От любви до пепла (СИ)

Глава 50

Мне нравится ее взгляд. Вот именно такой. Открытый. Полный безбрежного спокойствия и говорящий: Весь мир — это мы.

Она. Ванька. Я.

На ее приоткрытых губах сияет счастливая улыбка.

Что может делать тебя самого безгранично счастливым?

Любовь. Но только тогда, когда ты сам ее даришь. В ином случае, великая вещь не станет работать во благо. Разрушит тебя в пыль. Выжжет в пепел и ничего не оставит. Круг не замкнется, не пустит в образованном кольце пары дофамина и не заставит улыбаться.

Тебя и ее.

Взаимно.

Друг другу.

Когда отдаешь любовь, в тебе самом, этого чувства, становится больше. Оно не застаивается, спирая легкие. Не давит грудь. Не отравляет ревностью и прочими отработками одержимости. Она перекачивается между нами, фильтруется и очищается. Оставаясь незамутненной и светлой эмоцией. Такой, как ее вкладывали в нас при рождении.

Любить больно, но эта боль несоизмерима со счастьем в награду за терпение.

Вообще, странно задуматься о таком. Тем более понять смысл любви. Ее истинную суть. Любовь надо дарить, а не держать в себе. Только так, а не иначе.

Растягиваюсь в похожем выражении на лице. Каринка подкидывает брови, смыкая руки в объятиях на моей шее. Льнет всем телом. Я вижу в ее взгляде удивление, чем оно вызвано, не совсем доходит.

— Что за реакция? — врезаюсь в нее вопросом. Вожу губами по пухлым мягким створкам.

— Не могу привыкнуть, что ты умеешь так улыбаться, — отсмеивается, вибрируя грудными нотками.

— Ммм. ты научила, — подвинув к себе теснее за талию, опрокидываю на кровать.

Она тут же кольцует своими бесконечно длинными ножками в районе поясницы. Одежды на нас нет, поэтому контакт напрямую, рвет из обоих стоны, при трении. Член ложится в святую обитель, но не хочется спешить.

Ощущение близости и нереальности парит всюду. Похоже на дрим. Сон или мечта, но все слишком ярко. Жар ее живой энергии, разлившийся под кожей. Волнующий запах миндаля, растворенный на теле моей любимой Каринки. Чувствуется больше памятью, чем на рецепторах.

— Ты уверен, что… мы готовы? — воркует моим самым любимым тоном. Приглушенно и чрезвычайно интимно. Про сексуальность молчу, это всегда за пределами ощущений.

— Уверен. Как и в том, что люблю с первого взгляда, — не задумываясь, отвечаю Каринке. Это идет изнутри, как что-то невысказанное.

— Кого хочешь? — переключается, загораясь неподдельным интересом.

— Девочку с твоими глазами, — снова без запинок выбрасываю в ответ, — Не будем торопиться. Девочка они же особенные. Это любовь, нежность. ммм… — подбираю нужные слова, и они слишком легко приходят на ум, — Процесс зачатия, должен быть соответствующим… чтоб наверняка… — вбиваю полушепотом.

Плавно скольжу стояком между шелковых складочек, примерно показывая, в каком темпе, планирую заняться с Каринкой любовью.

— Это не правда… там, по — другому надо высчитывать, — умничает, обводя кончиками пальцев, контур моего лица, подводит к губам. Обхватываю, затем покрываю неторопливыми поцелуями ее ласковые руки. Именно ласка, и именно нежность льется рекой.

— Вот и проверим, чья схема рабочая.

— Меня никто не любил как ты, Север, — признание звучит чувственно, томно.

— И никто не будет. Помни об этом. Никто не потянет такой объем. У меня броня. Она выдерживает, у других такой нет. Всех убьет, а я неуязвимый. Неубиваемый, Каринка.

— Ты бесподобен, — фыркает.

— Любишь, Каринка?

— Бесконечно, — Прижимается плотнее к губам, затыкая мне рот улыбкой и выдохом.

Не могу ей не дышать. Не делить вдохи-выдохи. Акт безраздельной интимности. Сочетаемся душей и телом. Соприкасаемся телами. Души прочными нитями в несколько стежков неразрывно сшиваем.

— Люби меня Север, прямо сейчас, — требует нетерпеливо.

Толкаюсь ей в рот языком. Каринка, опустив руку между тесно спрессованными нами, расходится частой отдышкой, вставляя член туда, где его давно очень ждут.

Мокрая. Жаркая. Невероятная. Моя. Моя идеально совместимая половина абсолютно во всем.

Едва вхожу на полный размер, все остальное перестает существовать. Покрываю ее сверху. Всю держу под собой, не прерывая глубокого поцелуя. Членом врезаюсь до упора. Взволнованно двигаюсь внутри. С одурелым восторгом, но совершенно без резкости. Необъяснимо важно по феншую растянуть сакральное действие. Зарождение новой жизни. Делаю размашистый рывок, после недолгой паузы. Каринка трепещет в ладонях. Сладострастно выдохнув, впивается коготками в плечи.

— Люби, пожалуйста… — на одном коротком выдохе выстанывает.

Сердце, нахрен, лютым креном разворачивает. Несется по спирали и вылетает прочь из меня.

Меня подкидывает к верху и срывает с Каринки. Холод мгновенно окутывает со всех сторон. Адская боль за грудиной. Гул голосов неразборчивым роем дрожит на перепонках.

— Пульс слабый, но есть. Еще разряд…

Следует короткий удар. Точно по ребрам молотит. Слепящие лампы долбят по глазам. Убогая серость лишь на пол секунды прорезается. Дальше темнота. Воронка. Свет обжигает роговицы…

— Тим. Тим..Север, смотри вот опять, — настойчивый шелест, возвращает туда, откуда беспощадно вырвало.

— Смотрю, смотрю, — поспешно включаюсь, определив на слух, крайнюю степень взволнованности Каринки.

Отрываю взгляд от незначительной точки на горизонте. За панорамными стеклами столько солнца хлещет. Море видно из окон, берег с прожаренным добела песком. Обостренное зрение, даже одиноко парящую чайку на безоблачном небе различает.

Каринка сидит у меня на коленях. Спиной прижимается к торсу. Я глажу ее надутый и гуляющий волнами животик. Маленькая стопа, каких в природе не бывает, выпирает прямо под ее кожей. Следует за моей ладонью. Останавливается там, где я потрясенно застываю. Держу ладонь плашмя и не шевелюсь, улавливая колебания. На ее месте появляется более внушительный холмик.

— Ахах. это было ощутимо, — Каринка ахает и задерживает дыхание.

Впопыхах отдергиваю кисть, думая, что по неосторожности что-то натворил и причинил дискомфорт. Сжал крепче, чем надо.

Твою мать!

Много мыслей пролетает. Она заливисто хохочет, пока я кипишем себя извожу.

— Что чувствуешь, когда она внутри тебя вот так вертится? — возвращаю ладонь на переместившийся правее бугорок.

Моя Каринка крутанувшись, откидывается головой на плечо. Изначально целую, вытянутые уточкой губы. Потом надолго утопаю в ее океанах, снова с непроизвольной улыбкой во весь рот.

— Не знаю, как описать. Это. это. ай..все… — сдается, но по лицу вижу, что впечатления невозможно выразить. Все будет не то и недостаточно. Настраиваю чуйку, на другой уровень и, кажется, наяву ощущаю, биение крохотного сердечка, внутри своей женщины, — На руки скоро возьмешь и сам поймешь.

— Имя мы так и не придумали, — нагнетаю исключительно ответственный момент.

— Анасташа, Виталия, Ева, — перечисляет по списку. Единственное в чем мы сходимся, это в том, что имя нашей малышки должно быть со смыслом. Все предложенные — это что-то про жизнь и про воскрешение.

— Мне Вита нравится. Ева не очень. Анасташа слишком… ммм. тоже нет.

— Почему так получается, что мы выбираем одно и то же? — закусив нижнюю губу, пытливо вглядывается.

— Глупый вопрос, — разряжаю громкий смех, когда Каринка возмущенно вздергивается.

Хочет припечатать колкостью, но передумав, топит нежным касанием в губы. Кайфово чмокает бессчетное количество раз подряд. Этот фрагмент, словно гиф-изображение зависает и повторяется снова. Ее сверкающая улыбка. Взгляд, искрящийся счастьем.

Следует прорывной скрежет, дробя подсознание в мелкие осколки.

Перегруз всех жизненно важных систем. Перепонки лопаются от дребезжащего писка. Нервные окончания пробивает заточенной стрелой. Сердечный импульс дает резкий скачок, но перебрав оборотов, дергается лишь раз и замирает неподвижно.

Параллельная реальность, со склонившимися надо мной людьми в белых халатах, пролетает мутным фоном. Остается почти не замеченной. Ее сметает более значимыми кадрами.

Меня помещают в семейный архив, не прожитой жизни.

— Паап, квадрокоптер возьмем, — Ванька мечется за спиной в поисках летающего чуда техники. Айза, по обычаю, обнюхивает каждый угол следуя за ним по пятам.

— Ищи и пульт управления не забудь, — краем глаза подсекаю, как Вита кряхтит, пытаясь присосаться к пледику. Вынимаю ее из люльки. Придерживаю головку и не даю причмокаться к своему свитеру, — Потерпи, доча, скоро мама покормит, — поражаюсь мягкости своих интонаций.

Перебираю мягкий пушок на вертлявой головке. Вглядываюсь в ясные глазки, точь — в — точь, как у моей Каринки. Огромные и еще глубже. Вытолкнув язычок Витка, пускает пузыри.

— Давай, — Карина материализуется незаметно. Скользит легким поцелуем по моей щеке. Кроха, заслышав ее тихий голос, активничает вовсю, то поджимая ноги в розовых ползунках, то вытягивая.

Моя путеводная звезда, еще прекрасней стала. В летящем белом сарафане, длиною в пол. Волосы убраны в высокий хвост. Под тонкою бретелькой, на лопатке тату миниатюрная копия моей Шивы и демона Роджера, с обожанием наблюдающего за языческой богиней в обе бездонных глазницы.

Садятся с Витой на диван.

Каринка прикрывает плечи палантином. Отвожу невесомую ткань ровно настолько, чтобы самому наблюдать за кормлением.

Доча умилительно кряхтит и начинает с жадностью ловить губами сосок. Крохотными пальчиками держится за грудь. Смеемся с Каринкой на пару, когда ей удается ухватить, издать довольное урчание и с нетерпением поглощать свою вкуснятину. Щеки краснеют от усердного насасывания. Торкает с бешенной силой от того, что смотрю. Присутствую рядом, отторгая преследующее чувство, что я призрак среди них.

Оборачиваюсь на кружащего за спиной Ваньку, он с размаху врезается мне в спину с возбужденным возгласом:

— Папа. папа. папа. папа..

Треплю его взлохмаченную макушку. Прикрываю веки и ощущаю под ладонью пустоту. Стремительно накрывает, раздирающим ощущением потери.

Я стою один на берегу. За мной шумит река. Над головой пронзительно кричат и сбиваются в стаю черные вороны. А я смотрю в сторону дома на опорах из красного кирпича. В нем множество стекол. Над крышей ослепительно — ярко светит солнце.

Только я во мраке. В тени. Столбом стою на краю берега, устеленного острыми, вылизанными до блеска булыжниками. Черта, которая разделяет свет и сумрак, находится в одном шаге от меня.

Толкаю корпус, намереваясь выбраться на свет, но меня останавливает тяжелая кисть, возложенная на плечо и придавившая гранитной плитой к месту.

— Иди к ним. Че стоишь?

Голос Матвея ни с кем не перепутаю. Звучит, как потусторонне эхо, в моей голове.

— А ты? — резонирую воздух подобием речи.

— Со мной все хорошо. Ваньку своего отдай учиться игре на фортепиано, пусть исполнит мою мечту о большой сцене, — его плывущий голос тонет, в шуме волны бьющейся о скалы. Четкости не теряет.

— Ты не об этом мечтал?

Нагрянувшее чувство вины перед ним, Олей и их ребенком, масштабированно разрастается. Сжимает за горло и вытравливает остатки воздуха из легких. Совсем не дыша, впадаю в прострацию.

— Я много о чем мечтал. И об этом тоже, но больше хотел, чтоб ты перестал себя винить в нашей смерти. Вспоминай о хорошем, но не тревожь. Реально задолбал, за тебя волноваться. Мы с Олей хоть и назначены ангелами — хранителями Тимура Северова, но не все можем. Есть предел.

— Где заканчивается?

— Здесь и сейчас. Можешь пойти с нами, либо к своим возвращайся. Выбирай Тимур, я за тебя не смогу это сделать. Если хочешь жить — не оглядывайся, Тим, а шагай вперед.

Ухмыляюсь его повелительным интонациям. Скованное тело, вдруг освобождается от всего. Земля уходит из — под ног. Пошатываюсь и поворачиваю голову, что бы глянуть на Мота. Он стоит со спокойным лицом, держа свою Ляльку за руку.

Прикрываю веки и шагаю уверенно…

Датчики на мониторах надрываются, отчаянным писком.

— Хасанов Матвей Александрович. Фиксируем время смерти 4:30 утра.

Ровный бег моей судьбы

Ночь, печаль и блеск души

Лунный свет и майский дождь в небесах

Долгий век моей звезды

Сонный блеск земной росы

Громкий смех и райский мёд в небесах

Солнца свет и сердца звук

Робкий взгляд и сила рук

Звёздный час моей мечты в небесах

На заре

Голоса зовут меня

На заре

Небеса зовут меня

На заре

Баста от «Альянс» cover» (На Заре)