От любви до пепла (СИ)

Глава 37

Стреляй!

Дышим неровно. Выталкиваем воздух с шумом. Выплевываем кислород. С вдохами дела похуже обстоят. Эту функцию попеременно задерживаем.

Не в той стадии, когда дух перехватывает от волнения. Гнем друг друга на прочность. Кто первый отведет взгляд. Первый сломается, тот и проиграл.

Стреляй! Стреляй!

Каринка в стойке карающей амазонки зависла.

Сильная. Смелая. Воинственная.

С одним уточнением — она нихера не безжалостная. Это плохо. Для нее, прежде всего.

Голубая венка на ее шее вздувается, и затем скрывается под кожей. Тарахтит с незначительным интервалом. Сумасшедший темп сосудика, подсказывает, что змея пиздецки волнуется.

Где все ее хладнокровие?

Жаром от ярости пышет. Щеки раскраснелись.

Тупо выжидаю, когда она, наконец, решиться.

Хотелось бы знать напоследок, за что борется. За себя и независимость? Так я вроде, сейчас на ее стороне. Правда она об этом не знает.

— Убивать не страшно. Мерзко, но не страшно, — по привычке с нажимом выталкиваю.

Делаю шаг ближе. Карина пятится. Зрачки в попытке удержать фокус, сужаются в одну точку, оставляя вокруг бескрайнее синее море. Погружаюсь до самого дна. Лечу в холодный омут, широко раскинув руки. Слова штормом из головы выносит. Файл удален и восстановлению не подлежит. Чувствую дохера, но как это выразить текстом?

— Замолчи и не подходи, иначе… — рвет коннект, нервно сглотнув. Руки дрожат. Указательный палец на курке неуверенно держится.

— Иначе выстрелишь, — договариваю за нее. Умышленно интонирую ровно.

Ее ошибки, пальцев на руке не хватит, чтобы пересчитать. Первое правило — никогда не смотри в глаза жертве, только в том случае, если кайфуешь от убийства. Поджираешь страх, как самый изысканный деликатес.

Каринка не из того теста. Больше похожа на тигрицу раненую, загнанную в угол и в слепом отчаянии защищающую своего детеныша из последних сил.

Вот Ада не медлила бы. Несомненно пальнула, едва я переступил порог. А Каринка раскается позже. Заебет себя досмерти. Позже, когда осознает. А сейчас…

Стреляй, пока разрешаю. Пока я инициативу не перехватил.

Толкнув корпус, решительно надвигаюсь. Смотрю на нее, верю и не верю. Пятьдесят на пятьдесят что осмелится. Поздно уже сомнениями маяться. Маховик запущен. Процесс пошел. Осталось только нажать. Вперед или в обратку время мотать, теперь от нее зависит.

Один шаг. второй… третий.

Стреляй.

Сталкиваемся на расстоянии вытянутой руки.

Глаза в глаза. Выдох в нее. Вдох в меня.

Ствол упирается вплотную. Отчетливо каждое колебание от нее воспринимаю. От центра груди ползет к левой половине. В сердце метится. Сказал бы, что там пусто, но уже не уверен.

Подавляю тем, что отступать ей больше некуда. Позади кровать, еще шаг и рухнет.

Карина моргает — Я слежу за тем, как тяжело ей дается, сохранять самообладание.

— Вот сюда стреляй, — укрепляю ее кисть своей и перевожу к виску.

Медленно, почти с лаской, дуло по себе проминаю. Тру о ее запястье носом. Тащусь от шанельки смешанной с ее собственным неуловимым запахом кожи. Улавливаю зашкаливающий пульс. Прожигаем друг друга такими взглядами, что нахуй спалим все вокруг и переплавимся в нечто цельное.

Шумный выдох летит мне на губы. Обжигает лицо. Втаскиваю его в себя, вместе с возбуждающим ароматом ее испарений. Гормоны безумия обоюдно по венам расплескиваются.

Позволяю ее гипнозу полностью себя поработить.

Красивая змея. Сексуальная. Роковая.

Одна из из тех, ради которой полмира разъебешь и бросишь к ногам. Вместе, блядь, с половиной полудохлых органов. Те сейчас в такой долбофеерии концерт наворачивают, что откажут, еще до того как Каринка мне мозги по стенке размажет.

Поржал бы над ее удрученным личиком, когда от инфаркта копыта откину, либо от асфиксии. Не разбираю, что вперед напортачит. Сердце легкие, а может капилляры от натуги раздерет в лохмотья. Ебаный инсульт разобьет и перекрутит судорогой.

Земля вращаться перестает, в нашей аномалии. Крен наклон и мы лоб в лоб катимся на дно пропасти. В воронку черную улетаем. Я ее крепко за руку держу, чтобы не раскидало по разным полюсам сумеречной зоны.

— Убирайся и больше никогда, не появляйся на моем пути. Никогда… слышишь, — шипит прекрасное ядовитое создание.

Ствол летит через меня, но презрением в голосе прошибает не хуже выстрела. Бахает об пол. Резонирует стуком.

Да куда ж я от тебя, милая.

Цепи бля… Цепи и кольца. Никуда от них не денешься. С того света достану.

Тарабарщина в грудаке с полпинка бурную симфонию, на самых высоких нотах отыгрывает. Хардкор отбивает. Классика растягивает. Дуэтом свой концерт херачат.

Не знаю, что за выражение проявляется у меня лице, но глаза Каринки распахиваются, отражая беспомощность. Допираю, чем только не понятно. Скорее всего маньячелло проснулся. Мое альтер эго решило себя проявить во всей красе. Темную сущность наружу вытолкнуло.

Все броню на сердечной мыщце нахуй сметает. Спизжу, если скажу, что моя дурь по венам не льется. Напор такой, цистернами качай черное золото.

Не смогла убить. Хотела, по глазам видел, что хотела. С какого перепуга тогда восторгом кроет, что не смогла.

Тук… тук… тук..

Отсчитываю ритм и на сотом биении сбиваюсь. Ошалело долбит, якобы его на клеммы подсадили, и напряжение не проверили.

Тук… тук… тук..

Запускается. Ебашит на полную мощь ….

Тук… тук… тук..

Еще чаще…. Быстрее….тук. тук… Пиздец, взрывается…

Шиза. Мания. Одержимость. Уходят в один показатель — всепоглощающего обострения.

Пру напролом. Опрокидываю Каринку на кровать. Наваливаюсь. Погребаю под собой. Кручу нами простыни, толкая ее по пружинящему от тряски матрасу. Одуревшим кровососом к шее присасываюсь

— Больно. Прекрати. Псих… — тонкий визг.

Лбом прижимаюсь и слизываю с нее, побежавшую шершавой струйкой, дрожь. Руками двигаю задирая юбчонку.

Блядские чулки — помеха. Стучит в мозгах. С накалом. Поскорее дотронуться до ее живой трепещущей плоти. Потрогать…. Ощутить… Вживую… Без преград.

Дохожу до тугих резинок. В спешке под ягодицы ладони проталкиваю. Сжимаю упругие полушария. Подушечки пальцев колет, будто на заточенные шипы давлю.

Единственный порыв — трусы с нее стащить. Насадить на член и держать, как на привязи. Безбожно трахать, до помутнения в глазах. Рвать из нее стоны и губы кусать. Поделить поровну нашу злость. Размешать, разбавить, чтобы непонятно стало — чьей сейчас больше.

Отбивается. Верещит. Царапается как дикая кошка. Руки ее зажимаю между нашими телами. Надавливаю всем весом, чтобы не трепыхалась.

Целую зафиксировав щеки. Стискиваю скулы и держу. Не вырвется. Не отвернется. Без ответа. Похрен. Разожгу. Не впервой Каринку так уламывать. Впиваюсь до такой степени, что у самого губы немеют. У нее слезы стекают. Визг заполняет барабанные перепонки. Сдавленный, стиснутый, душераздирающий крик — остановиться. Один вопрос. Как?

Размотало. Ебнуло. Хакнуло разум. Сплошные ошибки. Треш и беспредел творится в моей больной голове.

Я в обуявшем безумии оторваться не могу. Соль и горечь, с нирваной, которую я пытаюсь уловить, безусловно, ничего общего не имеют.

Больше похоже на то, что тело на крюки за живую плоть подцепили и тянут. Мясо рвут. Кости ломают. Жилы вытягивают адски болезненно. Изощренно точно все болевые точки активируют. Постигаю свой предел. Достигаю и стремительно перешагиваю.

Трахну вот так, по животному грязно — возненавидит. Делаю вывод, и липкая слизь по коже растекается. Отвращение от себя — хуевый анестетик, но возвращает в мерзкую реальность. Кураж убывает на ноль.

Блядь… блядь блядь… не хочу силой ее брать. По согласию хочу. По желанию.

Я не зверь. Не чудовище. Псих — да, но не монстр, каким она меня сейчас видит. Разница, все — таки, есть. Покалеченную психику, можно вылечить. Монстра исправить нельзя. Такими рождаются, такими и дохнут.

Скатываюсь на спину. Рожу свою в зеркальный потолок рассматриваю. Снаружи все так же, человеческий облик. А внутри… внутри мразотная гниль. Душит меня ею, до тошноты.

Карина подтягивает колени, скручивается в позу эмбриона. Разворачиваюсь к ней лицом. Стираю остатки слез, провожу пальцем по истерзанным губам. Пылают огненно — красным. Ледяные ладошки сжаты в кулаки. Укус на ее мраморной шейке наливается багряно красным. Его тоже покрываю ладонью в надежде стереть. Успокаиваю ее тряску физически. Свои эмоции отсекаю.

Проматываю все, что натворил, и за каким — то стыдом сожалею о грубости. О том, что дал животному волю.

Все еще ее вкус на губах остается. Горько — соленый. Кислотно — разъедающий.

— Прости, — судорожно выдыхаю в нее боль и сам себе не верю. Что мой речевой аппарат способен такое сформулировать.

— Ты ведь не оставишь меня в покое, — еле слышно и едва понятно.

Сбоит каждый из пяти органов чувств, что воспаленным зрением не сразу Каринкину невеселую улыбку различаю. Мотаю отрицательно. Хотелось бы, но я уже сам себе не хозяин. Каринка щюрится, смотрит на меня без отрыва.

— Ты вообще понимаешь, что я тебя чуть не убила.

— Ну не убила же, — смешком срываю с нее покрывало оцепенения.

Подхватывается и размещает коленки около моей хари. Наглаживаю ее по бедру, понемногу подбираясь к краю чулок под задравшейся юбкой. Дразню своего зверя. Вырабатываю выдержку, чтобы на Белоснежку не броситься. Голод можно перетерпеть, если мелкими порциями чем — то полегче закидываться.

Не ожидаю и соответственно, не группируюсь.

— Пошел нахер!! — синхронно с руганью, раздражает шальным хлопком по щеке. Ожогом клеймит. Рыпаюсь, снова ее на лопатки закинуть. Пружиню, одномоментно мышцы гипусую. Вминаю затылок в матрас. Прикрываю веки и уже через щелки подглядваю, как Каринка настороженно замирает.

Блядь, сучка. Я же не виноват, что ты ходячий порок. Скажи спасибо, что свой хуй держу на коротком поводке. Переборов обиду внутренним диалогом, отвечаю уже гораздо спокойней.

— Если ты собиралась скрыть, что с Германом в Токио улетаешь — хуево вышло. Я все узнал, — определенно ошарашиваю.

Чутка поскрипываю зубами, но это неважнецкий признак, вряд ли заметит. Для Карины новость становится неожиданностью, как и предполагалось. К ней в комплекте и вторая прилагается. Вот именно она Карину несомненно расстроит.

Не видел бы своими глазами, как она к пацану этому, нашему общему брату привязана, решил бы что наебывает меня Белоснежка. Анализировать умею, не дебил же, слава богу. Да и схема знакомая. Выдал сперму — поднял демографию. Да, сука! С гондонами ощущения не те. Понимаю, но не поддерживаю.

Плодиться, чтобы потом потомство по интернатам распихивать. Пиздос, но не потрясение. Умней папаша с годами не становится. Есть подозрения, что он моей змеей тонко манипулирует. Ванька лишь повод, держать Каринку при себе. Стоило упомянуть, что хочу к ней подкатить и мистера безупречность ревностью распидорасило.

— Какое Токио? Господи, какой идиотизм. Иди, лечись, — подкатив взор к потолку, Каринка таки выразительно трель в меня тарабанит.

Присматриваюсь. Неа. Нихуя она не в теме. Округлив глаза, стопроцентно, непонимание транслирует.

Поднимаюсь с кровати. Осматриваю спаленку. Уютная, но по всему видно, что девчачья. Ажурчики — абажурчики и светло-бежевые тона. Фотки на стене с тюнингованной блондинкой. Шарю по карману и достаю телефон.

Открываю копии переписки из личной почты Стоцкого. На слово Каринка не поверит, получи аргумент и убедись, кто есть истинное зло.

Мира между нами не будет, но и военные действия лучше перенести в горизонтальную плоскость. Экстрима в других сферах достаточно.

Читает. Хмурится.

— То есть… Этого не может быть.

— Что не может быть? Что частный интернат в Израиле дает добро на содержание и обеспечение всех благ, некому Стоцкому Ивану Германовичу. С реабилитацией и классом коррекции недостатков, — перечисляю текст, который запомнил.

Просто интересно стало, что у пацана за диагноз, и к чему все эти термины. Обычному ребенку тяжело находиться в холодных стенах, где всем на тебя насрать, а такому… заминаюсь, подбирая мысленно аналогию. особенному что ли, невоносимо будет.

Не скажу, что совсем не тронуло. Как-то паршиво, в нас же одна кровь течет, сколько угодно отнекивайся, этого уже не изменишь. Вспоминаю все, что чувствовал в детском аду, когда начал более-менее соображать. Непонимание. Растерянность. Беззащитность. Озлобленность пришла гораздо позже. На весь мир и этого не отнять. Испытание не для слабонервных.

Ебаную Спарту Стоцкий развернул. Сначала меня толкнул ко дну. Там же так, с детьми от нежеланной беременности поступали, но я выжил, благодаря себе. Кудрявый мелкий не сможет. Это и без пояснений понятно. Он же тепличное растение, погибнет без любви мамы Карины.

Щимануло не по — детски от видео, где она его с ног до головы вылизывает обожанием. Тогда, наверно, мнение о ней поменял. Перезагрузил настройку и глянул с нового ракурса.

Подсознание странная штука, заведомо знаки подавала. Не замечал, пока воочию не убедился. Когда на завещание наткнулся, конкретно охуел. Если благородная тварь сдохнет — опека автоматом отлетает приюту. Все пункты прописал мразь, не придерешься. Адвокаты не зря свой хлеб хавают с лобстерами и элитным пойлом. Бляди гнилые, что еще скажешь.

— Он не мог так поступить, — шепчет задушено. Так охота ее за плечи встряхнуть, прижать, погладить. Не рискую прикасаться, чтобы не повторить инцидент и еще раз прощения не просить.

— Уже поступил. Дальше читай, про контракт с японцами длиной в пятилетку. Твоя виза и вид на жительство уже практически готовы. Даю гарантию, что Герман твоего Ваню с собой не потащит. Ты еще не поняла, — давлю интонацией. Давлю взглядом, — Ему нужна ты, а ребенок нет.

— Но… они же... без согласия....это немыслимо, — снова ошарашенный шелест. Уже не выдерживаю, присаживаюсь перед ней на корточки. Жалость считаю подачкой для убогих. Карина в таком подгоне не нуждается. Сочувствие может быть, но не жалость. Сложно в такое мракобесие поверить, когда сам на другой волне.

— Без «но», Каринка. Большие бабки и отсутствие морали, могут все. Тебя наебали. Причем умело. Извиняться будешь, если нет, то я пошел. Куда ты там меня послала? На хер?..вот туда и пойду, — расставляю четко по пунктам, кто есть кто. Встаю с полусогнутых, разгоняю ломоту между лопатками.

— Подожди. ты. машина Германа… хакерская атака. это, — хватает за руку и останавливает. Тянет к земле, в то же положение. На один уровень. Машинально вглядываюсь. Злость ушла, тут больше просьба о помощи.

Обдумываю, как ей преподнести, что жажда расправы тут не причем. Как это назвать-то. Допустим, увести всех непричастных от взрыва подальше. Не усваиваю я этих церемоний и расшаркиваний. Что есть, то выкидываю в воздух.

— Это все ради тебя, милая. Я тебе выиграл время. Японцы тормознут проект и не захотят иметь дело, с фирмой, которая не способна обеспечить собственную безопасность. Герман жив, к моему сожалению, и тоже немного не в форме. Соберусь грохнуть, тебя предупрежу, не сомневайся.

— Почему я должна тебе верить.

Блядь! Нахуя, спрашивается, битый час тут распинаюсь. Что тут ответишь, кроме как правду. Во что ввязываюсь, кто подскажет. Отступать поздно. Взял ответственность — неси ее до конца.

— Можешь не верить. Вопрос в том кто тебе поможет, если не я, — под напором моего голоса мятежная Каринка теряется, или мне кажется. Скорее хочу думать, что могу ее разгадать, нежели по факту, все так и есть. Продыхиваюсь и остаток уже в облегченном варианте добиваю, — Мне уйти?

— Ради меня, — переспрашивает.

— Да, — оглашаю уверенно, — Мне уйти? — дожимаю, тороплю. Похуй как выглядит, но ответа ожидаю, будто приговор.

Осталось хвостом перед ней повилять и язык высунуть. На задние лапы присел. Команду «служить» привел в действие.

— Нет. останься, — явно же не то имеет ввиду, что планирую я.

Вербально по — моему мы уже все обсудили и прояснили. Теперь очень надеюсь на тактильную взаимность. Отвожу от ее лица прядку. Практически не дышу. Склоняюсь к ее ушку, трогаю кончиком языка миниатюрный гвоздик. Всасываю мочку. Подтягиваю к себе ее манкое тело.

Карина на полувздохе обнимет. Невесомо. За плечи. Жгучие импульсы непонятных ощущений, беспрерывной и нестабильной подачей электричества закорачивают. Упорно и не щадя, таранят ведущие органы. Простреливают с мощнейшим разрядом. Реанимация. Воскрешение. Выключите рубильник, ибо я заживо воспламеняюсь.

Обнимает же, блядь, не отталкивает. Взгляд той девчонки из прошлого сходу весь дух вышибает. Благодатью окутывает. Лечебными мазями все воспалившиеся раны прикрывает.

— Тогда, я жду свою благодарность, — сиплю как просьбу, но внешний диапазон, воспроизводит требование.