От любви до пепла (СИ)

Глава 43

Ночь и утро в объятиях Змеи ломают кости. Весь опорно — двигательный аппарат и внутренние органы измельчают. Затем, самым мистическим образом, заливают образовавшиеся трещины ядом, который, сука, вопреки всему оказывается целебным. Шизоидная хуета-маета вторым планом, если не сказать, за самым дальним рубежом, отсвечивает.

Не болит так яростно. Ноет, блядь, но в кои веки не выкручивает по всем долбоебучим плоскостям агонии. Стремительно выбрасывает из — под земли в небо. Все равно вдребезги разбивает, пока одну за одной пересекаю слои атмосферы.

Вырываюсь из одного капкана и попадаю в другой. Более крепкий, во много раз опаснее. В капкан ее объятий. В мощнейшую зависимость и глухую привязку.

Знаю про эту свою особенность, и поэтому старательно избегал. Знаю, что если втюхаюсь, то один раз и до смерти.

Неотвратимое чувство. Не перепутаешь с банальной похотью и себя не обманешь. Уверен в том что чувствую, больше чем на сто.

Настигло — таки семейное проклятье — Любить до гроба.

Ненависть к садисту-папаше границ не имеет. До Каринки была определенность, что и как делать. Да я, мать вашу, тупо знал, чего хочу и к чему отчаянно приближаюсь: шикарно и пафосно стереть наш гребаный прогнивший род с лица земли. Себя и его превратить в труху, чтобы никто не помнил, не страдал и, блядь, просто считали, что династии Стоцких в помине не водилось.

Первым Ванька нарушил мою схему.

Пацан тут не при чем, что его гены, как и мои, еще в утробе отравлены. Тут уже ничего не изменишь, но надежда, сука, из тех баб, что до последнего в нутряке зависает и уходить не спешит. Он маленький, да и Змея его поодаль от происходящего мракобесия держит. Есть большая вероятность, что не пойдет по нашим стопам и останется человеком.

Красивая моя. Отверженная. Себя на алтарь кинула ради невинного комка живой плоти. Как этим не восхищаться. Я и восхищаюсь, но втихоря. Редкое сочетание: внутри и снаружи быть идеальной.

Моей уникальной одержимостью. Катаю на языке приторные вариации...Моя змея. Моя Каринка. Моя мания. Нравится? Да, я, блядь, в восторге. Ахуительно. А как еще? Особенно приставка «моя».

Веселенькая заваруха наклевывается. Гребаный Гера, мало того, что чайлд фри, еще и маньяк — санитар. Аду прикончил, над глупой влюбленной Никой поглумился, меня подставил и остался в «белом пальто».

Как остаться в стороне? Как можно добровольно отдать то, что под кожей проросло?

Только если кожу с себя содрать. Ко всем, уже имеющимся, душевным портакам, мазохизмом не страдаю.

Вина за смерть Матвея все еще гложет, и это навсегда, но он подождет и поддержит. Змею на растерзание Стоцкому я не отдам. Пора остановиться и трезво взглянуть на вещи.

Не ждал от жизни ништяков, но... я ж фартовый. Не везет в смерти — повезет в любви что ли... И это, мать вашу, самая крупная ставка, которую могу себе позволить.

Искал отмщения, но оказалось, все куда навороченней, и у меня другое предназначение.

Они — мое искупление. Помогу, может, и для себя лазейку выкрою. Благие дела, они же где-то на небесах фиксируются, не так ли? Чем не оправдание резкого сдвига по целям.

Кручу руль в сторону особняка и первый раз за дорогу к Карине поворачиваюсь. Она, притихше и встревоженно, озирается по сторонам. Беру за ледяную ладошку. Пальцы переплетаю, хотя они у нее в оцепенении сжаты.

— Не бойся, Змея, — ко рту подношу ее ладонь. Растираю. Грею дыханием, — сделаю вам новые документы, а потом в Лондон увезу. Жить там есть где, с деньгами проблем не будет. По лечению Ваньки тоже не напрягайся, найдем тьютеров, всех, кто нужен и по — русски шарит. Захочешь работать, и это уладим, — формирую разумно и в нужном порядке.

— Север, это прям предложение руки и сердца, — не может обойтись без сарказма.

— Тебе оно надо? — так же интонирую и глушу зажигание. Слишком живо визуализирую Карину в обнимку с каким — нибудь пиздатым хлыщом. Запрещенный прием. Болевой. Скрипнув зубами, изгоняю ненужный слайд.

— Нет, конечно, — ваяет бровями высокомерный финт.

— Вот и договорились. Натурой оплату за услуги возьму, — откидываю шутку, чтобы привести ее в тонус.

— Кто бы сомневался, — выдернув свою руку, щелкает ремнем.

В унисон со всей дури дверцами тачки долбим. Я от того, что тянет папаше пулю в лоб выпустить и закончить, Каринка, видимо, лютый нервяк испытывает, но Титаник уже на дне, куда ей деваться. Я не позволю соскочить.

Набирает пароль, я ее сзади крышую, попутно обстановку на наличие неугодных «сюрпризов» сканирую.

— Твою мать, Герман уже дома, — выплескивает на пониженной ноте. Мой пульс и зрение только на ней сконцентрированы. Нежданчик от Геры меня, мягко говоря, не ебет. Минутой раньше, днем позже узнает о нас, это уже ничего не меняет. Все по — другому. Абсолютно все. Расставляю приоритеты грамотно. Сначала их безопасность, потом все остальное.

— Вперед, в светлое будущее, — подцепляю засуетившуюся змейку за руку. Часть налетевшей паники в себя перегружаю, настойчиво держа и поглаживая центр ладони. Набирает одним рывком полные легкие, будто готовится сигануть без парашюта.

— Все будет хорошо? — останавливается, захлебнувшись воздухом. Перекрещиваю свой взгляд с ее небесно синим сиянием. — Пообещай.

— Ахуенно будет. Клянусь, — вливаю убойную дозу искреннего утверждения.

Софиты глаз искрят, будто я ей вагон запредельного удовольствия подогнал. Искренняя улыбка на порнушных губах — лучшая награда.

Возле двери снова беру за руку, чтобы, как положено, у Германа благословения попросить.

Заходим. Неосознанно ассоциирую, что мы Харли и Джокер. Будем взрывать.

Так и есть.

Стоцкого чутка подкидывает в кресле, но быстро восстанавливает положенное статусу хладнокровие.

— Здравствуй, Тимур, — не сказать, что Герман выглядит удивленным, или впечатленным нашим тандемом. Лениво играя янтарной жидкостью в бокале, он окидывает нас с Кариной нечитаемым хлестким взглядом. — У нас семейный ужин? Не помню, чтобы я тебя приглашал, — тем не менее, еле заметная, источающая яд ухмылка ложится тенью на его угловатое лицо.

Карина невольно щемится за мою спину. Такое поведение обусловлено далеко не робостью, или страхом, несомненно мечется в правильности решения и опасениями по поводу ребенка. Незаметно сжимаю пальцами ее маленькую ладошку, ментально вкладывая в нее спокойствие.

— И тебе не болеть… Но это не от чистого сердца, — предостерегающе скалюсь, когда он пытается сделать шаг вперед. — Семейные посиделки у камина отменяются, мы не на долго.

Трескучий воздух сотрясается от звука его хриплого раскатистого смеха на грани истерики.

— Что — то такое я и предполагал. Надеялся, что Карина окажется умнее. Но. нет, — залпом осушает бокал, хреново пряча за этим действием мнимое спокойствие. — Что ж, моя девочка, можешь идти, куда хочешь. Иван останется здесь, — вполне ожидаемо переходит к попытке шантажа.

— Нет, Герман. Пока я жива, Ванька остается со мной. Сейчас я его заберу, и мы уедем. Далеко и навсегда, — непоколебимый тон Змеи впечатляет даже меня.

— Не слишком ли эгоистично, подвергать мальчика такому стрессу? Незнакомые люди, незнакомая обстановка. Ты подумала, как это может сказаться на его психике? — Герман на нее давит и кивает в мою сторону, — Он убийца, Каро. Он убил твою мать.

— Это ты мне об этом будешь рассказывать?!!! Ты. ты. Герман, ты мразь. Я тебе открыто заявляю: ты подлая больная мразь! — сцепив зубы, дрожит от злости и напряжения.

— А еще я отец Ивана и имею все права подать заявление о краже ребенка. Подключить спецслужбы и нанять лучших частных детективов. Жаль, Карина, жаль. У тебя ничего общего с Адой. Ты меня очень сильно разочаровала, — картинно щелкает кончиком языка по зубам, выражая в полной мере степень своего огорчения.

При упоминании этого имени Каринка ощутимо вздрагивает. Чисто физически ощущаю, как начинают холодеть ее руки. Герману надо отдать должное, с нашей последней встречи он поднабрался выдержки. Но я уже вижу, как она трещит по швам под его играющими желваками.

Честно, вообще похую на его реакцию. Даже странно. Ждал триумфа, но тут больше мерзким душком тянет. Стоять и размусоливать тут больше нечего. Слушать бред и угрозы — себя не уважать.

Обнимаю Змею и целую в губы, не для показухи. На самом деле глобально пытаюсь донести, что благородный упырь не стоит и капли ее волнений.

— Иди, забирай кудрявого. Из вещей только самое необходимое, — выгружаю емко.

Смотрю на Каринку. Она такой же впечетляюще — открытый взгляд возвращает.

— Знаешь же, в каком эквиваленте принимаю оплату, — шепотом говорю так, чтобы было слышно ей одной, — Улыбнись, моя Змея.

— Я вам не мешаю? — деликатное покашливание сменяется грубым тоном.

Дожидаюсь, когда Каринка скроется в лабиринтах, холла. Еще минуту вслушиваюсь, как тихой поступью поднимается на три ступеньки, только потом нарушаю загробную тишину и удостаиваю говнопапашу ответом.

— Мешаешь. По — хорошему, тебя бы пристрелить, но есть дела поважнее...

Петушится глубоким выдохом, словно готовится к лекции. Вне всякого сомнения, наверстывать пробелы в воспитании, мы не будем.

— Сын, послушай меня, хотя бы один единственный раз и вдумчиво. Я давал тебе шанс. Дам еще. Просто нужно развернуться и уйти. Зачем ты путаешь Карину? навязывая ей то, чего она не хочет. О чем будет сильно жалеть. Ты же нестабилен. Понимаю, что возможно тобой движут благие намерения, но не будем забывать, к чему они ведут. Ты для нее опасен, — внушает на полутонах, словно пытается в транс ввести и навязать то, что ему выгодно.

А выгодно ему выставлять меня психом, убийцей и больным на всю голову. Убедить всех, что это я, а не он, бывших, как нехер делать, передушил.

Да, Гера, гни свою линию до конца. Вижу, что бесполезно обвинительные перипетии затевать. Не признается. Да и мне оно не нужно. Я. ВСЕ. Знаю.

Его «Сын» с орбит сносит. Отторгаю родство. Открещиваюсь и посылаю на хуй.

— Герман Эмильевич, не надо со мной пиздеть тоном мозгоправа, — надменный официоз для окраски матом разбавляю, — Психопат тут один, и это не я. Кошмары по ночам не мучают?

Молотит челюстями. Гневается, сука.

— Хорошо, по — нормальному мы общаться не сможем. Прости, Тимур, со всем сожалением, но ты не оставляешь мне выбора, — пробивает с впечатляющим состраданием. Будто в муках мне приговор рожает.

— Засунь сожаление поглубже, и никому не показывай, — наблюдаю со спокойным еблом, как он берет со стола телефон и трезвонит охране.

— Ратмир, возьми Влада и срочно зайдите в дом, — глазеет на меня в упор, проговаривая с максимальной четкостью, — Оружие с собой обязательно.

— Думаешь, успеют? — подаюсь резко вперед, как будто драться намереваюсь.

Чисто гипотетически, припугиваю. У папаши две трещины в ребрах, зацепило малек взрывной волной. Но хорохорится. Кривит харю и остается беспристрастно холодным.

Желание такое, что зубами бы разорвал. Смакуя и с хрустом его ебаную горделивую осанку распиздякал. Но не при ребенке же, и не при Каринке кровавую бойню затевать. Сохраняю разум стабильно чистым, что уже фантастический прогресс. Казнь откладывается на неопределенный срок.

Звериная сущность начесывает клыки об обшивку грудины. Наружу простится. Не нравится ей на коротком поводке.

А что же делать?

С озверением я пока что завязал. Змея моя рядом. Рычу недовольно, но не агрессирую. Держу волю в кулаке, не разжимая.

Влад заходит, через стеклянную дверь, что ведет во внутренний двор.

— Уходи, Тимур, — скрипя голосом, выпихивает Стоцкий, — Уходи сейчас, потом будет поздно.

Дергаю уголком губы. Ничего не отвечаю.

По шагам рассчитываю приближение Рата сзади. Щелчок затвора, и его ствол тычется в затылок.

— Извини, Тим, но в нашей профессии хозяин может быть лишь один. Что с ним делать, Герман Эмильевич? — Рат хрипит и с натягом каждое слово выдавливает.

Обана!

Вот и доверяй людям. Теперь предельно ясно, кто Германа о наших с Кариной отношениях оповестил.

Засада, но не конец.

К такому повороту я оказываюсь не готов. Дух вышибает. Влад следом выставляет огнестрел, целясь в лоб. Кровь неотвратимо закипает. Вполне очевидно, что бешенство настигает семимильными шагами. Плоть горит адским пламенем. Стремительно из хомо сапиенс в порождение самой преисподней превращаюсь.

— Убить, но сделать это не в доме, — Герман стык в стык мои мысли озвучивает.

Оборачиваюсь, чтобы Ратмиру в его ссучившиеся глаза глянуть перед тем, как глотку порвать. Фатальные пять секунд, но решают многое.

— Есть еще я, Герман. Меня тоже убьешь?

Мать ее…

Врезаюсь взглядом в Карину. Она у Стоцкого за спиной. Уверенно и с побледневшим лицом его на мушке держит.

Глаза в глаза. Мы сейчас так близко, что ближе быть уже не возможно. Мы одно целое. Разрывные эмоции. Молниеносно на колени ставит. Ментально я у ее ног и жду, когда скажет — убей их всех ради меня. Я готов. Жду.

— Я люблю тебя, — четко и в голос проговариваю. Она улыбается.

Похер, что будет потом.