От любви до пепла (СИ)

Глава 39

— Тимур. Север. проснись, Север, — настойчиво шепчу. Стремлюсь пробить его глухую оборону. Кожа под моими пальцами липкая от холодного пота.

— Отпусти, Карина. пусти блядь. пусти нахуй, — разъяренно скрипит стянутыми связками.

— Нет. — Еще яростнее сжимаю и висну на шее.

— Пусти, иначе сделаю больно. Разорву, Каринка. Пусти, блядь, — пробивает едва сдержанным предупреждением.

Сигнал послан, но мною не принят. Остаюсь вне зоны доступа. Отключив свои собственные фибры, отвечающие за безопасность.

— Не сделаешь, — было бы во мне, столько уверенности. Сколько ее содержится в голосе.

Держу не так сильно, чтобы он, обладая внушительной комплекцией, не мог запросто меня скинуть. Но по неведомой причине оковы мои прочны.

Он остается на месте. Разглядывает свои ладони. Сжимает кулаки, плотно натягивая узор на костяшках. Абсолютно не догадываюсь, что именно видит в пересечениях линий, но что-то такое, что вызывает глобальный тремор.

Меня трясет. Качает во все стороны, будто окунуло тот кошмар, из которого Тимур никак не может вынырнуть.

Матвей. Оля … прости, Мот.

С его бредовым шепотом, посыпались мои спокойные сновидения. Их призраки ворвались и не оставляют в покое, что даже сейчас не совсем соображаю. Это состояние, когда подскочила, но совершенно не разберу, что к чему. Душей ловлю волну Тимура. Пробиваю щит, которым он себя окружил и явно не желает пускать.

Север не дрожит. Кипит и варится во внутренней агонии. Бурлит в боли до такой степени, что энергетикой способен переплавить, даже самый жаростойкий металл. Слишком мощно и значительно, чтобы не почувствовать. В особенности, испытывая это на себе, почти каждую ночь.

Засыпая, я слышу крики Ады о помощи. Виню себя, что трусливо пряталась и не вызвала полицию. Держала Ваньку, молилась, чтобы та же участь не постигла нас. Чтобы убийца поскорее ушел, не заметив, что у совершенного преступления есть свидетели. О том, какие муки проживает моя мать в тот момент, я не думала. Каково ей смотреть в глаза смерти. Эгоизм, самосохранение. Как угодно можно обозвать. Однако не отменяет хлестких ударов совести и вины.

Я ей не помогла. Была совсем рядом, но оставалась безучастной. Даже убеждение, что она заслужила все страдания, не уменьшает моих терзаний. Возможно это плата за свободу, которую я так и не обрела. Я хотела, чтобы все просто закончилось, и мы остались вдвоем с Ванькой. Молила об этом небеса, но просьбу услышал кто-то другой.

Так что, вполне представляю, насколько мучительно нести на себе бремя вины за чужую смерть. Тру глаза, чтобы избавиться от песка, вызывающего слезотечение.

— Ты не виноват. Это стечение жутких обстоятельств. Не надо себя, мучить, — капаю успокоительной интонацией и очень надеюсь, что попадаю в цель.

Слова ударяются и отлетают от его парализующей брони. С тем же успехом, можно пытаться докричаться до глухонемого.

Тимур молчит, остановив на мне пустой, будто заледеневший взгляд. Меня пугает не он, пугают последствия этого минутного омертвения. Я даже ежусь ознобом, получив освежающий адреналиновый приход. Бояться нужно не темноты вокруг, а темноты в людях.

Тимур концентрирует в себе кромешную мглу и раздает мне через вайфай. Подключена к нему невидимыми сетями, потому и принимаю по полной.

Недолгий диалог с рассудком и чаша весов перевешивает не в пользу разума. Всколыхивается единственно важным — ворваться во внутренний мир Севера и вывести его за руку из — под обстрела панических атак. Мной движет до странности тревожный порыв. И идет он оттуда, куда я не пускаю никого кроме Ванечки.

Надавливаю на Севера всем своим весом… Роняю на кровать оба наших обнаженных тела. Целую без страсти, но ведомая легионом своих и его бесов.

Боже, как они кричат, не желая покидать наши головы. Скажут, что я ненормальная — соглашусь без оговорок.

Что мне еще делать?

Мы далеко не святые. Так что, не вижу смысла подстраиваться и примерять нимб. Обезболиваю Севера чем могу. Собой.

Суть в том, что я сейчас полностью клонирую душу Севера. Я поглощена им и одновременно являю его копию.

Сердца бьются с одинаковым интервалом, на одном зашкаливающем предынфарктном уровне. Мы не дышим, сосредоточив усилия на вентиляции рот в рот. Убийственным углекислым соединением наполняем наши пузыри в легких. Перекачиваем и предаем. Ни вдохов, ни стонов, кусаем друг друга до бешенства жадно.

Столкновение довольно болезненно по всем показателям, но не прекращаю губами и языком смывать всю его темноту. Выцеловываю каждый из девятнадцати шрамов на его груди. Его бурные выдохи, поднимая грудную клетку, отбиваются по лицу.

Север путает пальцы в моих волосах. Натягивает до легкого жжения у корней.

Бабочек нет и в помине. Во мне вяжутся тугие узлы, тянут до самого низа, пока не выдавливают первые капли сока возбуждения. Сидя сверху, растираю всю эту субстанцию на члене Севера. Чувствую, как подо мной твердеет и оживает горячей пульсацией его мощь.

— Тебе это нужно? — с придыханием выплескиваю. Ребра трещат, от того насколько туго он их сжимает.

— Нужно. иначе сдохну, Каринка, — рвет полутоном, акцентирует так, словно от этого зависит его жизнь.

Не смею протестовать, когда Тимур переворачивает на спину. Буквально перебрасывает, тут же размещаясь на мне.

Суетливо хватаюсь за широкие плечи. Кладу ноги на поясницу и скрещиваю лодыжки. Тьма в его расширенных зрачках не пугает, больше будоражит, просвечивая дьявольские отблески на глубине.

Происходит передозировка моих функций. Настройки летят к чертям. Подстраиваюсь под голодные, подобные укусам но, несомненно сладкие, поцелуи. Под жалящими прикосновениями начинаю стонать. Громко. Беспрерывно. Срываю в горле тонкую пленку и, в конце концов, захлебываюсь всхлипом.

Толчок.

Он проникает в меня. Сразу до упора. Растягивает до предела. Вроде и ожидаемое вторжение, но причиняет небольшой дискомфорт. Как будто тебя берут без подготовки. Выгибаюсь на излом. Крупная головка под таким углом достигает дна матки. Натягивает еще сильнее до состояния тетивы. Тимур повторяет манипуляцию. Шпарит по резкости. Не перезаряжая, бьет снова и снова. Еще и еще.

Надо бы как-то замедлить. Шатко извиваюсь под ним, то вперед, то в сторону. Надавливаю на его предплечья, толкаю. Для меня это слишком жестко. Стенки влагалища обволакивают его член как вторая кожа. И ее беспощадно снимают трением на неуправляемой скорости.

Я готова и не готова. Организм — то вопреки всему отзывается. Выступающий на поверхности кожи конденсат. Мурашки покрывают сверху до низу все мое тело. Волны дрожи, предвещающие цунами, льются не прекращаясь.

Толчок. Выдох. Вдох. Толчок. Толчок. Выдох.

Следуют с минимальным разрывом

С колоссальным нагнетанием стимуляции. Скачки двух наших дефибрилляторов шалят по критичности.

Жалит разрядами. Жарит неимоверно.

Смертоносная лавина ожогов проносится под ощущениям. Под горой раскачивающихся надо мной мускулов. Они в непрерывном движении бугрятся под толстым слоем его покрова. Тянут из напряженных сухожилий стальные канаты. Поражающая красота мужского тела порабощает и зрительно. Растворяюсь в том впечатлении, что меня снесло грузовиком, следом им же и размазало по асфальту.

Но вот при всем при этом, эйфория разбухает. Бросает паутину ярких и хитросплетенных узоров прямо поверх. Вспышки. Блики. Все нагоняет туман.

Царапаю его спину. Губами тычусь в основание шеи. Собираю языком соль. Вбираю упругость. Окрашиваю свою кровь в чернильную краску из его татуировок. Каменный ствол с громким хлюпаньем взбивает внутри меня секрет. Представляю, насколько пошло, мы выглядим со стороны. Представляю, но не задумываюсь. Для нас секс — лекарство. Сейчас, да. С горьким привкусом, значит должно помочь. Исцелить, хотя бы ненадолго.

Толчок. Толчок. Толчок.

Уже не подключая дыхательных функций. Затеваем одурелую гонку, кто первый доберется до финала.

Его размеры итак превышают мою вместимость. Давление на внутренние мышцы, усиливается еще больше от того, как его член наполняется семенем. Разрастается в объеме перед тем, как выплеснуть кипучую магму в меня. Невыносимо до изнеможения, и вместе с тем разрывающее — прекрасно в буйстве.

Лижущие укусы скапливаются на груди. Перед глазами скопление звезд. Их мириады. Своей яркостью выбеливают сознание до кристальной чистоты.

— Ааааа...Бляядь даах, — срываю голос до глухого шипения. Шокирующая тряска разъединяет клеточную структуру на атомы. Потом и вовсе крушит в пыль и микрочастицы.

Тимур, согласованно с амплитудой моих сокращений, догоняет. С утробным рычанием заполняет лоно, как треснувший сосуд, до краев. Маленьким осколком сознания воспринимаю, течку наших жидкостей по желобку между ног. Простыни подо мной перекручены и неприятно давят спину. Но не это вперед беспокоит..

Нахлынувшая отдышка, сквозняком заносит порции кислорода в легкие. Дыхание дается с трудом, будто я поражена респираторным вирусом. Либо же до рези в глазах и до головокружения, надышалась едкого дыма. Уши закладывает гулом от поколачивания сосудов по вискам.

Откидываюсь утомленно на подушку. Север не перестает ползать поцелуями по ключицам.

Целует. Целует. Целует. Над грудью. Под грудью. Между.

Остановиться не может. Отпустить. Насытиться. Что из этого верно — не разбираю.

Напряг возникает, когда он целенаправленно сдвигается. Путешествует губами, направляясь к экватору. В очаг, который до сих пор не потух.

— Нет …нет… нет. не надо, — отчаянно мотаю головой и вцепляюсь ему в волосы, чтобы не допустить новой порции чувственных пыток.

Плоть весьма чувствительно реагирует, даже на колыхание воздуха. Такое ощущение, что защитный слой стерт начисто. Любое касание отзывается болезненным прострелом. Вроде того, что трогаешь оголенный нерв. Низ живота скручивают не утихающие спазмы.

Не вижу, но подозреваю, что в том сокровенном месте все припухло и покраснело. А вот Север, устремив прямой взгляд на мою распахнутую промежность, очевидно, все это обнаруживает.

— Пиздец … тут, — заводит ладонь в волосы, стряхивая прядь на лоб. Что ему сказать? Я пока что плаваю между мирами. Негодую, раздувая ноздри, но молчу, — Какого хера блядь терпела! — ругается накалено и как-то быстро переключается в обвинения. Ко всему прочему нагоняет во мне неудобство. То есть, я еще осталась виноватой. Пристыжено взираю на эмоциональный фейерверк, но помалкиваю. Сцепимся, и выживших, точно не останется.

Свожу ноги, но он тут же стискивает бедра. Разводит, чуть вжимая подушечки пальцев в истонченную кожу. Эпителий напрочь счесан и измят. Истерзанный поцелуями рот печет и щиплет. Вздрагиваю внутренне, но не шевелюсь, пока он придирчиво всматривается.

Чрезвычайно нежно губами ложится мне на живот. Невольно втягиваю по самый позвоночник. Но он не жестит, покрывает очередью сладострастных и невозможно бережливых засосов. Да, вот так, на контрасте удивительным образом обезоруживает. Втягивает и зализывает раны, нанесенные им же.

Кажется, извиняется, но так тихо, что я этого не слышу. Распознаю лишь по вибрации шепота на коже. Перемещаю пальцы на его затылок, как-то неосознанно снимаю напряженную гримасу с его лица легкими поглаживаниями.

Кто еще кого должен усмирять, но я мудрее априори, потому что женщина. Легко могу выбесить, но и утихомирить таящегося в нем зверя, тоже подвластно моей природе.

Скольжу кончиками пальцев, по сурово втянутым скулам, трогаю жесткую линию губ. Воздействую тактильно. Хаос в голове мешает подобрать правильное словосочетание, что я все понимаю и не сержусь на грубость.

— Лежи и не двигайся, — отрабатывает установку с непререкаемой жесткостью. Но не потому сохраняю неподвижность.

Борьба с его чудовищами высосала полностью потенциал. Моральное и физическое истощение, подобно анабиозу погружают в прострацию.

Втыкаюсь глазами в демоническую ухмылку Роджера, украшающего спину Севера, и понимаю, что именно с этой его личностью я вступила в интимную связь. Оказывается, до — мы развлекались с мужской версией Шивы.

Спускаю взор ниже на подтянутые ягодицы. Экземпляр, конечно, совершенен. Добрая половина девушек кипятком изойдет на паркет, завидев маску идеального брутала. Внутренне же содержимое отталкивает тех, кто способен думать.

Я, как ни странно, парю в темном облаке принятия его целиком. Вбираю глубоко в себя, роднюсь с каждой его порочной и опасной сущностью. Вся его тьма переселилась в меня. Парадоксально, но я не желаю с ней расставаться. Потому что, знаю не понаслышке, как уродуют светлую материю души демоны ночных кошмаров. Если поделить нашу боль поровну, то и нести ее будет легче.

Тимур возвращается в комнату, уже наполовину одетым, и с полотенцем в руках. Капли выкладывают дорожку, слетая с мокрой ткани на пол. Брюки не застегнуты в поясе и могу разглядеть резинку белых боксеров с известным лейблом. Судя по ярлыкам, психи нынче, неплохо зарабатывают.

— Зачем это? — спрашиваю, приподнявшись на локтях. Скупо резанув по мне взглядом, безмолвно прикладывает прохладную ткань на, пострадавшую от его несдержанности, часть. Север присаживается рядом, курсируя по мне с потаенной задумчивостью.

— Не хотел так… — выпихивает отрывисто. Что он имеет в виду, с запозданием, но догадываюсь. Потом же ошарашиваюсь, проявлением такой интимной заботы.

Размещаю руки на, напряженных в камень мышцах, на его плечах. Разминаю, как тесто и постепенно смягчаю. Сглатываю сухой комок, вставший поперек горла. Увлажняю губы и прикрываюсь тонким покрывалом.

— Все хорошо. Безумно, но хорошо, — сама себя поражаю насколько искренно, это озвучиваю. Открыв сердце, безрассудно дарю ему тихую гавань.

— Прозвучало так, будто ты мне из жалости дала, — ужесточает посетившую его усмешку, наклоном головы вбок. Портить атмосферу его коронная фишка. Протяжно вздыхаю. Обуздав прилив красноречия, а так же выразительные эпитеты в его честь, пикирую чем-то помягче. Мира нет, но и войны я не хочу.

— Ты себя в зеркало видел. Из жалости тебе даст только слепая, — огрызаюсь не полноценно. Чуть-чуть показываю клыки, чтобы не расслаблялся.

— Нравлюсь таким? — самоиронии ни отнять, как и сволочного оттенка в вопросе.

— Если честно, не очень, — сказала бы больше. Он мне нравится, когда предельно ласков и не стремится подчинить своей воле. Может же, если захочет, не быть бесчувственным. Либо я совсем не разбираюсь в людях.

— Привыкай, быть моей, — Север удерживает под прицелом своих невыносимо острых лезвий во взгляде. Рассекает до невозможной глубины, прям под кожу внедряется. Целенаправленно в вены заливает отравленную ртуть, скопившуюся вокруг черных зрачков. Пламени в этом холоде не меньше. Пылает, плавит мое сознание, что отвернуться и солгать попросту невозможно. Хриплое нажатие в голосе и вовсе, нерушимой клятвой запечатывает, — Пока смерть не разлучит нас, — хлещет с сарказмом, конечно же, но взглядом не отпускает.

Чья смерть? Возникает резонно. Его или моя?

Благо, что ответа на риторический вопрос не требуется. Это как обычно утверждение, без права выбора. Хочу ли я оспорить его заявление? Уже не уверена.