От любви до пепла (СИ)

Глава 26

Насколько странным выглядит все происходящее, не берусь раскладывать логически. Сижу на переднем сиденье в машине, продолжая изучать в лобовое темноту.

Что я здесь делаю?

Тимур вышел, посадить Макса в такси. Шестнадцатилетний парень одетый, да простит меня Макс, как попрошайка, за рулем АМG последней модели, кого угодно смутит, плюс ко всему, полное отсутствие воспитания. Что не мудрено, при таком образе жизни.

За время поездки до дома Северова выспросила у него все, кроме одного, как они подружились. Тим осек его резким и авторитетным: "Макс, не трепись с ней. Красивые телки — это зло, дружище, так что держи рот на замке." На этом, наша беседа закончилась.

Что связывает Северова и уличного подростка? Задаюсь вопросом и раскручиваю алгоритм до того, что хочу знать об Аиде все досконально.

Пока что, в копилке знаний, лишь причины побудившие сцепиться с Германом. Не то чтобы я не одобряю его методы, скорее понимаю свою незавидную роль. Но как по мне, то Тиму следовало бы разобраться, кто и какую лепту внес в ту трагедию, а не бросаться, на первого попавшегося под горячую руку.

Единственная, кто вызывает во мне бурю негодования, это моя мать.

Ада превзошла саму себя и перепрыгнула планку своей же жестокости.

Помню тот вечер три года назад, как будто вчера. Как она, после ресторана, металась из комнаты в комнату, сорвалась на Ваньку, довела его до истерики. Потом пришла Стелла, ее подруга и доверенное лицо всех грязных секретов. Что за планы обсуждались за закрытой дверью спальни, было не слышно. Я, в это время, ходила по кругу. Ванька плакал взахлеб у меня на руках. Они ушли вдвоем совсем скоро. Ваня еще час не мог прийти в норму, ни любимая игрушка не помогла, ни утяжеленное одеяло, которое я купила, чтобы он спокойней спал. Вернулась мать около полуночи, мы только — только начали дремать, потом прозвенел дверной звонок. Ее голос приглашающий ночного гостя войти, а затем истошный крик Ады разорвал тишину…

Кто из них убил? Тимур или Герман, ведь оба, как выяснилось, на это способны. Не особо уверена, что Северов с кристальной честностью изложил события, но ему я доверяю больше.

Стук по стеклу и мне пора выходить. Открываю дверь, мгновенно окунаясь в зябкий морозец, пробирающий до костей. Веду плечами и разгоняю кровь, хоть как — то минимизирую, тряску в теле. Бессонная ночь миллионные вспышки переживаний проявляются сильной апатией. Движения заторможенные и скованные.

— Пойдем ко мне в гости, — Северов подает руку, вроде и не давит, скорее выбрасывает предложение небрежно, но меня на автомате подначивает, сделать что-то поперек его воли.

Обхожу и направляюсь к подъезду без его помощи. Что мне еще остается, делать вид, что ничего не произошло? Включить стерву и оторваться по полной сарказмом? С беспринципным самодуром такие приемчики не прокатят.

Ясно же, что Север топит не за равное партнерство, но я с его решением не согласна. В конце концов, я не просила Арса его убить, всего — то приструнить и, кстати, эту тему надо бы узнать у Лавицкого. Что же Аида так триггернуло, и какого дьявола оторвался, потащив меня на кладбище.

Если честно, осточертели его приказы и запугивания. Определенно, организм начинает вырабатывать антитела к его поведению доминанта. Свяжись Север со слабохарактерной, дрожащей девицей, возымел бы авторитет. Но не со мной. Чем раньше он это поймет, тем проще нам будет взаимодействовать.

Элитный мерс и квартира на окраине неблагополучного района обескураживают мой пытливый ум. Как этот несовместимый набор может помочь в препарировании характера человека? С точностью, можно сказать лишь одно — ему абсолютно плевать на мнение окружающих. Этой чертой он точно не в Стоцкого, тот до мелочей зациклен в образе совершенства. Манеры, связи, все должно быть на высшем уровне. Возможно, этим Ада вывела Геру из равновесия и поплатилась жизнью, связавшись с его сыном, который видимо по определенным критериям не соответствовал благородному образу. Поражает двуличие, их обоих. Герман в Ваньке души не чает. Опекой, в иные моменты, и меня превосходит. Почему к старшему сыну проявил ублюдочное равнодушие? Про мать, вообще, молчу. Изображать кроткую деву — ее конек.

Куча предположений роятся, как вылетевшие буквы из книги. Вот только цельный рассказ из них невозможно собрать.

Складывая все факты, вспоминаю про еще одну женщину, бывшую жену Германа — Ирму и то, что она не мать Тима, совершенно ясно. Кто тогда? Время откровений прошло и не думаю, он ответит, да и Герман не скажет. Список вопросов к Лавицкому копится, ему я могу задать любой и получу правдивый ответ.

Поднимаюсь вслед за Тимуром по лестнице, наполняясь неуместным сакральным трепетом, внедряясь глубже на его территорию.

Догадываюсь, что привез меня не только затем чтобы выслушать, но и захочет секса. Это без обсуждений висит в его взгляде, когда он обращен ко мне. Я не ничего не теряю, было больше, чем хорошо. Восполнить необходимый пробел потрясающих ощущений мне, так же необходимо. И да, надо признать отвлекает и помогает переключиться в нужное русло.

То, что секс нас сблизил, ощутимо парит в атмосфере. Тим, открыв дверь, пропускает меня вперед. В его жестах что-то иначе. Они мягче и лишены прежней резкости.

У порога замираю столбом, попав под задумчивый карий взор шикарной итальянки, с лоснящейся гладкой шерстью. Красотка породы канне корсо, лежит на розовом коврике, пристроив грустную мордочку на передние лапы. Знаю, что собаки этой породы не наделены агрессией. Им присуща благородная невозмутимость, но собака — есть собака. Я — чужак.

— Эй, привет, Айза, соскучилась, — присев на корточки Тимур треплет загривок и позволяет собаке, уткнуться носом ему в щеку, — Я дома, девочка, — рассыпает голосом безграничную привязанность.

Скепсис на моем лице сменяется изумлением. Теплые отношения хозяина и его питомца удивляют. Тот, кто любит детей и животных, априори не может быть злым, Аид, по всему, исключение из этого правила.

— Дай руку, — просит Тим, предлагая таким образом познакомиться. Айза придирчиво изучает мой запах, щекоча мокрым носом тыльную сторону ладони. Тим негромким шепотом посвящает ее в свои планы, попутно озвучивая их и мне, в том порядке важности, что мы для него представляем. — Это, Каринка, уступишь ей свое место до завтра. Окей, Айза, ты же умная девочка, — мимоходом скользнув по мне взглядом, снова возвращается к собаке. Та ластится, возложив две лапы ему на плечи и потеряв ко мне всякий интерес.

— Да, Айза, с радостью воспользуюсь твоим лежаком, надеюсь, что он на кухне под батареей, — разомлев в теплом помещении и ощутив навалившуюся в момент усталость, серьезно рассматриваю такой вариант. Даже пререкаться не стану, если Северов сочтет таким образом наказать. Снимаю верхнюю одежду и прохожу дальше, не спрашивая на то разрешения.

Квартира однокомнатная, совсем небольшая и в ней практически нет мебели. Упакованное в полиэтилен фортепиано. Стеклянный стол и надувной матрас под черным покрывалом. Больше ничего, не считая коробки с фотографиями и спортивной сумки с вещами.

— Гони сто баксов, я угадала про матрас, — не в силах удержаться от колкости, слишком быстро оборачиваюсь и врезаюсь носом в голую мужскую грудь.

Запоздало соображаю, что сама же его раздела, но рассмотреть, так и не удалось. Вот теперь, не сдерживаю восхищенный свист, разглядывая живой холст.

Противоречивая богиня Шива с насмешкой, высунув длинный язык и обнажив острые клыки, украшает большую часть пресса. Готический орнамент коронует ее и уходит вверх до самой шеи.

Плечи и руки покрыты татуировками лиц. Такое впечатление, что книга судеб расписана на его теле. Символы на локтях. Все это вкупе с горой ладных и великолепно сформированных мышц вызывает во мне визуальный оргазм. На него как на пламя, можно смотреть вечно и любоваться.

— Лажовая ставка, Белоснежка, я угадал про беспонтового старикашку, что тебя содержит, у нас ничья, — сарказм из губ, изогнутых в наглой ухмылке, чуть притупляет удовольствие от созерцания. Кривлю у себя на лице что-то идентичное. Абсолютно по-детски огрызаюсь кривляньем. Круто, Карина. Ты молодец. Глупое сердце екает. замирает… срывается в ритуальный танец абсолютного бесконтроля за ребрами.

— Можно мне в душ, а все остальное потом, — выдвигаю с видом полной беспристрастности к его внешности.

— Иди, принесу чистые полотенца, — как-то слишком легко соглашается.

Оборачиваюсь ему в спину и впечатываюсь взглядом в черные дыры глазниц веселого Рождера. С минуту таращусь на цепи вокруг жутковатого черепа и его демонический оскал. Надо отдать тату — мастеру должное, работа выполнена идеально и реалистично пугающе. Без резких переходов, рисунки в гармонии между собой.

— Налюбовалась, — иронично поддевает, когда я уже художественной сутью оцениваю картину и пытаюсь понять ее смысл.

Будто мне это поможет — проникнуть в Тимура глубже. Понять его мысли. Понять, чего стоит опасаться именно мне.

Шивы с ее потенциалом созидания и разрушения в одном флаконе сомнительной религии. Либо демона — пирата безрассудного, склонного к экстриму и шагающего по головам, ради достижения своей цели.

Не удостоив оппонента репликой, ухожу в указанную комнату.

Ванна по моим меркам микроскопическая. Стеклянная перегородка, отгородившая кафельный поддон, сужает пространство практически вдвое.

Сдираю испорченное платье и колготки, все это можно просто выкинуть. Но раздробленный мозг упускает раздумья — в чем и как поеду домой.

Что делать дальше? Что предпринять? Как выпутаться из паутины лжи и вытянуть из нее Ваньку. Совсем ничего не соображаю.

Такое состояние, словно течением смыло. Неуправляемым. Как в реке между гор, с порогами и водоворотами. Только одной опасности избежал, неминуемо натыкаешься на следующую. Самое страшное, я не представляю каково очутиться в спокойном равновесии. Так долго пребываю в эмоциональном напряжении, что совсем забыла, когда последний раз была расслаблена.

Тимур входит, и ловлю себя на мысли, что испытываю неловкость, стоя перед ним в нижнем белье.

Казалось бы, интимная близость стирает эту несвойственную чудинку, но возникает биполярное несоответствие.

Места мало, а Северова слишком много. Он не помещается здесь, чтобы быть достаточно далеко. И он не помещается в моей голове вместе со всем остальным. Он, все это остальное, с легкостью заменяет. Сметает ураганом и заставляет в нем же крутиться.

Выдыхаю с шумом, якобы его порочный дух из себя изгоняю. Он теснее, вплотную и руки на талию. Его пальцы, заключив кольцо, оставляют небольшой зазор у пупка.

Лед в его глазах плавится на моей коже, постепенно нагревается и начинает кипеть. Горячий Север — вот какая несуразица лезет, вместо чего-то дельного.

— Немного не сходятся, — высказывает теорию, по интонации сужу, что это продукт внутреннего диалога, прорвавшийся наружу вопреки его воле.

Перемещает руки вверх по ребрам, постепенно добираясь до застежки лифчика. У меня не получается сдвинуться, сделать наш контакт менее интимным.

Будоражащая россыпь мурашек, покрывает оголенный верх. Грудь, соски — все у него на обозрении.

Сглотнув и дернув кадыком перед моим потупленным взором. Запускает пальцы под резинку трусиков и спускает их, протягивая подушечками, обжигающие полосы на ягодицах. Следом обхватывает, сжимает, оценивая и этот размер на ощупь. Вздрагиваю под приливом томительной волны возбуждения.

— Не бойся, Каринка, я тебя не обижу, — очертив контур моей скулы, склоняется к груди и обводит языком влажный круг на ареоле.

Задев краешком зубов сосок, всасывает его, вырывая и легких сдавленный стон. Второй прокручивает между двумя пальцами. И снова голосовая несдержанность рассекает мои связки.

Руки безвольно ищут опоры на раковине позади нас. Тим едва коснувшись губами другого, требующего такого же внимания полушария, поднимет голову, после чего нежно касается моих губ. Совсем недолго, но оглушительно приятно.

Пока я перевариваю чувственный шок, раздразнивший похоть, но не давший ей разгуляться, Северов раздевается. Прикрываю на долю секунды и столь же стремительно распахиваю веки.

Мы оба обнажены, ситуация пикантней некуда. Отпускаю с поводьев все свои желания. Трогаю чернильные узоры, спускаюсь ниже, сосредотачивая зрение на его пахе. Толстый член, с напряженными венками, дает знать о готовности, утыкаясь гладкой головкой мне в живот. Беру его в руки, оттягиваю поступательным движением мягкую кожицу по стволу, снова возвожу, приласкав легонько наконечник. Тим рваным всплеском выдыхает мне в висок.

— Ртом будет лучше, — диктует подсказку, собирая волосы на затылке в кулак.

— Это надо заслужить, — выставляю условие и улыбаюсь по — дерзкому, на его сурово поджатые губы.

Чуда не случается — принять душ в одиночестве мне не позволяют. Подтолкнув к душевой, входит туда вместе со мной.

— Лимит на горячую воду? — проливаю упрек.

— Объем рассчитан на одного. Хочешь мыться в холодной — твое право, тогда жди за дверью, — колюче высказывается.

— Понятно, отказываешься сосать и поблажки заканчиваются, — ляпаю, определенно не обдумав.

— Типа того, — грубо обрывает, резанув непонятной эмоцией во взгляде.

Впервые сталкиваюсь с подобным контрастом в перепадах настроения. Этот жесткий и непримиримый. Вызывает откровенную дрожь. Поток воды из лейки под потолком обрушивается на голову, маскирует крупные пупырышки, покрывшие до самых пяток.

Ладно… перебарываю внутренний конфликт. Беру с полки гель, выдавливаю порцию себе на ладонь. Касаюсь Аида, размазывая вязкую субстанцию на его груди. Намыливаю гладкие, рельефные мускулы и расслабляю обстановку. Ненависть не имеет сроков давности. Его ненависть, в полную силу, на себе я испытывать не хочу. И меня невыносимо сильно тянет, потрогать его всего. Нащупываю множество мелких шрамиков под рисунком на его коже и машинально пересчитываю. Девятнадцать, ребристых точек, диаметром с сигарету, до того как успеваю спросить. Тимур перехватывает мою кисть и отбрасывает.

— Откуда это?

— Не важно, — осекает словесно, при этом растирает по мне гель, в точности как я это делала, — Почему ты с ним? Почему позволяешь конченой мрази, прикасаться к своему телу? — бьет вопросом совершенно неожиданно. Разочаровано вздыхаю, понимая, что оттягивать бесконечно, момент исповеди, не удастся.

— Ради того, кого люблю больше себя и всего на свете. Ради ребенка.

Тимур сосредоточенно застывает под моими руками. А я продолжаю…