Под парусами через два океана

Древняя база Флибусты

Около 14 часов 26 июня прямо по носу показываются из воды горные вершины острова Сент-Томас. Минуем два небольших острова — Френчмен-Кэп и Парусный корабль (последний представляет собой скалу, очень похожую на корабль, идущий под парусами), и остров Сент-Томас виден уже отчетливо. Он горист, и большое горное седло, возвышающееся на нем, густо покрыто тропическим лесом, темно-зеленая листва которого красиво гармонирует с синим небом и синей, испещренной белыми барашками водой.

По мере нашего приближения остров как бы вырастает из воды. На далеко выдающемся в море мысе на фоне зелени белеет маячная башня.

Города, находящегося в закрытой бухте, пока не видно. Но вот мы проходим мыс с маяком и карантинной станцией, расположенной за маяком, и перед нами открывается довольно узкий и длинный проход между заросшими лесом обрывистыми берегами, ведущий в бухту. Навстречу бежит белый лоцманский катер с тентом из тонкоплетеной циновки.

Команда уже стоит по местам, мы быстро приводим к ветру и убираем паруса. Когда через десять минут катер подходит к нашему борту, матросы заняты укладкой парусов. С катера поднимается на борт высокий худощавый мужчина с сильно загорелым лицом, одетый во все белое. Он представляется: капитан порта и одновременно лоцман. Он будет ставить «Коралл» на якорь в бухте Сент-Томас. Через пять минут мы уже идем по проходу.

Ветер, изменив направление под влиянием конфигурации берега, дует теперь нам навстречу. Собравшись на палубе, команда рассматривает берега. Посредине прохода из воды торчит небольшая скала, увенчанная красным призмовидным знаком с фонарем-мигалкой на его вершине. Проход сужается, и лоцман, очевидно, нервничает, ведя судно непривычной конструкции. По-моему, предлогов для опасения нет. Спокойно стоит у штурвала Шарыгин, ровно работает двигатель, судно послушно следует движению руля.

На вид лоцману за пятьдесят, он очень худ, лицо изрыто глубокими морщинами и имеет чуть желтоватый оттенок. Очевидно, он болел или болен малярией. Держится лоцман очень деловито, но иногда с любопытством окидывает взглядом матросов на палубе, бросает быстрые взгляды на меня и Каримова, стоящего у машинного телеграфа.

— Пришла ли в порт советская шхуна «Кальмар»? — спрашиваю я его.

Он начинает быстро и оживленно говорить. Да, шхуна «Кальмар» пришла сегодня около полудня. Он сейчас поставит нас на якорь, а завтра с утра мы сможем перейти к стенке. Откуда идет судно? Капитан «Кальмара» говорит, что из Балтийского моря, но он боится, что они не поняли друг друга. Балтийское море ведь так далеко.

С трудом слежу за его быстрой речью, полной американизмов и условных терминов, искажающих язык. Когда он делает паузу, отвечаю, что действительно шхуна идет из Балтийского моря, из порта Лиепая, во Владивосток.

— О! Очень большой рейс, — отзывается лоцман. И вдруг спрашивает: — Скажите, ваши матросы русские?

И когда я отвечаю утвердительно и в свою очередь спрашиваю, чем вызван его вопрос, он убежденно говорит:

— Русские редко плавают так далеко, и то не на парусных судах. Для этого нужно быть хорошими моряками, а Россия — сухопутная страна.

Я советую ему ознакомиться с историей мореплавания и тем вкладом, который внесли в него русские моряки, а заодно и с современными плаваниями советских судов во все страны мира, включая и воды Антарктики. Он что-то смущенно бормочет, но мы входим в бухту и, занятый судном, я не слышу его.

Перед нами открывается панорама города Шарлотта-Амалия и порта Сент-Томас. Великолепно закрытая бухта имеет почти круглую форму. По дуге берега, по склонам трех невысоких холмов, амфитеатром расположен город. На одном из холмов над городом возвышается серая старинная башня. В правом углу бухты небольшое расстояние покрыто густой зеленью, над которой возвышаются обрывы холма, домов там не видно. Дальше по окружности бухты расположен порт. Высокая бетонная причальная стенка, краны, склады. Около стенки стоят два громадных парохода, за ними в самом конце виднеются «Кальмар» и два китобойца, пришедшие раньше нас.

Городские строения большей частью белые. Береговое шоссе, опоясывающее всю бухту, склоны гор над городом и портом — все утопает в зелени.

Многочисленные разнообразнейшие пальмы, бананы, какие-то кустарники, покрытые причудливыми цветами, бамбуковые рощи, широкие кроны не известных мне деревьев, раскинувшиеся над более низкими растениями и обвитые лианами, перемешаны между собой и покрывают все видимое пространство.

Ветер здесь совершенно не ощущается, и мы медленно двигаемся по зеркальной воде бухты. Подойдя к небольшому мысу напротив входа, отдаем якорь.

Переход через Атлантический океан продолжался одиннадцать суток и четыре часа. За это время шхуна прошла расстояние в 2250 миль.

Попрощавшись, лоцман съезжает на берег, а команда еще долго, не торопясь, посматривая на тропические заросли, укладывает паруса и снасти. Спустившись к себе, подбираю документы, необходимые для оформления захода в порт. Кроме обычных документов, требующихся в каждом порту, здесь, как, впрочем, во всех портах, принадлежащих Соединенным Штатам, необходимо еще сдать несколько экземпляров списков команды на специальных бланках, оставленных нам лоцманом, с обязательным заполнением более чем двадцати граф. На каждого члена команды нужно привести массу разнообразных данных, вплоть до роста, цвета волос, глаз и особых примет. Александр Семенович вызывает каждого матроса в штурманскую рубку, на глаз определяет его рост и подбирает соответствующее определение для цвета глаз и волос. Прочие данные заполняются по мореходной книжке.

Пока занимаемся подготовкой документов, становится темно. Выхожу на полуют. Там, где расположен город, в глубокой темноте блестит множество электрических огней. К центру они сливаются в сплошное море света. Над этим морем огня беспрестанно вспыхивают и переливаются различными цветами и оттенками светящиеся рекламы, с утомительной назойливостью сообщающие о лучших дешевых товарах, о новой системе подтяжек, о последнем слове Голливуда — сногсшибательном «ультраковбойском» фильме, каких-то изумительных противомозольных пластырях, о ночном клубе с выступлением неизменных «герлс» и тому подобных вещах. Хотя приемы американской рекламы хорошо знакомы мне по прошлым посещениям Америки, однако я никак не ожидал встретить такую американизацию в этом экзотическом уголке, заброшенном в теплом тропическом море.

С берега слабо доносится звук музыкального инструмента, похожего на банджо. Как громадные светляки, мелькают яркие огни автомобильных фар на прибрежном шоссе. Огибая обрывы холма, они на секунду бросают свет на нас, слепят глаза, и светящаяся дорожка протягивается от берега по направлению судна. Воздух насыщен густым запахом тропического леса, состоящего из сложной смеси запахов различных цветов, нагретой земли, гниющего дерева и листьев и еще каких-то запахов, происхождение которых установить очень трудно.

Иногда легкий бриз доносит и другие запахи — запах отработанного бензина, пригорелого кокосового масла и дыма.

Около кормового якорного фонаря мелькает какая-то тень. Сначала я не обращаю на нее внимания, но назойливое мелькание заставляет меня посмотреть вверх. Огромная совершенно черная бабочка, размах крыльев которой больше размаха крыльев воробья, бьется о стекло фонаря. Я никогда не занимался коллекционированием бабочек, предпочитая в те годы, когда все мальчики собирают коллекции насекомых или гербарии, заниматься поисками морских ракушек, панцирей высохших крабов и прочих интересных вещей, выбрасываемых на песок волнами Черного моря.

Однако сейчас азарт охотника за бабочками неожиданно овладевает мною. Мысль, что такой экземпляр можно привезти на Родину и подарить какому-нибудь музею, заставляет меня броситься к флагштоку и, сняв фуражку, застыть с ней, как с сачком в руках. Но бабочке, очевидно, надоело безрезультатно биться о твердое стекло, и после очередной попытки проникнуть к манящему ее огню она исчезает в темноте. С разочарованием жду еще немного. Бабочка не показывается, и я надеваю фуражку.

— Что, неудача? — раздается сзади меня голос Мельникова.

— Да, понимаете, улетела, — смущенно отвечаю я.

— Уже несколько минут, как я поднялся на полуют, но не хотел вам мешать, — говорит, подходя, Александр Семенович и, облокачиваясь на перила, продолжает: — Какая все-таки большая.

И мы еще долго стоим на корме и говорим о богатстве и причудливости природы тропиков, вспоминая различные виды животных и растений, виденные в прошлых плаваниях.

Около 9 часов утра следующего дня к борту «Коралла» подходит катер и на палубу поднимаются три американца, одетые в военную форму. Зайдя ко мне в каюту, они представляются; это представитель полиции, офицер так называемого «эмигрантского бюро» и врач. Начинается процедура оформления прихода в порт. Тщательно проверяются документы, впрочем, не все. Даже разрешение американского консула в Плимуте на заходы в порты Америки ненадолго задерживает их внимание, зато списки команды с многочисленными данными и мореходные книжки изучаются с особой тщательностью. Офицер «эмигрантского бюро» просит вызвать всю команду по одному в кают-компанию и начинает сверять данные списков с действительностью. Сижу как на иголках, опасаясь, что какой-нибудь цвет глаз или волос не совпадет и получатся неприятности. Но все идет нормально. После сверки данных каждый попадает к врачу, который внимательно осматривает всех, щупает пульс, а некоторых даже выслушивает. Придраться не к чему — все здоровы. После проверки врача офицер «эмигрантского бюро» ставит штамп в мореходных книжках.

Все это порядочно надоедает, и, когда наконец кончается осмотр, я облегченно вздыхаю. Власти покидают судно, и сейчас же на смену их катеру подбегает катер лоцмана. Снимаемся с якоря и направляемся к месту стоянки «Кальмара». Подходим малым ходом и швартуемся у стенки. На берегу стоят матросы с «Кальмара» и приветственно машут нам руками.

Осмотр властями задержал нас на рейде на три часа, сейчас уже полдень. Как только ставят трап, я направляюсь на «Кальмар» узнать о времени получения топлива и воды, местонахождении агента, а также поделиться впечатлениями о переходе через океан.

Через час, когда я возвращаюсь на «Коралл», около борта уже стоит машина агента, и несколько чернокожих рабочих возятся со шлангами для подачи пресной воды.

Поднявшись на судно, лицом к лицу сталкиваюсь с пожилым американцем в белом костюме и соломенной шляпе. Мельников представляет меня. Американец улыбается и начинает уверять, что заказ на продовольствие будет выполнен сегодня же, что воду сейчас начнут подавать и что он готов выполнить любой заказ капитана. Это — агент. Мне он не нравится. Несмотря на улыбку, глаза его смотрят холодно и жестоко. Улыбаются только одни губы, обнажая ряд длинных желтых зубов. Агент просит меня поехать к нему в контору, в город, оформить заказ. Мне не хочется ехать, но, вспомнив, что нужно заказать несколько американских карт входа в Панамский канал, я соглашаюсь и прошу немного подождать меня. Не успеваю пройти к себе в каюту, как входит Жорницкий и просит взять его с собой. Я охотно соглашаюсь, и через десять минут мы мчимся по гладкому шоссе, окаймленному пальмами.

Агент сам правит машиной и не мешает нам с Павлом Емельяновичем любоваться природой. Слева гладкая темно-синяя вода бухты, справа густые заросли. Быстро мелькают перед глазами причудливые очертания деревьев и кустарников, они густо переплелись между собой, и под их тенью царит глубокий зеленоватый мрак. Так же первобытно выглядели эти заросли и во времена появления здесь первых европейцев, во времена владычества буйной ватаги флибустьеров, и сейчас, если бы не постоянная борьба человека с ними, через несколько лет они похоронили бы под собой и это шоссе, и весь город, так же как похоронили все, что осталось от прежних хозяев острова. Но вот внезапно стена зарослей обрывается. Справа неширокая долина, почва которой возделана и засажена сахарным тростником. Сворачиваем налево и останавливаемся возле двухэтажного дома.

По деревянной лестнице поднимаемся на второй этаж в контору. Здесь все просто и даже примитивно. В большой неопрятной комнате с тростниковыми жалюзи на окнах работает несколько клерков — американцев и креолов. Здесь же стоит стол агента, заваленный ворохом каких-то бумаг.

Садимся и начинаем проверять заявку. Это сделать нетрудно, так как она очень мала. В основном это свежее продовольствие и лед для его сохранения. Агент очень удивлен таким ограниченным размером заявки. Он здесь же спрашивает, что предпочитает капитан: ямайский ром, или голландский джин, или, может быть, виски «белая лошадь», сколько ящиков нужно привезти на судно? Он недоумевает, когда я отвечаю, что ни одного ящика брать не буду.

— Я обслуживаю второе русское судно. Первое — это «Кальмар». Там тоже не взяли ничего из напитков. Может быть, русские не пьют или не знают, какой хороший напиток ром?

Я отвечаю, что русские пьют, как и все люди, но предпочитают делать это дома. А на работе, в море, русские действительно не пьют.

— И, — добавляю я, — мы приехали сюда оформить заявку, а не обсуждать, кто, когда и что пьет.

— О да, о да, — поспешно говорит агент и спрашивает, что еще угодно заказать капитану. Я заказываю карты, отказываюсь от машины и, попрощавшись, вместе с Павлом Емельяновичем выхожу из конторы. Нам обоим хочется пройтись немного пешком и посмотреть город, а до порта не так уж далеко.

Медленно идем по улице. Взад и вперед снуют люди. В подавляющем большинстве это негры, белых очень мало. Негры и мулаты одеты бедно. Американцы — в основном служащие государственных учреждений, военные или агенты различных фирм. Вот торопливо идет худощавый молодой человек, его лицо покрыто веснушками, рыжие волосы курчавой шапкой покрывают голову, голубые глаза с любопытством обращены на нас. Его белый костюм далеко не свеж и кое-где заштопан, белые туфли на ногах давно пережили свою молодость. Под мышкой он держит сверток. Это, вероятно, мелкий клерк спешит по поручению своего патрона.

Совсем иначе выглядит другой американец, который только что вылез из автомобиля и раскуривает толстую сигару. Этот одет безукоризненно. На пальцах сверкают кольца.

На углу под громадной пальмой стоит рослый полицейский с неизменным клобом в руках.

Там, где кончаются дома, вверх по склону холма вьется узкая дорога, огражденная двумя стенами зеленой чащи.

— Может быть, пройдемся минут пятнадцать? — говорит Павел Емельянович. — Интересно, что представляют эти заросли дальше…

Мы сворачиваем в сторону и направляемся вверх по дороге. Ветви над головой сходятся так густо, что затемняют солнечный свет, и мы идем в зеленом полумраке лиственного туннеля. Но прохлады в этом полумраке мало. Воздух насыщен испарениями. Дурманящий запах орхидей и других цветов смешивается с запахом гнили. В кое-где пробивающихся сквозь листву солнечных лучах танцуют в воздухе столбы каких-то мелких насекомых. Толстые лианы, как огромные змеи, свешиваются над головой. Невольно вздрагиваешь, когда думаешь, что одна из этих лиан может и в самом деле оказаться змеей, подстерегающей добычу. Какие-то маленькие птички, весело попискивая, снуют в листве, под зеленым куполом. Это колибри. С цветка на цветок порхают огромные нарядные бабочки. Высоко наверху, вероятно на самом верхнем ярусе зеленой «крыши», оживленно тараторят попугаи. Очень хочется посмотреть, какие они здесь; мы останавливаемся и пытаемся сквозь плотный покров листвы разглядеть их. Неожиданно попугаи поднимают невероятный крик, раздается хлопанье крыльев, шуршание листьев, и вновь все стихает.

— Улетели, — разочарованно произносит Павел Емельянович.

— Что же их испугало? — недоумеваю я. — Судя по следам, этой дорогой пользуются люди, и если бы птицы были столь пугливы, то не вертелись бы в этом районе.

Не успеваю я закончить фразу, как над головой раздается шорох ветвей, визг, какое-то щелканье и бормотание. Стайка маленьких обезьянок проносится по веткам, не задерживаясь над нами. Нам не удается разглядеть их как следует, только несколько быстрых теней мелькает над головой, и снова все стихает.

Дорога выходит на небольшую поляну. С одной стороны полукругом стоит стена деревьев, увитая причудливой сетью лиан. Тянутся к солнцу колонны высоких пальм, заросли бамбука, огромные фикусы и древовидные папоротники. С другой стороны — крутой скат в долину, покрытый группами кустарников. Далеко внизу видны плантации сахарного тростника, мимо которых мы проезжали сегодня на машине. Присаживаемся на большой камень у дороги. Закуриваем и любуемся далеко уходящей в глубь острова долиной. Бесконечные заросли тянутся по склонам невысоких гор, по обеим ее сторонам. Огромным ярко-синим куполом опрокинулось над нею небо.

Уходить не хочется. Каждый моряк, подолгу бывающий в море, обычно очень любит зелень — лес, деревья, мягкую траву — все то, чего он бывает лишен в течение долгого плавания.

— А все-таки наши леса куда приятнее, — говорит Павел Емельянович. — У нас все родное и понятное, а здесь как-то даже устаешь от этого нагромождения деревьев и всяких растений.

Я не отвечаю, но перед моими глазами возникают березки подмосковных рощ, перелески средней полосы, сосновые боры и густая тайга нашей бескрайней Родины. И так вдруг хочется увидеть именно эту белую родную березку, потрогать ее рукой, полежать около нее на траве, что я закрываю на секунду глаза и, открыв их вновь, с неприязнью окидываю взглядом густое переплетение тропического леса.

— У нас сейчас лето, — продолжает Жорницкий, — конец июня, скоро земляника, малина начнут поспевать. Выйдешь вот так в лес, а тут кукушка где-нибудь закукует. — Он тяжело вздыхает. — Иволги заливаются. Под самым небом ласточки носятся, а еще выше парит ястреб. Все ходит кругами, высоко-высоко… А перепела в овсах?.. Да… далеко ты от нас, наша Родина!

Он встает, поднимаюсь и я.

Метрах в пятидесяти от нас из-за небольшого холмика выскакивает и, миновав быстрыми прыжками открытое пространство, скрывается в лесу странный зверек. Его окраска отливает золотистыми оттенками, длиной он около полуметра, на спине заметный горб. Задние конечности, как и у нашего зайца, значительно длиннее передних, но уши короткие и на заячьи не похожи.

— Заяц не заяц, — говорит Павел Емельянович, — прыгает вроде зайца, а видом мало похож.

Это агути, или горбатый заяц. Мне однажды довелось видеть их в зоологическом саду. Очень странно, что мы встретили его так близко от города. Впрочем, понятно: он большой любитель сахарного тростника, а плантация рядом.

Фауна островов Вест-Индии чрезвычайно бедна. Крупных млекопитающих здесь нет. Животный мир представлен мелкими обезьянами, летучими мышами и грызунами: агути и рисовой крысой. На более крупных островах водится опоссум. Птиц также мало, в основном это различные породы попугаев и колибри, встречаются гигантские козодои, синеголовый голубь и дятлы. С уничтожением лесов и разведением плантаций животный мир сократился еще больше.

По той же дороге мы направляемся в обратный путь. Идти назад легче, так как мы спускаемся под гору. Очень быстро снова оказываемся в том районе, где пытались разглядеть попугаев. Наверху опять слышно щелканье клювов, возня и бормотание. Теперь уже нам удается рассмотреть несколько птиц. Это небольшие попугаи ярко-зеленой окраски с бледно-оранжевым воротником, красной макушкой и несколькими длинными розовыми перьями на голове. Они сидят по нескольку штук в ряд на ветках и быстро боком передвигаются, то сближаясь, то снова расходясь в разные стороны. Иногда, сблизившись, они пытаются клювом схватить друг друга, и тогда поднимается хлопанье крыльев и возня. И все время они что-то оживленно тараторят.

Немного дальше видим небольшую стайку белых хохлатых попугаев — какаду. Они крупнее своих зеленых собратьев, но так же крикливы и суетливы. Еще немного спускаемся вниз и выходим на прибрежное шоссе. Свежий морской бриз кажется удивительно приятным, как будто мы вышли на улицу из закрытой оранжереи.

Климат Вест-Индии жаркий и влажный. Пассат приносит с океана громадное количество осадков. Их выпадает здесь до трех тысяч миллиметров в год, что почти на тысячу миллиметров больше, чем в Батуми.

Лесов на Виргинских островах осталось немного, да и то главным образом в местах малодоступных для разведения плантаций — на склонах гор и холмов. Но там, где леса сохранились, они отличаются чрезвычайным богатством и разнообразием видов тропических растений.

По шоссе, с обеих сторон окаймленному высокими кокосовыми пальмами, идем мимо плантаций сахарного тростника. Его здесь разводят в основном для изготовления того самого ямайского рома, который так усиленно предлагал нам агент. Кроме того, тростниковый сахар, как и лавровая эссенция, является статьей экспорта из Сент-Томаса.

Вечером по возвращении из города матросы и мотористы собираются на втором трюме.

— Только что, когда мы возвращались из города, недалеко от порта, там, где бамбуковые заросли, — оживленно рассказывает Олейник, — видим, через дорогу прыгает какое-то животное. Прыгает, как лягушка, а величиной с кролика. Мы за ним, вот, думаем, сейчас поймаем зверька. И вдруг это животное замерло как раз посредине шоссе, сидит и не двигается. Подошли вплотную, посветили фонариком, а это жаба! Да такая большая, не меньше тридцати сантиметров длиной. Спина серая, с черными пятнами, по бокам шеи огромные мешки. Сидит и на нас смотрит. Посмотрели мы и пошли дальше, уж больно противная.

Те, которые не были на берегу, относятся к рассказу Олейника с недоверием.

— Может, тебе показалось? — говорит Костев. — Жаба как жаба, ну немного крупнее наших, а ты уж и тридцать сантиметров, и мешки на шее. Ты припомни получше, может, она не так уж и велика?

Вмешавшись в разговор, подтверждаю правоту Олейника. Такие гигантские жабы действительно водятся в Южной и Центральной Америке, а также на Антильских островах. Называются они ага. Их размеры действительно велики, достигая 25 сантиметров в длину и 12 в ширину. Огромные мешки на шее — это ушные кожные железы. В некоторых местах этих жаб очень много, они встречаются даже в населенных пунктах. Ведут они ночной образ жизни, днем прячутся в камнях и выходят на поиски пищи только с наступлением темноты. Питаются червяками, улитками, насекомыми и мелкими земноводными.

Затем я рассказываю о том, что произошло с нами сегодня. Матросы слушают, и, когда я заканчиваю рассказ, наступает тишина, в которой слышнее становится грохот от погрузки угля на «Барнаул».

Когда я ухожу, команда еще долго остается на палубе, делясь впечатлениями дня.

Поздно вечером в каюту входит Буйвал.

— Сейчас приходили представители «Кальмара», — говорит он, — проверяли ход выполнения договора социалистического соревнования. По моим подсчетам, по всем пунктам мы их опережаем. Вот только они впереди нас в скорости хода. Как бы нам подтянуться?

Я отвечаю, что это очень трудно, но придумать что-нибудь можно и должно, и мы начинаем перебирать наши возможности. Результаты получаются не очень утешительные. «Кальмар» явно быстроходнее нас, однако сдаваться нельзя. Мы расходимся поздно ночью, так ничего и не придумав, но с твердой уверенностью, что выход будет найден.

Я часто ломаю голову над тем, как повысить быстроходность «Коралла».

На переходах учитывается все, самая малейшая возможность выиграть несколько миль. Александр Александрович тоже учитывает все мелочи, но в равных условиях «Кальмар» нас бьет. Признать же свое поражение по этому пункту не хочется. И я верю, что положение не безнадежное и что не все возможности «Коралла» использованы.

С утра следующего дня на судне аврал — подготавливаем шхуну к переходу через Карибское море в порт Колон, откуда начинается Панамский канал.

Около одиннадцати часов дня на борту появляются полицейский офицер и офицер «эмигрантского бюро», начинается процедура оформления отхода. Она мало чем отличается от процедуры разрешения на заход, разве только тем, что врача на этот раз нет и никто не щупает пульс у матросов. После проверки документов оба офицера обходят все судно и удаляются на берег, на смену им появляется лоцман.

Выходить очень трудно, почти вплотную около носа «Коралла» — корма «Кальмара», в трех-четырех метрах под кормой — нос китобойца «Белуха». Машиной работать нельзя. Лоцман предлагает мне услуги своего катера, чтобы вытащить шхуну на середину бухты, но я отказываюсь. «Коралл» — парусное судно, прямо с берега дует несильный ветер, моряки называют такой ветер отжимным. Этот ветер заменит нам буксир и развернет судно носом в бухту и кормой к берегу.

Отдаем носовые швартовы и поднимаем стаксель и кливер. Паруса надуваются, и нос судна быстро отходит от стенки. Когда судно разворачивается перпендикулярно берегу, отдаем кормовой швартовый конец, пускаем мотор и убираем паруса. Шхуна, развернувшись, под мотором идет к выходу из бухты. Группы рабочих у портовых строений смотрят нам вслед.

Вся стоянка заняла немногим меньше двух суток. Поворот, и мы уже идем по узкому проходу в открытое море. Около меня останавливается Мельников.

— Смотрите, какие-то люди машут нам чем-то белым, вон между деревьев.

Смотрю в бинокль, нет сомнения, это наши вчерашние собеседники: Джордж и его спутник. Но сегодня они оба обнажены до пояса. Вероятно, Джордж машет рубашкой своего спутника.

Я подхожу к тифону и даю три прощальных гудка. На берегу Джордж вертит рубашкой, как пращой; на вопрос лоцмана, зачем я дал гудки, отвечаю: прощался с портом, и он, довольно улыбаясь, как капитан порта благодарит за внимание. А я еще долго оглядываюсь на белый лоскут, который делается все меньше и меньше, пока наконец не сливается с темно-зеленым фоном зарослей.

Проходим маяк на выходном мысу и замедляем ход. К борту подходит катер, и лоцман приветливо прощается, желая попутного ветра. «Прощание с портом» ему очень понравилось, и он доволен.

Отходим немного в море и ложимся в дрейф, ожидая выхода остальных судов. Вчера на совещании капитанов было решено идти всем вместе.