгибает дичайшим восторгом. Опрокидывает навзничь и бьет в оглушающей истерике оргазма.

Сознание преобразуется в аморфное состояние. Губы глотают воздух, но его нет. Абсолютная невесомость, и я крепче сжимаю его плечи. Лишь бы не рухнуть окончательно в небытие.

Толчки глубокие. Натянутые.

Сжатыми мышцами влагалища, с трудом впускаю его плоть. Но и в этих тесных проникновениях, что-то дурманящее. Я будто режусь о его твердость, и раны эти совсем другие. Чем их больше, тем плотнее закручивается воронка из восхитительного экстаза.

Он целует мою шею. Срезает зубами чувствительную кожу под ухом.

Ниже… ниже. ниже..

пока не добирается до груди.

Зажигает мое тело в поистине бесовской пляске. Не прекращаю вибрировать на гортанных стонах.

А он не прекращает меня трахать. Не прекращая всасывать, кусать, гладить языком ноющие соски. Не прекращает врываться.

Ошеломление приходит, откуда не ждали, когда Север стягивает меня со стола, располагая таким образом, что вдавливаюсь животом в самый край. Успеваю подстраховаться руками, чтобы не впечататься в столешницу лицом.

Сдавливает мою попу, раздвигая половинки. Замираю, побаиваясь представить, куда именно он собрался пристроить член. Вот уж, когда он разносит смазку на тугой сфинктер, все сомнения отпадают. И это однозначное «нет». Такого секса у меня не было. И ни сейчас, и вообще никогда.

— Нельзя, нет, — сдвигаюсь, отталкиваюсь. Как еще остановить эту махину?

— Харе, Каринка, ты же не целка, ломаться, — давит ладонью на спину, предотвращая мои трепыхания. Мягко проталкивает большой палец в, упорно стиснутое, колечко ануса. Это унизительно. Потому, как не вызывает отторжение. Ощущение новое, непонятное. Невнятное, но и неприятным его сложно назвать.

— Я тебя убью, — шиплю, протестуя. Вырываюсь, насколько хватает моих потрепанных сил. Я этого не заслужила. Да и просто не вынесу.

— У тебя ни разу не было анала? — спрашивает с откровенным удивлением. Я, блядь, что ему совсем конченая.

— Конечно, нет.., — хнычу, даже как-то позорно.

— Значит, я буду первым... — не скрывая самодовольства, буквально придавливает меня этой фразой. Накрывает бетонной плитой, утверждения сверху.

Рвусь на части. Понимаю же, что не отступится, карая еще и таким способом — оскверняя. В такой формулировке я совсем не уверена, но и сдаваться безропотно не намерена.

Чувствую, как обмакивает головку в густую влагу. Всю длину ей измазывает, подменяя лубрикант.

— Я не хочу так. прекрати, — извиваюсь под ним.

Опаляющий шлепок по ягодице гасит, ввергая в состояние шока. Распластываюсь по столу, бесполезно машу головой, отрицая. За ударом следует укус, его сменяет поцелуй. Диаметрально противоположные действия. Хлесткий шлепок, опаливший жжением. Жесткий укус и ласковый поцелуй. Мечут от стопора до истерии. Определиться, к какому берегу психоза примкнуть, мешает его голос, натиском сметающий раздрай.

— Не переживай, Каринка. Нежно тебя выебу. С уважением к твоей шикарной заднице, — смешок, издевка, и все это замешивается в хриплый оттенок.

— Ненавижу, — плююсь ядом, который обтекает, не причинив вреда.

То, что происходит дальше — немыслимо. Напрочь выбивает почву.

— Тише. тише, расслабься, больно не будет, — убеждает уперто.

Массируя поясницу, пристраивает меня в удобном для себя положении. Медленно сползает ладонями на ягодицы. То ли разминая, то ли лаская. Не особо вдумываюсь. Держу в себе эмоции, чтобы перетерпеть этот беспредел.

Рефлекторно зажимаюсь, когда разгоряченная головка начинает вторгаться в нутро. Посчитав, что смазки недостаточно, Тимур прекращает.

Сплевывает и растирает, подготавливая. Под его бешенным напором любое сопротивление невозможно. Замираю. Прислушиваюсь к тактильным реакциям организма.

Сердце бахает, в таком ускорении запускает кровь, что в какой-то миг захлебываюсь в отдышке. Разум плывет и заставляет сильнее увязнуть в совершаемом непотребстве.

Напрягаюсь. Член входит на крайнюю часть своего габарита. Для меня и этого много. Ярое насыщение, и кажется, что я лопну. Пульс запускает цепочку салютов, угрожая в хлам разнести тонкую структуру сосудов. Лицо заливает краска. Щеки возгораются. И я вся факелом становлюсь и подписываюсь на акт самосожжения.

Тимур удерживает меня за бедра. По сантиметру отвоевывая мою плоть для себя любимого. Для своего удовольствия. Потому, как я его не испытываю, погребенная стыдом.

Раньше я думала, что способна справиться со всем. Сейчас же, в самый пик обострения, меня лихорадит.

Вот именно так, словно я подхватила неизвестную природе болезнь. Тело дрожит, как натянутая гитарная струна, и по ней ударяют в истонченном, трепетном месте. Мне жарко и холодно.

Мне боязно от того невозможного ощущения, что я могу порваться. треснуть и разлететься.

— Расслабься, Белоснежка, ты пиздецки мокрая. Все не так плохо. Прислушайся к себе. Больно? — Участливо? Более чем. Накрывает лобок, с неожиданной осторожностью прикасаясь к оголенному нерву.

Циркулирую воздух с натяжкой, пока искрящие вспышки не скапливаются в достаточном количестве.

Внизу живота и в месте нашего соединения печет. Но это не больно. Совсем.

— Нет, — расслабляю голос. Расслабляю свою зажатость и пропускаю его до самого основания. Где-то изнутри поднимается отголосок возбуждения. Как тонкая струйка дыма во вновь разгорающемся костре.

Запрещаю себе думать. Запрещаю копаться в чувствах. Толкаюсь к нему ближе.

Тимур рычит, будто это я причиняю ему боль, ощутив, наконец, мой отклик. Высвобождает мою плоть, чтобы потом ее немедленно заполнить.

Под ребрами закручивает серпантин застывшего дыхания. Я понимаю, что близка к гипоксии, намеренно удерживая воздух в легких.

Делаю выбор не в пользу «страдать и терпеть», а наслаждаться. Тогда все встает на свои места.

Ломаюсь, как непрочная конструкция под цунами, получая убийственную дозу кайфа.

Виртуальным игроком вылетаю из игры, побежденная более опытным соперником.

Север увеличивает амплитуду, сокращая интервал между толчками. Требовательно. Эгоистично. Жадно. Приближая к грани невозврата. Хотя, мы уже ее переступили. Терять из достоинств, мне больше нечего.

Толчок. нажатие...толчок… это чередование не дает ни единого шанса оставаться безучастной.

Хрупким стеклом раскалываюсь. Взлетаю. Парю. Падаю долго.

Доведя меня до пика, Север и вовсе срывается. Трахает беспощадно и почти достигая предела моей выносливости. У него будто слетает планка осторожности

Последний удар спаивает намертво наши тела. Потные, влажные они слипаются в порочной неразделимости. Член сокращается, извергаясь струей спермы внутри меня. Есть некое облегчение, что все закончилось, но вместе с этим приходит осознание, что и время нашей близости подошло к концу

Кроет опустошением. С полминуты ни моргнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться не способна. Оживаю, когда Тимур перемещает нас под холодный душ.

Как марионетка, послушно принимаю помывочную процедуру.

— Кофе хочешь? — спрашивает, когда я, уже замотавшись в покрывало, изучаю разбитую детскую площадку за окном. Бросаю взгляд на часы. Шесть утра. Только потом отвечаю.

— Дома попью.

— Я тебя отвезу, — оповещает спокойно и получает благодарность, что не лезет с дерьмовыми расспросами и требованиями. Как переосмыслить свое падение — мне неведомо. Упрекать его глупо той, которая кончила дважды, вопреки всем душевным терзаниям. Что ж так хреново-то. Себе не принадлежу.

Верчу в руках телефон, так и не вызвав такси.

Нечего не произношу витая в словесном и эмоциональном кризисе. Север пронзает взглядом, а я чувствую себя пациентом, которого оперируют без анестезии. Психологический трюк, что секс — это эмоциональная привязка. Чушь какая-то, но с ним срабатывает.

Он подходит совсем близко. Поднимаю высоко голову, сохраняя несколько капель достоинства.

— Ты ублюдок, — вырывается у меня прежде, чем успеваю прикусить язык, — Ломать — твое кредо. Уничтожать. Да? — запальчиво продолжаю.

— Не я это начал… — прерывается на половине.

Повисает пауза. Около минуты. Мы разъяренно тараним друг друга глазами. И что самое абсурдное — я не хочу возвращаться домой. С ним оставаться нельзя. Быть одной — тоже не самый лучший выход. Куда себя деть?

Дверной звонок, пулей навылет, звенит в перепонках и убивает образовавшуюся тишину. Тимура, кажется, не волнует вопрос, кто ходит в гости по утрам.

Не потрудившись прикрыть голый торс, идет открывать. Я, заморожено пялюсь, на ехидный оскал черепа на его спине, до тех пор, пока он не исчезает в проеме.

Хлопок двери и за стеной, явно происходит потасовка, межующаяся с громким матом.

Мне бы не высовываться, но любопытство берет верх. Выхожу и совсем не сразу вычленяю, что стоп — кадр в реальности, а не в моих беспечных фантазиях.

Северов лежит на полу, со сцепленными на затылке руками. Над ним два полицейских с угрюмым выражением на лицах и направив стволы Тимуру в голову. Третий небрежно вырисовывается из-за спины бойцов.

Невнятно выговаривает часть о правах, но вот окончание его речи, слышу с предельной четкостью.

— Вы задержаны за убийство Вероники Алексеевны Власовой….

Что????!!!