От любви до пепла (СИ)

Глава 30

Руки Каринкой пахнут.

Ее стойкую шанель, даже неповторимое амбре насквозь пропитавшее стены КПЗ, перебить не в состоянии. Насыщенная субстанция, будоражащим жжением нутряк шмонает. Если не вдохну, то совершенно точно, своими же углекислыми испарениями отравлюсь. А это вроде детоксикации организма, чтобы разумней мыслить и не совершить непоправимую дичь.

Занюхиваю с ладони змеиный афродизиак, что на всех живущих во мне бесов, как усыпляющий газ действует. Вся развеселая братва укурившись, где то глубоко внутри, по углам кайфовать разлеглась. Не орут, не требуют, по — тихому сопят и спокойно сидеть не мешают.

Сколько себя не убеждаю, что подставился исключительно в своих же интересах. Нихуя не так. Я об этом совсем не думал в тот момент, когда менты в хату ворвались. Наебнуло неоспоримой дурью — прикрыть Белоснежку собой. Защитить.

Я бы совсем точно под пули полез, если бы хоть одна гнида ее, хоть пальцем тронула.

Мне можно, другим — нет.

Видимо так эта херобора с присвоением работает. Заклеймил своей, вот и получай обратную сторону медали. Знал бы раньше, про теневой подтекст. Ни за что не подписался.

КАКОГО, МАТЬ ВАШУ, ХЕРА?????!!!!

ПОЧЕМУ С НЕЙ???!!!

Вот так эти вопросы. Капслоком в башке выбиваются. Если бы, еще жирным шрифтом ответы на них, моя нейронная сеть накатала. Но ни хера подобного. Строчит многоточие без пробелов.

Видел в ее глазах панику. Ебаный страх спровоцированный не мной, а тем, что Каринку по всем семи кругам ада протащат, и явно не с ознакомительной экскурсией. А прям конкретно, в каждый котел страданий окунут.

Охуеваю тут же, как стремительно и прочно на нее подсаживаюсь. Как на иглу. Так же, блядь, по эйфории двигаюсь, а вот потом...

Потом, ломка и вся вытекающая паранойя, от нехватки дозы накрывает.

Беру паузу, чтобы систематизировать кучу мыслей. Понять окончательно, что с катушек слетаю. Прихожу к выводу, что тупо отрицать уже не получится.

Карина. Карина. Каринка.

Моя шиза. Мания. Моя одержимость.

И я прекрасно помню, что последняя штука, на мне вполсилы и адекватно не работает. Понимаю, что не приторможу, потому что снова тупо ограничителей не вижу. Вылетаю в область — нравится смотреть. Нравится слушать. Целовать ее нравится. По дикому. По беспределу. Врубать запрет бестолку. Он как, ни странно, тоже отказывается включаться. Хочу, но могу.

Эта информация полоснув ножом по нервам, капитально точку контроля срывает. Пробки слетают. Темнота на глаза забралом падает и в этой темноте ярко-синие очи, как огни маяка, зовут на свой свет.

Ебашу кулаками по стенке, пока тонкую пленку, с только затянувшихся ран, не срываю. Пока этот паршивый морок от боли не гаснет. Ублюдский холод все вены схватывает. Прикрывает вентиль горячему течению, только тогда успокаиваюсь и возвращаюсь в привычное состояние.

Промакиваю кровищу своей же футболкой, потому как на нарах постельное белье не зафиксировано.

Ментовская гниль меня совсем не колышет. Чистосердечным признанием, максимум, смогут подтереться. Водительские права и свидетель, совсем не аргумент. Трахались мы с Никой пару раз, вот и все дела.

Есть аргумент по — весомей. Сторож с кладбища подтвердит, где я был и во сколько, а приличный адвокат размотает их версию в пух и прах.

Так что тут, волнения абсолютно нулевые. Отделаюсь подпиской о невыезде. В Лондон я, в ближайшее время, не планирую возвращаться. Пока все норм.

— Хасанов, на выход, — такое обращение не перестает, каждый ебаный раз, по мозгам кипятком шпарить.

С абсолютной отрешенностью становлюсь лицом к стене. Руки за спину. Жду, пока охранник откроет двери каземата и зацепит наручники. Под конвоем ведут по коридору в допросную.

Заебала эта муторная процедура. Играем в бесполезный треп.

Клуб знатоков и Что? Где? Когда?

Наивный следователь не теряет надежд, угадать — что скрыто в черном ящике, моей черепной коробки. А там двойное дно, и не с его интеллектом «умные» теории задвигать.

Конвоиры пропускают внутрь. Сажусь на ближайший стул, из двух в помещении. Они перестегивают наручники из-за спины вперед и крепят к кольцу по центру столешницы. Видимо, вызываю я у них опасения. Да и правильно, кто знает, в каком моменте меня триггернет.

В полутемной допросной, все наглухо пропитано затхлостью и влажным воздухом с ароматом плесени.

В общем, все располагает к душевным откровениям.

Разминаю шею и без интереса разглядываю однотипный, как под копирку, интерьер. От этого увлекательного занятия, меня отвлекает омерзительный скрип, открывающейся двери.

— Ну, хоть бы петли смазал, начальник, это ж отдельный вид пыток, — с раздражением кривлюсь и начинаю это делать еще сильнее, когда замечаю, кто вплывает в эту цитадель убожества.

Вальяжно и неторопливо. Первое, на что обращаю внимание.

Гордо задрав голову, чуть ли не царапая важным носом обшарпанный потолок, перед моим взором, будто образцово-показательный глава семейства из любого американского ситкома, предстает, сам его, мать вашу, Герман Стоцкий.

Исподлобья лицезрею этот перфоманс, и не могу сдержать кривой ухмылки, ползущей по моему лицу. Да и не хочу.

Его визит немного не вписывается в мои планы, но их же всегда можно скорректировать.

Стоцкий не моргает.

В принципе, всю выразительность пренебрежением гасит. Очень ясно изображает, как страдают его амбиции в дерьмовой ментовке.

Естественный и единственный позыв — вцепиться ему в горло, перекрыть ему кислород и наблюдать как он корчится. Предполагал, что наша встреча не за горами. А тут эффектно и неожиданно.

Планирую остаться бескомпромиссным и при своем мнении, но по тому, как шкалит давление и по злобе растаскивает, спокойное равнодушие мне не светит.

Смотрю и жду первого хода.

— Наручники снять? — спрашивает перед уходом охрана.

— Нет, спасибо, — отпечатывает папаша. Ссыт, что я его как при прошлой встрече «поприветствую». И не зря. Чуханы за стеной, вряд ли мне помешают. Быстрота и ловкость отточены улицей. Так что, он не то крякнуть, не вздохнуть не успеет. Невольно рыпаюсь, когда он двумя руками на стол опирается, аккурат у меня над лицом зависает, — Здравствуй, Тимур, Не хотелось бы разговаривать в таком месте. и при таких обстоятельствах, — толкает речь со всем пафосом не доказанного аристократизма.

— А я тебя и не звал, для разговоров, — перебиваю и рублю с притупленной яростью.

Я сижу, а он стоит по другую сторону стола. Как-то такое расположение напрягает.

— Сразу озвучу позицию, чтобы исключить недопонимание. Аду, в ее действиях, я не оправдываю. Да и ты, по — моему, за все поквитался. Пора бы уже отпустить и жить своей жизнью.

— С Адой мы вопрос закрыли, но есть еще ты, — пускаю ответный бумеранг. Интересно, чем отобьет.

— А я тебя прощаю за все, — хмыкаю в ответ. Сегодня не воскресенье, с чего бы это. Хмурит брови. Да и весь, как таджикский урюк кривится, — Вину свою давным — давно искупил, можно сказать, своими руками закапывая каждый твой труп. И этот закапаю, но думаю этого достаточно. Ника последняя. Остановись! Помогать больше не стану, — цедит все более зло.

Откровение как шокирует, так и выносит злость на новый уровень. Так себя чувствуешь, когда одной рукой тебя гладят, а вот другой со всей жестокостью в спине нож проворачивают.

— То есть, когда ты мои документы менял на документы Матвея. Ты мне помогал, — лютым сарказмом его обливаю. Обтекает, продолжая так же прицельно, взглядом у меня в черепе ковыряться. Что там ищет. Там, кроме ненависти и презрения к его персоне, иного не найдет.

— По — другому прикрыть убийство, было не возможно. Или ты хотел сгнить в камере? Так скажи, вернем время вспять. Улики как скрыли, так и обнаружить могут.

Вот оно как. Шантажом Герман Эмильевич не брезгует, значит.

— Да нет, спасибо, я уже планами обзавелся на ближайшее будущее, — располагаюсь поудобней. Морщусь не получая никакого удовлетворения

— К матери у тебя претензий нет, как я понимаю, — с чего-то вдруг перескакивает, на другую засохшую ветку родового древа.

Мать. Отдельный организм в нашей гнилой ячейке. Живет в Питере. Строит карьеру, не обременяя себя наличием детей. И ее существование, на моем эмоциональном фоне, никак не отражается. Стерильная баба — вот и вся моя ей характеристика.

— У меня и к тебе претензий не было, пока вы с Адой не отобрали у меня семью, — не вижу смысла молчать. Он все равно атрофированной душой не допрет, о чем я.

— Искренне советую, принять тот факт, что в той истории все виновные уже очень давно наказаны. И по закону и по справедливости. Не имеет смысла, дальше гробить свою жизнь и разрушать себя никчемной местью. Жить надо, сын, жить дальше, — поучительно нагнетает.

— Мота верни. Олю верни, и разойдемся с миром. Если нет, тогда мне не интересно слушать, что коптит твой больной мозг.

Стоцкий мрачно зыркает.

А я пытаюсь загнать эмоции под контроль. Но эти беспощадные суки основательно распоясались. Дышу смрадом воспоминаний, и ребра так туго сжимает. На яву треск костей ощущаю. Долбаные флешбеки подтряхивают. Мало того, что свои ценности по пизде пустили, так и нормальным, шанса не оставили. Я не в счет.

— Тимур, правда такова, что я никогда не испытывал по отношению к тебе отческих чувств. Не было их, и сейчас нет. Я дал Свете денег на аборт, о том что ты родился, узнал спустя четырнадцать лет. К себе забрать не мог, да и не хотел, если честно. Но я позаботился о тебе и нашел хорошую семью. Искренне не понимаю, за что ты меня ненавидишь, — сообщает, гордясь тем, что не боится — правду в лицо высказать. Одна поправочка, я это сам знаю. Ненавижу и мщу совсем за другое, сраный ты философ.

— То есть, мне сейчас в благодарностях рассыпаться. Нахуй бы ты не пошел, — свирепо, жестко, но как есть.

— Ладно, не мне тебя воспитывать. Можешь остаться в Москве. Знаю что у вас бизнес намечается. Если нужна финансовая поддержка обращайся. Как там говорится, деньги забирай, но приближаться не советую, — слышу в голосе угрозу.

— Невеста у тебя красивая. Ебабельная штучка. Перед такой трудно устоять. Как ее зовут? Каринка кажется… — чуть — чуть с опозданием предупреждаю, но так даже лучше. Вижу, как Герман наяривает жевлакими, изо всех сил удерживая нейтральность. Да сука! Вот оно твое слабое место. Прожимаю глубже, чтобы его поганое нутро на изнанку вывернуть, — Справляешься, а то может чем помочь, по — мужской части… Чисто так по — дружески… У нас же вроде в таком контексте диалог течет…. В дружеском… Аду ты не слишком устраивал… Подозреваю, что и Каринку не потянешь, — паузы в речи выразительно высвечиваю, чтобы дошло.

Башню у безупречно холодного Германа срывает.

— Не смей к ней приближаться!!! — разряжает ором, позабыв про манеры.

Хуясе его торкнуло. Бальзам на душу. Это ты к ней тварь не притронешься. Застолбил. Пометил. Все блядь. Теперь твоя очередь исчезать, и в отличие от меня, навсегда.

— Не кипятись, отец. Ты мне бабки, я тебе помощь. Все честно. Телку нам делить не впервой, — самого передергивает, и по негативу сей факт раскачивает. Это я упорно стараюсь изгнать из памяти про него и Карину.

Однако порыв его высокомерную рожу расхлестать о стол, до кипящей тряски жилы скручивает. Кандалы на запястьях держат. Больше ничего.

— Нда, скорее всего я ошибся и поторопился, выпускать тебя на свободу, — выдыхает риторически.

Колебанием головы, даю знак, что не просто ошибся. Фатально облажался. Я хоть и сволочь, но принципам своим не изменяю.

— Герман, — зову, когда он уже поворачивается к двери, — Ваньку своего любишь? — интересуюсь без интереса. Хоть — да. Хоть — нет. Мне наплевать.

— Иван — мое искупление за тебя и твои грехи. Одно могу пообещать — таким ублюдком он не вырастет. Всего тебе хорошего. Надеюсь, мы друг друга поняли правильно.

Вот тут прокол. Как это правильно, мне такую дисциплину не преподавали.