От любви до пепла (СИ)

Глава 42

Распаковываю пластиковый контейнер с чизкейком. Поделив поровну, выкладываю на две тарелки. Приспособив десертные вилочки, беру большой крафтовый стакан с Американо. Судя по тому, что второй Латте и подписан Каринка. Тот, что покрепче, Тимур взял для себя.

Латте, так Латте.

Кофеин в составе есть, уже что-то. пусть и разбавленный кокосовым молоком и сахаром. По правде сказать, я люблю горький кофе без всяких добавок. Десерты, кстати, тоже не входят в топ употребляемых блюд. Слежу за фигурой и не увлекаюсь антидепрессантом из выпечки.

Претензии неуместны. Да и не тянет их озвучивать. Дрейфуем в равновесии. Так что..

Север побеспокоился и мне уже приятно.

Север и позаботился.

Охренеть можно. Как это понимать?

Утро неожиданное и тоже приятное. Вдвойне неожиданно, что компания из разряда — никого другого видеть не хочу. До головокружения трогает. До расширения единицы, отвечающей за привязанность.

Не надо. Остановись, Карина. Не надо. Не верь. Не сближайся. Стоп.

Бесполезно. Неэффективно. Растет.

Север предельно не разговорчив. То ли не выспался, то ли никак не может переварить, мое ошеломительное приветствие.

Усевшись на подоконник, открывает пластиковую створку на проветривание. Прикуривает без разрешения, выпуская сизые кольца дыма. Пепел стряхивает в цветочный горшок. Благо, что герань засохла еще месяц назад. Ловлю новый приход приятностей, пассивно выкуривая сигарету вместе с ним. Затягиваю, когда он выдыхает. Запах ненавязчивый и я к нему привыкла, потому что он неразделим с самим Тимуром.

Он весь как горький дым. Удушливый газ. Форменный мазохизм. Наносит. раз за разом. порезы и не перестает доставлять удовольствие.

Север …Север… Север..

Что же ты такое… Человек. Демон. Погибель. Что?

Затишье не тяготит. Он рядом и на удивление, душу бороздят волны штиля. Раскатываются по венам седативным воздействием, вынуждая поток крови угомониться. Уравнивает бурление до стабильного равномерного течения.

То, что я неправильная, алогичная и конкретно тронулась умом — доказано, подтверждено и закреплено красной печатью.

Прячу ухмылку, которая так и норовит растянуться в широкую улыбку. Поднимаю голову и снова, накрывает волнение, от закрепленного контакта — глаза в глаза.

Север изучающе — вдумчиво за мной прослеживает.

— Чем ты занимаешься в свободное время, — подаю ему кофе, пригубив свой сладющий и поостывший напиток.

Думаю, что отшутится. Выбросит крепкое словцо, и на этом свернем беседу.

— Тачки гоняем из-за границы. Оптом и на заказ. В основном элитку, — оповещает сухо.

О! Мы умеем быть серьезными и деловыми. Вау, как интригующе. Ресницы щекочут кромку бровей, настолько сильно поднимаю верхнее веко.

— Легальный бизнес и ты?!! — восклицаю, не забыв приправить удивлением.

Возвращаюсь к столу. Бесцельно хлопаю шкафчиками. Разламываю чизкейк, до рта не доношу, возвращая взгляд к окну. К татуированным рукам Севера. Бычок тушится все в тот же многострадальный горшок.

— Не совсем, — никак не комментирует выявленное мной изумление. Сидит, подпирая задницей подоконник и смотрит, как нарезаю по кухне круги. Как назло, чем он спокойней, тем сильнее завожусь я.

— Угнанные, значит, — оформляю логически. Все срастается. Честный заработок не его формат.

Протягиваю тарелку с десертом. Тим отрицательно машет. Я к своей не притрагиваюсь. Сахара и в Латте с избытком. Подташнивает, а желудок яростно отвергает, даже мысль, протолкнуть это художество из Старбакса в себя. Сладкоежкой мне не быть.

— Фифти — фифти, — скучающе и совсем без желания. — Правда, хочешь об ЭТОМ разговаривать?

Очень хочу, но мы не в тех отношениях. Надо бы насущные дела обсудить. Беру тайм — аут. Причину отсрочки сама не знаю. Скорее всего заебалась, что — то бесконечно решать.

— Нет. О чем хочу, ты не расскажешь.

— Спроси напрямую, Каринка, и узнаешь, — фруктовая имитация моего имени, вызывает невесомую усмешку. Как-то оно мягче произносится, чем нарицательное — Белоснежка. Змея меня, в принципе не будоражит, и никакой революции не провоцирует. Змеи — достойная уважения живность. За свое потомство покусают и отравят так, что мало не покажется.

— Детский дом. Как тебе там жилось? — тихо произношу.

Спрашиваю не для того, чтобы себя подготовить к худшему. Этому не бывать. Только если Герман перешагнет через мой труп.

— Да нормально. Как всем. Змея, хватить кружить, — сузив глаза, фокусируется на мне. Потягивается, скрестив кисти на затылке, — Иди сюда. Успокою. От твоей розовой накидки, реально, в глазах двоится.

Подтягиваю носом воздух. К Тиму подхожу, ведомая незримой нитью. Живущий в нем демон сматывает клубок, привлекая к себе. Стоять поодаль зябко. Тим источник тепла, на дне зрачков тлеет порочный костер и свет манит.

Встаю между его раздвинутых ног.

Сначала трогаю лицо. Большими пальцами обвожу контур лезвий на его висках. Тим зарывается носом, опаляя дыханием впадину на горле.

В молчании таится наше золото моментов. Не каждому дано, без слов понять друг друга. Убрав с глаз ширму, вдруг, начинаю видеть, как сильно горячий Север мной приручен.

Вот ты и попался в ловушку. По — хорошему мне бы смотаться отсюда быстрее, но…

Не отказываю в желанной ласке, и не, потому что заслужил. Потому что достоин.

Блядь! Как же нас круто запутало.

Перебегаю кончиками пальцев на затылок, к колючим и жестким волоскам. По телу снова сетями электроды опутывают. Но это не возбуждение ради прелюдии, просто не могу не реагировать на его близость. Мы два сопряженных устройства и наш блютус всегда включен. Передача чувственной информации следует непрерывно.

Сажусь ему на колено, сближаю губы до шага от поцелуя.

— Я хочу знать про это, — задрав свитер, расплющиваю ладони на его груди. На коже иссеченной дробью шрамов. Обвожу каждый. Пересчитываю по инерции.

Скулы Тима натягиваются, рисуя выражение тотального напряжения. Тема болезненная и не очень приятная, но я готова ко всему. По крайней мере, думаю, что это так.

Глаза — зеркало души.

Так вот его душа горит в аду. По самому Тимуру этого не скажешь. В узкую щелку окна задувает сквозняк, моя грудь под тонкой тканью отзывается на это соответственно, выявляя соски. Север прослеживает, затем тревожит вершинку, сглаживая подушечкой. Второй комок цепляет зубами. Оттягивает. Цепная реакция простреливает, минуя слои эпителия, мышц. На костях рикошетит, посылая импульсы в потаенные уголки моего организма. Низ живота наливается томительной тяжестью. Долю мгновения и позволяю себе по слабости простонать.

Отрываю Тима и прекращаю обоюдное возгорание, плотно сжав ладони на его щеках.

— Там ничего интересного, — отвечает спустя длительную паузу

— Мне и не надо интересно. Просто расскажи, — акцентирую, что соскочить не получится.

— Просто, — хмыкнув достает из пачки сигарету. Едва она попадает ему в рот, дергаю и выбрасываю в окно Северу через голову. Правда, злюсь, из-за танцев вокруг да около.

Тим негатива не выказывает, в ответ на мои действия. Обнимает, плотно сковав в области талии. Подбородок упирает в мое плечо.

Выговаривает монотонно и над самым ухом, приглушив связки. Озноб околачивает от того, что я слышу. Он определенно сказочник, но сказки у него совсем не детские, не для впечатлительных натур. И совсем точно не на ночь.

— В детском доме все ровно. В приемной семье было весело. За провинности Джаброил тушил сигареты и как понимаешь не в пепельницу. За крупные косяки садил на цепь. Жрачку и воду ставил в собачью миску. Пока не сожрешь — на свободу ходу нет. Кто-то через час все вылизывал, кто-то до утра выдерживал, но потом…, — жжет мочку одним выдохом, — Да, блядь, один хер все ломались, — заключает скептически.

— А ты?

— Никогда.

— Как долго... — язык немеет. Не поворачивается спросить, сколько ему было и сколько, его держали.

— Три дня. Четыре. Зависело от того, как быстро вырубишься с голоду или от обезвоживания, — внешне звучит безэмоционально. Ровно как то, если бы он рассказал, что они подростками сигареты тырили.

Шок парализует.

— Твою мать! — вдох гоню, но всосать хоть каплю кислорода, сдавленная спазмом грудь не дает.

Порыв мой не несет в себе ни капли жалости. Я не глупая и Тим, несомненно, отвергнет проявление человеческого, но принижающего его непомерный гонор, качества. Впиваюсь в его, искривленные едкой ухмылкой губы ради того, чтобы свою психику уберечь от ломающей и травмирующей истины.

Ударяет наотмашь. Вырубает до темноты. Мне больно за него. Больно за то, что было. Больно, что это вершилось в самый пик уязвимости. Что был один, за это тоже больно.

Больно невыносимо, что Ваня сын Стоцкого. Его плоть и кровь. Тим тоже. И он...дважды так поступает....блядь..

Больно. Больно… Больно..

Блядь...Тварь бесчувственная

Ищу в Севере поддержке, чтобы слезами не захлебнуться. В отчаянии не сгореть.

Блядь....

Поцелуй горький и неистовый. Секунду за секундой стираем кожу. Выгружаем между собой откровение с горячей обреченностью. С кровоточащими ранами наружу. Раздетые до души.

Меня сотрясает, как вулкан перед извержением. Вероятность высока, что меня разобьет истерикой. Не только внутри.

Если бы, там осталось.

Во вне альтернативный дисбаланс выплеснет. На показ выявит, как глубоко затронуло.

Критично. Горю.

Больше чем на сто процентов, поражен мой внутренний мир.

Север переносит поцелуй. В уголок губы. По скуле скользит. Касается внешних уголоков глаз, собирает выкатившиеся слезинки. Трепетно. Бережно. Потом выше поднимается. На виске останавливается.

— Никогда так не делай, — хрипит, зависая на пульсе. Все вены трепещут, трудно не уловить, что меня разбомбило.

— Не целовать? — спрашиваю шепотом, ощущая мощнейшие удары его аорты.

Нас обоих ядерная катастрофа из эмоций раскачивает.

— Не жалей.

Все еще держит. Все еще прижимаюсь.

— Ты не так понял… Это из-за Ваньки. Я представила..и..Мне к нему надо, — торопливо догоняю нужную мысль.

Усмехается. Смотрю на него, поднимая со дна противоречие. Совсем не смешно. До сих пор судорожно всхлипываю. Подскакиваю, отлетая на приличный метр.

— Жаль. надеялся ты в меня по уши втрескалась, — объявляет с апломбом.

— В тебя?!! — фыркаю, — Еще чего. Не дождешься, Север, — шиплю и злюсь, что разбудил неудобные чувства. Самое время сосредоточится. А я…

Видимо, перестаравшись, слишком явно, особу царских кровей предъявляю. У Тимура тоже — ума палата. Расшаркивается передо мной.

— Ах, блядь, простите, ваше змеиное высочество, — раздраженно и как бы дает понять, что и ему не комильфо все это. Качаю головой и собираюсь идти за одеждой.

— Набери своим этим… Ратмиру и Владу, — бросаю со спины, вспомнив про охрану от якобы Стоцкого, — Минут через десять буду готова.

Север основательно подсуетился, подослав своих людей в логово Германа. Да уж, с планированием у него все ОК! Не то, что у меня.

— Змея.

— Что? — отзываюсь не поворачиваясь.

Достигнув выхода в коридор — останавливаюсь. В нерешительности стыну.

— Почему не боишься. Блядь, как по — русски выразиться. То что было не в счет, но сегодня и вчера… ты другая. не волнует, что я Аду мог прикончить. Ответь, ради интереса, что в твоей голове, — интонация не читаемая.

Лопатками ощущаю, вставший за спиной живой щит.

Ты. Ты в моей голове. С первой встречи там обитаешь. Прошу уйди, но я этого не хочу.

В противовес полыхнувшему жару, выставляю холодно.

— Всю сознательную жизнь я ненавидела Аду. И ты ее не убивал, — формирую лаконично, без лишних подробностей.

— Завидная уверенность, — иронизирует, еще и с непонятным подтекстом.

Колеблюсь с минуту. Показывать фото либо оставить себе, как напоминание, что может случится, если ошибусь.

— У меня есть доказательства. Пойдем — покажу, — говорю и шагаю в спальню за телефоном.

Не застеленная кровать — поле боя. Диву даюсь, как уснула на комках простыней. Открыв папку избранных изображений, тычу айфон Северу в лицо. Мертвая Ника навечно останется в моей памяти. Еще и зная, что чудовище совсем близко, и мне надо общаться с ним каждый гребаный день.

— Узнаешь? Обрати внимание на бант и "прекрасную" улыбку, — проговариваю и омерзение с панической атакой, накидывают удушье, за ним и тахикардия подтягивается.

— Ну и что?

— Я видела Аду сразу… после..., — замолкаю, только протолкнув в горле ком, продолжаю, — В общем, один в один. Смерть Ады не на твоей совести, как и Ники. Я — твое алиби, если забыл. Остается Герман. Они с Никой были любовниками.

— В ее мечтах. Он с ней не спал, — откатывает жестко. Впериваюсь в Севера взглядом.

— А ты осведомлен, я смотрю, — получается с долей ревности.

Тимур сжимает кулаки, и я воочию наблюдаю, как его гневом нахлобучивает. Отступаю на шаг, он как бы непредсказуемый.

— Не важно, Каринка. Шутки на этом кончились. Как и игры. К Стоцкому ты не вернешься.

Сердце ухает вниз, там его подхватывают и отправляют прочь, не щадя грудной клетки. Лицо обдает кипятком. Голова тяжелеет, как наковальня, а его слова — молот, бьют с немереной силой.

— Ты охренел, такие условия ставить. Я не могу не вернуться, — ошарашено обороняюсь.

— Меня не ебет твое мнение. Я хочу, чтобы ты жила. Ты со мной? Либо я все решаю один, и боюсь, тебе не понравится, — вколачивает, словно бетонную сваю в застывший асфальт. Треск в моей периферии аналогичный. Север берет мое лицо в свои ладони. Вглядывается, — Обещаю, что помогу, — намного мягче и черт обнадеживающе.

По факту у него все козыри в руках. А у меня ни единого выхода. Риск. Безумный. Но кто не рискует, никогда не будет свободен.

— С тобой, — говорю твердо.

Осознаю, на что согласилась, уже сидя в машине по пути к дому. Север за рулем, а я рядом.