От любви до пепла (СИ)

Глава 27

Легко ли говорить правду?

Да, в том плане, что исчезает необходимость подбирать слова. А вот в том, что ты внутренне раздеваешься догола — нет. Это не исповедь, освобождающая от множества гирек на душе.

Это совершенно другое. Это прогулка по минному полю. Один неверный поворот, а за ним последует взрыв, катастрофа и крушение всех моих надежд. Как выяснилось, их я не теряю, иначе, придется осознавать то, во что я превратилась.

Северов, прислонившись к стене, делает напор воды потише. Капли перестают чувствительно избивать кожу упругими и горячими струями, тонкими змейками сползают вниз, уже с ласковой осторожностью преодолевая путь по телу. Рисую домик на запотевшем стекле, потом хаотично затираю художество.

— Я заменила Ваньке маму с самого его рождения, просто поверь, границ в этом статусе для меня не существует, — Стараюсь звучать, как можно спокойней, и по какой-то причине не решаюсь озвучить «твоему брату».

Опасаюсь той ярости, что может выдать нестабильная ненависть Тима. Бури эмоций, что последует на очередной вспышке гнева.

Эмпатически определяю, что его невозмутимость показушная. Как атомный реактор, что он на время заглушил. Вот и выходит, что взорваться ему ничего не мешает. И грань очень тонка. Запросто посчитает меня неугодной, потому и не тревожу наше, скажем так, взаимопонимание опасными терминами.

Ваня — плод любви Ады и Германа, конечно во мне полно неуверенности, как Север отнесется к подобному родству и захочет ли помогать. Но не стану забегать вперед, благодаря мысленно уже за то, что хотя бы дал шанс высказаться.

Дико трушу, произнося свой короткий монолог. Рассказываю, что изначально пришла в дом Стоцкого няней, не скрываю, что сама всеми правдами и неправдами добивалась близости с Германом и умалчиваю про некоторые пункты договора, от которых мурашки, озноб и нестерпимое желание стереть их из памяти, но … воспользоваться фотовспышкой, что ярким бликом развеет тьму на душе, мне никто не предлагает.

Я падшая, Север испорченный. Кому, как не нам, дано понять друг друга. Немного самообмана, и подселяется оптимизм.

Главное — верить, что все будет хорошо.

Тимур прекрасно владеет собой, мельком глянув на его беспристрастное выражение, делаю неутешительный вывод, что ему похер, и все мое откровение утекает вместе с мыльной водой прямо в слив.

Во мне достаточно самообладания держать, заплакавшую от обиды, девочку внутри, годы жизни с Германом научили прятать все ураганные штормы под матовым стеклом безразличия.

Сдвигаю панель и выхожу из душа, унижаться и дожидаться очередного хамского заявления я не буду. Да и, перерыв от наших телесных переплетений необходим, его тепло разогревает лед, и он тает, истончается, соответственно, то живое внутри начинает болеть, лишаясь покрытия. Потому и не оборачиваюсь, заматывая на себе полотенце.

Укрепившись двумя руками на раковине, изучаю свое лицо в зеркало. Вроде бы все, как прежде, но без стервозной маски. Шальной отблеск в зрачках кричит о моей уязвимости. Открываю холодную воду, стужу ладони, а потом прикладываю их к щекам, чтобы убрать пылкий румянец и отек от недавних слез.

Тимур за спиной и уходить не торопится. Да и плевать. На то, что молчит, не соизволив даже кивнуть. Вообще, складывается ощущение, что пропустил мимо ушей все мои слова.

Разглядывал, осматривал, трогал, пока я изливала свою душу.

Чего я ждала.

В куклах, кроме их идеального тела, ничего не интересует, разве что, как это тело можно использовать.

Черт! Давит тишина.

Сгущается и жмет вакуумом кожу, словно полиэтиленом обматывают. Слой. еще слой. и вот, ты уже по самое горло запечатан без воздуха и в накатывающей панике.

— Ты знал про …Ваню? — не уверена, что вопрос безопасен, но все же задаю.

— Да, — отвечает тут же, видимо ждал, что спрошу. Подхватываю в отражении его взгляд, и там ничего. Скупой эмоциональный набор, без единого признака человечности, но и безумия я в нем не вижу. Что ж, это радует.

— Почему не интересовался им… он же… — господи, опять замалчиваю «твой брат»

— Наверно потому, что на его существование мне, мягко говоря, поебать.

От этой фразы меня разрывает на части. Спичкой вспыхиваю, оцарапавшись самым дорогим и неприкасаемым о его грубость.

Возгораюсь и резко поворачиваюсь, чтобы глянуть в лицо, А потом по этому лицу зарядить пощечину. До действия не доходит. Руки ослабевшими плетьми виснут вдоль тела, и только сжатые кулаки, выдают мою свирепость.

Его ирония задевает, как и откровенная издевка в голосе. Неимоверно злит его превосходство и подавляющая аура.

Еще бы, он уже давно сложил в голове мой психологический портрет, менять его не собирается, и не суть, что судит обо мне паршивыми стереотипами. Раз красивая и живу с тем кто оплачивает покупки, соответственно, ярлык «дорогая шлюха» сразу же штампуют тебе на лоб. Плюс ко всему, красное знамя блудницы, переданное по наследству.

— Ах да, тебе на всех наплевать, кроме своей драгоценной мести, — разочарование выплескивается ядовитой волной в голосе. Толкаю со всей силы, чтобы дал пройти, но куча мускулов и не думает сдвигаться.

— Дошло, — усмехается. — Ну, и отлично. Ты же не думала, разжалобить сказочкой про несчастную сестру, спасающую своего брата. Могла бы и поинтересней придумать, а в эту чушь я не поверю.

— Ну, и пошел нахер! — выпаливаю, вконец разъярившись.

— Быстро сдаешься. Так у тебя ничего не получится, — высмеивает мой порыв и отходит. Суматошно подбираю белье и чувствую себя донельзя испачканной в липком раздражении.

— И даже не надейся, что брошусь тебе на шею, вымаливая прощение и помощь, — только так и могу выразить негодование. Я себе скорее язык вырву, чем попрошу его о чем — либо.

— А ты попробуй, Каринка, вдруг сработает, — подначивает, но я же вижу что это ложь. Наглая и предрекающая падение в собственных глазах. Нет, я не унижусь. И он точно, этого не увидит.

— Читай по губам. Пошел к дьяволу! Псих! — с трудом держусь, чтобы не ударить. Догадываюсь, что эта выходка аукнется чем-то не слишком приятным.

— Я-то пойду, но вместе с тобой, — заявляет безапелляционно.

— Мачо, блядь! Герману так скажи, — Тим подкинув брови, не скрывает, что ловит кайф, от нашей перепалки. А меня это бесит.

С этим непробиваемым индивидом, разговора не выйдет. Ни сейчас, ни позже, а посему, мне здесь делать больше нечего.

Натягиваю трусики и лифчик, ткань царапает непросохшую и распаренную кожу. Шелковое белье жесткой дерюгой и до неприятности счесывает эпителий.

Еще, и нахлынувшие бессилие, делает пальцы неловкими. От обиды. От горечи, затопившей разум. Больше от того, что меряет меня с Адой одной меркой, и изменить я это не способна. А значит, как обычно, справлюсь со всем сама.

Надеваю свитер Тимура, потому, как моя одежда в самом непотребном виде, по его милости. В коридор иду, игнорируя присутствие хозяина квартиры.

Достаю телефон из своей сумки, брошенной при входе на комод.

— Какой адрес, — интересуюсь, открыв приложение такси.

— Я тебя не отпускал, — так непререкаемо, что впору расхохотаться. Взираю на него, выразительно прищурив глаза. Да кто ты такой, мной командовать. Не дорос, хоть мнишь невесть что, о своих способностях.

— А я тебя и не спрашиваю. Нет, так нет, — нажимаю опцию «показать водителю местонахождение пассажира». Ближайший автомобиль подъедет через пару минут.

Желание поскорее выбраться берет верх. Элементарно для того, чтобы выдохнуть, а под надзором расслабить пружину из мышц абсолютно нереально. К тому же, совершено не подозреваю, что затаившийся Тимур выкинет в следующий момент.

Натягиваю сапоги, шубу просто вешаю на руку, собираясь надеть уже в подъезде. Отстраненность Северова действует отрезвляюще. Подтянув голяшку, выпрямляюсь в полный рост. Он стоит, облокотившись на дверной косяк, прокручивая между пальцев незажженную сигарету.

— Спасибо за гостеприимство. И не скажу, что наше общение было приятным.

— Айза. К двери. Охраняй, — четко отрубив приказ, щелкает крышкой зажигалки, но не подкуривает. Не придав значения позерству, делаю шаг. Не натравит же он собаку на меня. Это совершенная дикость.

Опешивши, дергаюсь назад, когда псина, оскалившись, рычит, при попытке приблизится к выходу. Наступает, обнажив клыки до тех пор, пока я не отступаю на пять шагов назад. Преспокойно занимает место на коврике, но стоит снова шагнуть вперед, громко лает и утробно хрипит.

— Ты идиот, — взвизгиваю, когда Айза для устрашения топорщит шерсть. Выглядит при этом злобно и вполне способной, сжать крепкие челюсти у меня на лодыжке, — Собаку отзови, — едва ли тихий шепот выходит убедительным.

Не успеваю понять, как оказываюсь у стены. Север массивной тенью нагнетает сверху, поднимаю голову, так как перепугавшись внезапности немного оседаю и коленями вжимаюсь в его бедра. Он, втолкнув ладони по бокам от моей головы, перекрывает пути отступления.

— Отойди! Иначе… — честно говоря, понятия не имею, какая угроза может на него повлиять.

— Иначе что, — раздается вкрадчивый голос рядом с ухом. Опомнившись, убираю руки, которые, в попытке оттолкнуть, вдавила ему в грудь. Между нами минимальное расстояние, и жар его тела буквально прожигает через одежду.

— Ничего. Отпусти. Дай мне уйти. пожалуйста. Тимур, — бормочу, слабовольно попав под прямое воздействие и, по моему, впервые называю его по имени вслух.

— Неа, ты моя Каринка, хочешь ты этого, или нет. У меня есть одно правило и его я никогда не нарушаю. Если мне что-то понравилось, то я это беру, — пробивает с непререкаемым гонором.

— Если я этого не хочу, мое мнение тебе не интересно… Ммм, — я как бы ехидничаю.

— Вообще, нет. Но, ради приличия, чего ты хочешь? — ровностью, топит все мои трепыхания на самое дно.

— Я уже сказала. Выйти замуж за Германа, — он недовольно кривится, сжимая пальцы на моих плечах. Это нажатие с чувствительной болью отражается в каждой нервной клетке. И я знаю, что позже обнаружу там синяки, но не делаю ничего, чтобы, прекратить. Договариваю, не заботясь о том, что усугубляю свое, и без того шаткое, положение, — Хочу получить опеку над Ваней. Хочу оставить себе архитектурное бюро и иметь достаточно денег, чтоб впредь не беспокоиться о нашем будущем, — выпаливаю правдиво, как есть, и не таясь. С напрочь отключенным инстинктом самосохранения. Тимур сковано застывает, прижав меня вплотную, по впечатлениям, копит энергию, чтоб разорвать одним разом напополам.

Твердая линия рта изгибается. В ледяных глазах полыхает дьявольский костер, настолько яркий, что высушивает капли слез на ресницах. Опаляет мои щеки жаром дыхания.

— Вот, это, Каринка, уже ближе к правде. Три недели.

— Что? — разволновавшись, не понимаю, к чему этот срок. И что он значит.

— У тебя ровно три недели, чтобы женить на себе Стоцкого. Я подумал и решил, что не хочу, чтобы мой брат попал в детский дом, но и принимать участие в его судьбе не желаю. Зеленый свет Белоснежка, но есть одно но..

— Что за но… — конечно, как без этого.

— Трахаешься ты только со мной. Узнаю, что спишь с Германом, сверну твою красивую шейку в ту же секунду и без предупреждения, — ежусь от жестокости в его взгляде. В каждом слове, пропитанным твердостью и непоколебимой уверенностью, что это не пустая угроза. Поддев ладонями край свитера, обволакивает касаниями мои бедра. Делаю жадный вдох. Выдох спускаю уже в его губы, — Раздевайся, раз всех все устраивает. Долго хочу тебя трахать. Ты ведь не против, кукла — Каринка. Ммм? — низкий голос вибрацией отзывается в теле.

Покорно поднимаю руки, понимая, что мне снова не оставили выбора. Именно сейчас сдаюсь, но оглядываюсь назад, вспоминаю пройденный путь. Это не конец, это только начало.

Почему же, так хочется добавить — Увы.

Твой каприз — украшения

Ты танцуй стриптиз, вдохновляй меня

Обещаю я, быть инкогнито

Рушим правила в рамках комнаты

Я тебя приглашаю в свой мир

Тонкая талия и дьявол в деталях

Дай мне внимания, девочка моя

Тонкая талия и дьявол в деталях

Не покидай меня, девочкамания, моя

Дай мне знак, укроти меня

Дышишь ровно в такт, ты красивая

Откровенная, на исходную

Ты в моих руках, слышу стоны я

Винтаж (Девочкамания)