Под парусами через два океана

Гавайские острова

Ночь на 5 октября выдалась очень теплая, но мглистая, с густой дымкой по горизонту. Ущербная луна рано зашла, и ничто, кроме трепетного света звезд, не освещает наш путь.

Еще днем далеко на юге, за пределами нашей видимости, остались остров Мауи и самый большой в группе остров Гавайи.

Сейчас мы идем вдоль длинного, вытянутого с запада на восток острова Молокаи, постепенно сближаясь с ним. Следующим к западу лежит остров Оаху. В пролив Каиви между этими островами должен войти «Коралл», чтобы подойти к южному берегу Оаху и войти в Гонолулу.

Сейчас вахта Александра Семеновича, и мы оба не выпускаем из рук биноклей, тщетно стараясь разглядеть слева от нас берега Молокаи. Почти на середине длины острова, на мысе Калаупапа, маяк, и поймать его свет чрезвычайно важно, чтобы быть уверенным в правильности своего места и курса. Правда, предыдущие астрономические определения не вызывают сомнений, но лишняя проверка, если она возможна, никогда не мешает, и мы снова и снова вглядываемся в темноту ночи. Наконец перед самым рассветом я вижу слабые вспышки света на горизонте, и Александр Семенович, ворча на плохую видимость, пеленгует маяк по компасу.

Примерно через час, когда небо за кормой уже начинает принимать нежный розовато-оранжевый оттенок, свет маяка виден отчетливо.

Наступающее утро обещает хороший солнечный день; впрочем, в пассатах трудно ждать другого, и мы для сокращения пути на несколько градусов подворачиваем влево, держа курс на восточную оконечность острова Оаху. Он пока виден как темное расплывчатое пятно. Но вот восходящее солнце показалось из-за горизонта, и сейчас же окрасились в розовые и красные тона сразу сделавшиеся четкими очертания острова. Слева теперь хорошо видны берега острова Молокаи. Команда уже наверху. Никто из нас не бывал ранее на этих островах, куда очень редко заходят советские суда, и каждый хочет посмотреть на новую, еще не знакомую землю. Ранее, когда пути парусных кораблей, идущих через Тихий океан, обязательно пролегали зоной пассатов, многие русские корабли посещали их. Теперь пути наших кораблей, снабженных мощными машинами, пролегают далеко к северу, через Берингово море, вдоль Алеутской гряды, там, где сейчас идут наши спутники по плаванию — «Барнаул» и три китобойца.

Солнце стоит высоко, когда мы наконец достигаем западной оконечности острова Молокаи и начинаем постепенно склоняться в пролив Каиви. Ветер здесь, врываясь с силой в пролив, доходит до восьми баллов, и мы немного уменьшаем парусность. При сильном попутном ветре и крупной зыби очень трудно править парусным судном, и вызванный вне очереди Шарыгин вдвоем с Гавриловым то и дело быстро перебирают ручки штурвала, выравнивая судно на курсе.

Мимо проносятся покрытые обильной растительностью зеленые берега гористых островов. Начинаю подумывать уже о том, чтобы убрать бизань, но, по моим расчетам, за высоко возвышающимся гористым мысом, выдающимся на южном берегу острова Оаху, ветер должен быть значительно слабее, и я решаю подождать. Да и неудобно как-то убирать паруса при хорошем попутном ветре, когда наверняка множество глаз следит за нами с берега.

Мои предположения оправдываются — действительно, не успеваем мы пройти траверз мыса, как зыбь сразу уменьшается и ветер резко теряет свою силу. Теперь уже не требуется не отрываясь смотреть на паруса и подходящие с кормы высокие, увенчанные пеной валы и поминутно подправлять курс, командуя рулевым. Теперь шхуна легко скользит по воде, чуть-чуть кренясь на левый борт, и Шарыгин спокойно держит ее на заданном курсе.

Сейчас мы идем по заливу Мамала. Берег острова застроен виллами, курзалами, отелями и покрыт зеленью. Где-то здесь, у подножия мыса Даймонд-Хилл, должен быть расположен знаменитый пляж Вайкики, предел мечтаний каждого американца, так сказать, курорт высшего сорта, по сравнению с которым курорты Флориды едва вытягивают на первый сорт, а курорты калифорнийского побережья, омываемого холодным течением, идут за второй сорт. Соответственно с этим распределяются и их посетители. Чем большую сумму долларов стоит «джентльмен», тем шикарнее курорт избирает он для отдыха.

На вершине мыса торчит сигнальная мачта и виднеются какие-то замаскированные постройки и сооружения.

Навстречу нам спешит множество самых разнообразных яхт. Они расходятся с нами, потом круто ворочают у нас под кормой и идут рядом, постепенно перегоняя шхуну. Загорелые молодые люди в одних трусах и не менее загорелые девушки в купальных костюмах всех цветов радуги и с неизменными козырьками на лбу или в темных очках приветственно машут руками, что-то крича.

Белые, голубые, розовые, оливковые и светло-зеленые паруса мелькают то справа, то слева, то по носу, то за кормой. С удивлением наблюдаю этот карнавал на воде. Откуда так много яхт? Мое недоумение рассеивается, однако, очень быстро.

— Пользуются воскресным днем, — улыбаясь, говорит Александр Иванович.

Сегодня воскресенье, и я сам, делая вечером выборки из астрономического ежегодника, видел это написанным черным по белому, но забыл об этом, ибо в море не имеет никакого значения, какой сегодня день недели. В море есть только числа и точное расписание вахт. По числам отсчитываются дни пути, по вахтам идет судовая жизнь. Неизменно и размеренно. Дни недели становятся совершенно отвлеченными, абстрактными понятиями.

Взяв бинокль, я начинаю разыскивать буй, который, судя по карте, должен быть как раз напротив входа в канал, прорытый через коралловый риф, окаймляющий берег. По этому каналу мы должны войти в обширную внутреннюю лагуну, на берегу которой расположен город и порт Гонолулу.

Минут через двадцать замечаю далекие очертания буя и немного подворачиваю, чтобы выйти чуть мористее его.

Пожалуй, уже время начать уборку парусов, и я ставлю ручку машинного телеграфа на «готовьсь». До буя еще около двух миль. Не стоит торопиться, думаю я, — яхты так и вьются вокруг, и преждевременной уборкой парусов как-то не хочется подвести честь флага, развевающегося у нас на корме, в глазах этих многочисленных зрителей, конечно, достаточно искушенных в парусном спорте.

«Ничего, — успокаиваю я себя, — до буя еще порядочно, машина уже готова и может дать ход в любую минуту, ветер слабеет, команда достаточно натренирована и, конечно, не захочет ударить лицом в грязь перед таким количеством зрителей». Взглянув на палубу, вижу, что люди уже стоят на своих местах, готовые выполнить команду. Рядом со мной останавливается Александр Семенович с мегафоном в руках. Он спокойно смотрит вперед.

— Машинная команда вызвана наверх? — спрашиваю я его.

— Все на местах, кроме Павла Емельяновича, он в машине, — отвечает Мельников и косится на меня вопросительно.

Буй приближается все ближе и ближе, уже легко можно различить его бело-красную окраску. Но что это? Ветер начинает быстро отходить и с бакштага правого галса переходит на фордевинд и затем на бакштаг левого галса, обстенивая паруса. Правда, он не силен и опасности в таком внезапном переходе нет. «Коралл» только кренится направо немного более обычного.

— Меняйте галс, — говорю я Александру Семеновичу, и сейчас же раздается команда. Матросы работают прекрасно, без лишней суеты, четко и слаженно.

Галс изменен, и мы почти доходим до бело-красного буя. От него в сторону низкого берега тянется двойная линия вех, обозначая направление канала, пробитого в коралловом рифе. По обеим сторонам обвехованной полосы воды вскипают и с шумом опрокидываются большие валы мертвой зыби, белой пеной взбегая на бело-желтый коралловый песок косы и почти достигая густой чащи кокосовых пальм, покрывающей ее наиболее возвышенную часть. Этот непроницаемый для глаз забор из пальм скрывает от нас всю бухту.

Вот две яхты ловко ворочают и одна за другой устремляются в канал, с них призывно машут руками. За ними следует еще одна.

«А что, если… — мелькает у меня в голове. — Но ведь опасно… а с другой стороны, спускать паруса, позорить флаг… заходили же раньше парусники и не в такие каналы, а сейчас ветер будет попутным… а если все-таки…» — Все это молниеносно проносится в голове. Я поворачиваюсь к Александру Семеновичу, на какую-то долю секунды мы встречаемся с ним глазами и, мне кажется, вполне понимаем друг друга.

— Поворот фордевинд, — командую я внезапно охрипшим голосом; он тотчас подносит к губам мегафон и во всю силу своих могучих легких кричит:

— К повороту фордевинд по местам стоять! Бизань-шкоты раздернуть! Кливер-шкоты и фока-гика-шкоты стянуть!

— Право помалу, — наклонившись, говорю я в рубку Шарыгину и добавляю: — Станьте так, чтобы быстро смогли дать ход по машинному телеграфу.

— Есть право помалу, стать так, чтобы быстро дать ход по телеграфу, — отвечает Шарыгин, и его лицо делается сразу серьезным, он впивается глазами вперед в полотнища парусов.

Тяжело груженная шхуна, описывая дугу, поворачивает носом на буй. Захлопав, упала бизань. Уже переброшены на левый борт гики фока и грота, наполнились ветром носовые паруса. Пока идет все хорошо. Медленно проплывает почти вплотную по правому борту полосатый буй. Какая-то яхта с приветственными криками, обгоняя, проносится по нашему левому борту, но я даже не смотрю на нее, мои глаза неотрывно прикованы сейчас к двум рядам небольших вешек, между которыми мы должны пройти по сравнительно длинному каналу. Кажется, ничего сейчас не существует на свете, кроме этих вешек. Ничего.

«В любую минуту пустим машину и подработаем, если будет прижимать», — мелькает в голове, и я продолжаю смотреть вперед. Немного впереди у поручней, чуть склонившись, также неподвижно застыл Александр Семенович. Но вот заполоскал и хлопнул недотянутый бом-кливер, и не успеваю я открыть рот, как резко и отрывисто гремит команда. Стремительно бросаются Рогалев и Олейник, и снова наступает тишина.

Вот по бортам прошла первая пара вех, за ней вторая, приближается третья, сейчас как раз середина рифа, там, за вехами, взлетают каскады пены и с шумом опрокидываются волны.

Между вехами только поднимается и опускается вода от проходящей дальше внутрь лагуны мертвой зыби.

За четвертой парой вех по обе стороны канала блестит белоснежный коралловый песок, у пятой пары песок в тени пальм по обоим бортам судна, наконец — шестая пара и впереди расстилается ровная водная гладь, чуть подернутая легкой рябью. Прошли.

Быстро окидываю взглядом обширную лагуну и весь противоположный берег, застроенный набережными и причалами. Прямо напротив входа, в довольно узкой гавани, ошвартовавшись левым бортом, стоит «Кальмар». Его мачты высоко возвышаются над близстоящими складскими постройками. За его кормой никого нет, пустое место, очевидно оставленное для нас. Подход очень удобен; прикинув расстояние, я говорю:

— Александр Семенович, убирайте все паруса, кроме брифока. — И, обернувшись в рубку, кричу Шарыгину: — Держите под корму «Кальмара», так чтобы от головы мола идти вплотную к стенке.

— Есть под корму «Кальмара», идти вплотную к стенке, — отзывается он и впивается глазами в мол.

Быстро, один за другим, падают паруса. Под одним брифоком «Коралл» приближается к причалу.

Шарыгин ведет судно безукоризненно точно. Справа тарахтит мотор. Катер под лоцманским флагом, но сейчас принимать его нет времени, и он пытается подойти к нам на ходу. Все это вижу уголком глаза, так сказать боковым зрением, глаза неотрывно прикованы к молу.

— Брифок на гитовы, — кричу я. И сейчас же команда, повторенная Александром Семеновичем, приводится в исполнение.

Взлетает наверх огромный брифок, и вот мы уже медленно скользим вдоль стенки мола, по которой, следуя за нами, быстро идут матросы «Кальмара», готовые принять и закрепить наши швартовые концы. Их много, почти все, и с ними вместе Владимир Андреевич Авдеев.

Швартовы поданы, и, мягко заскрипев натянутыми тросами, «Коралл» прижимается к причалу и останавливается.

Чей-то голос около меня произносит по-английски:

— Прекрасно!

Я оборачиваюсь. Высокий загорелый человек в расстегнутой на груди рубашке и морской фуражке в белом чехле. Лоцман. Я здороваюсь с ним и прошу прощения за самостоятельный заход и за то, что не смог принять его на борт при подходе к пристани.

— О, — отвечает он, — все правильно. Я не смог выехать к бую, испортился мотор на катере. Но все прекрасно. Скажите, где вы нанимали команду, господин капитан?

Отвечаю, что команда нанята в Советском Союзе, и в свою очередь спрашиваю, почему это его интересует.

— Я долго плаваю лоцманом здесь, в Гонолулу, но никогда не видел, чтобы такой большой парусник заходил бы сюда под парусами. Чтобы решиться на такой маневр, нужно иметь очень хорошую команду, капитан. Такую хорошую, которая с полуслова понимает, что нужно делать.

Я отвечаю, что команда на судне действительно хорошая, очень хорошая.

Через борт на палубу спускаются люди в полицейских мундирах. Впереди скучнейшая и нудная, как зубная боль, процедура проверки команды: цвета глаз, волос, вплоть до ощупывания пульса, и прочая ненужная чепуха, которая займет не меньше двух часов.

Прощаюсь с лоцманом, приветственно машу рукой стоящим на пирсе Мельдеру и Авдееву и спускаюсь на палубу встречать местные власти. За кормой осталось 2105 миль, пройденных за 16 суток от берегов Калифорнии до Гавайских островов.

Наконец закончено оформление прихода судна. Быстро спускаем желтый карантинный флаг, и по трапу на судно сразу устремляются люди.

Здесь и большинство членов команды «Кальмара», и Мельдер с Авдеевым, и вездесущий шипчандлер с записной книжкой в руках, и высокий худой старик с множеством красных склеротических жилок на лице — представитель агентства. Сыплются вопросы, приветствия, поздравления. Но постепенно все входит в свою колею. «Кальмаровцы» с нашей командой удаляются на полубак, Мельдер и Авдеев, договорившись зайти позднее, уходят к себе. Шипчандлер с Александром Семеновичем, Пажинским и Быковым садятся за уточнение заявки. Я с представителем агентства направляюсь в свою каюту.

Поговорив о прошедшем переходе и обменявшись комплиментами, приступаем к делу. Прежде всего уславливаемся о времени, когда он зайдет за мной, чтобы я мог пройти в контору агентства для предъявления судовых документов. Сегодня воскресенье, и сделать это невозможно. Затем он записывает наши требования, чтобы завтра с утра доложить их главе агентства. Особенно прошу завтра же пригласить водолаза и сюрвейера, для того чтобы установить состояние кормового набора. Производство этих работ мы считаем крайне необходимым, памятуя тяжелый урок, полученный нами в Карибском море.

Если состояние набора кормы не отвечает требованиям безопасности плавания, то нужно сейчас же сообщить по телефону в Лос-Анджелес о предъявлении претензии ремонтировавшей нас верфи. Затем я передаю мистеру Дэвидс — так зовут представителя агентства — заявку на заказ реев с указанием их размеров и схематическими эскизами. Здесь же передаю заявку на блоки и тросы для такелажа реев. После этого прошу его записать сумму в две тысячи долларов наличными, которые я хочу получить на судно для выплаты заработной платы команде. Наконец мистер Дэвидс прощается и направляется на берег. Я провожаю его до трапа и, радуясь наступившей возможности отдохнуть, направляюсь к себе. Но не успеваю я выкурить папиросу, как в дверь стучится Гаврилов и докладывает, что прибыл еще какой-то посетитель. С досадой поднимаюсь с места, делать нечего, нужно принимать.

Выхожу на палубу и вижу, что около трапа стоит плотный, высокий старик в белоснежном костюме, с красно-бурым лицом и гладко зачесанными седыми волосами. Запрокинув голову, он наблюдает, как команда укладывает и крепит брифок. На стенке против судна стоит легковая машина.

Иду навстречу посетителю. Оторвавшись от созерцания работающей команды, он направляется ко мне.

— Я к вашим услугам, — обращаюсь я к нему, когда мы обмениваемся приветствиями.

Старик протягивает руку и лающим басом говорит:

— Перкинс, Джордж Перкинс, капитан порта. — И, сделав небольшой жест рукой, как бы охватывая им весь порт, продолжает: — Вот этой самой дыры. Прошу провести меня к капитану.

Отвечаю, что капитан этого судна я, и представляюсь. Секунду он смотрит несколько удивленно и затем, улыбаясь, рокочет:

— О, я думал, что здесь капитан, по крайней мере, мой ровесник, из тех, кто еще плавал на настоящих парусниках, морской волк. А работают они хорошо, — кивает он головой в сторону команды.

Я приглашаю мистера Перкинса в кают-компанию. Однако он просит разрешения немного походить по палубе и посмотреть на судно и работу команды.

— Я был вон там на башне, — говорит он, показывая в сторону высокой башни с флагштоком на крыше и огромными часами, укрепленными на фронтоне. — Оттуда виден весь рейд. Я уже хотел уходить, как вдруг увидел судно под всеми парусами, подходящее к бую. Редко кто знает, что в первой половине дня здесь образуется завихрение, благодаря которому на протяжении немногим более кабельтова ветер меняется почти на девяносто градусов. Я решил посмотреть, что будет делать парусник, попавший неожиданно в полосу ветра другого румба. Что это русский парусник, я понял сразу, так как нас уже поставили в известность об ожидаемом подходе второго русского парусника. Когда я увидел, что, попав в полосу перемены ветра, парусник быстро лег на другой галс, я заинтересовался, так как в этих условиях перед самым буем было бы проще убрать паруса.

Он замолкает и начинает внимательно рассматривать одну из мачт.

— Да, — говорит он, спохватившись, — так вот, когда шхуна легла на другой галс и вдруг неожиданно начала поворот в канал, я одновременно рассердился и обрадовался. Рассердился потому, что шхуна не дождалась лоцмана, обрадовался потому, что увидел вновь то, что не думал уже никогда увидеть. Увидел парусник под всеми парусами, входящий по каналу в порт Гонолулу. Сейчас же я дал себе слово, что даже если русский парусник, не справившись в узком канале, приткнется к рифу, я сниму его с мели портовым буксиром бесплатно, только за то, что я увидел мачты, одетые парусами, идущие по узкому длинному каналу.

Но парусник не приткнулся к рифу и, войдя в гавань, начал постепенно убавлять паруса, направляясь как раз туда, где ему было приготовлено место. Тогда я дал себе еще слово, если шхуна ударится о причал и нанесет ему повреждение, я постараюсь замять это дело и не предъявлять счета капитану, доставившему мне минуту радости. Но шхуна не ударилась и на подходах к причалу взяла большой парус на гитовы, начала замедлять движение и, подойдя к причалу, остановилась. Тогда я вызвал шофера и сказал ему: «Слушай, Джим. После приема парусника властями поедем туда, я хочу посмотреть на людей, доставивших мне самое большое удовольствие за последние годы моей жизни, и можем поспорить на пять долларов, что капитан судна, вероятно, не моложе меня». Теперь я вижу, что мои пять долларов потеряны безнадежно. Вот как обстоит дело.

Я благодарю его за столь лестную оценку наших действий и объясняю, что только дружная, четкая работа команды, любящей судно, позволила нам проделать этот маневр.

Обойдя полубак, мы спускаемся на палубу как раз в тот момент, когда Решетько, обнаженный до пояса, с блестящим от пота загорелым, мускулистым торсом, вытягивает и крепит концы брасов на левом борту.

— О, гуд бой, — говорит поощрительно мистер Перкинс, — он работает как лев. С такими матросами действительно можно плавать. Как его зовут?

Я отвечаю, что матроса зовут Решетько. После нескольких попыток произнести это имя, которое никак не хочет сойти с его языка, мистер Перкинс говорит, что он работает так, как если бы его звали просто Джо или Джим, очевидно, считая, что это высшая похвала для матроса с именем, которое и выговорить невозможно. Я отвечаю, что, несмотря на то что его имя не Джо и не Джим, а Решетько, он работает во много раз лучше и Джо и Джима, потому что он любит свое судно.

— Не будем спорить, — отзывается мистер Перкинс, — так или иначе, а работает он отлично, так же, как и все ваши мальчики там, наверху, — показывает он на брифок-рей.

Затем он прощается и, взяв с меня слово посетить его, покидает судно.

Проводив гостя, возвращаюсь на полуют и, остановившись у поручней, начинаю рассматривать гавань, о которой я так много слыхал еще в детстве и которую теперь посетил первый раз в жизни.

Великолепная, укрытая от всех ветров лагуна с выходом в океан по каналу через косу и коралловый риф. Гонолулу по-гавайски означает: гоно — гавань, лулу — тихая.

Причал, у которого мы стоим, очевидно, очень давно не был в эксплуатации, его деревянный настил во многих местах прогнил и провалился. Большие деревянные склады, закрывающие от нас всю левую часть гавани, также запущенны и пусты. Очевидно, нас специально поставили сюда, чтобы изолировать от гавани. Напротив, около противоположного причала, стоит окрашенный в белую краску большой моторный катер. На причале — небольшой деревянный, тоже белый домишко с сигнальной мачтой на крыше.

Несколько молодых людей в полувоенной форме слоняются около домика или сидят на скамейке у его стенки. Наверное, что-нибудь вроде Лиги содействия флоту. В общем, поставили под надзором. Дальше, где кончается противоположный нам причал, виднеются два плавучих дока, на которых возвышаются силуэты двух эскадренных миноносцев. За доками несколько небольших причалов для яхт, затем коса с пальмами, за которой уже океан. Прямо впереди нас, там, где кончается гавань, громоздятся одна над другой легкие постройки города. За ними высоко в небо уходит покрытый зеленью склон горы, верхушка которой увенчана сине-черной тучей с багровыми от заходящего солнца краями. Оттуда небольшим легким бризом несет мельчайшие капельки воды, как будто где-то работает гигантский пульверизатор. Приятная свежесть овевает лицо. Но вот гаснут отблески солнца, темнеет гора, исчезает красная кайма тучи, и после коротких сумерек быстро наступает темнота. Переливаясь, мерцают звезды, и узкий серп луны одиноко повисает над горизонтом.

Гавайские острова, расположенные в зоне постоянно дующих в одном направлении пассатов, обладают очень хорошим, ровным климатом. Отсутствие тропической изнуряющей жары и сравнительно небольшое количество осадков на подветренных берегах делают климат Гавайских островов исключительно здоровым. Здесь нет дождливых сезонов, которые наблюдаются в тропических странах, заменяя там зиму. Здесь всегда одна и та же хорошая погода и примерно одни и те же температуры. Самый теплый месяц в году, август, имеет температуру от 21° до 25°, самый холодный месяц, февраль, 18°–21°. Тропические болезни, широко распространенные во многих других тропических районах мира, здесь совершенно неизвестны. Кроме очень благоприятного климата, вся группа островов, представляющая собой огромную горную цепь вулканического происхождения, характерна тем, что здесь нет змей, которыми обычно кишат тропические страны, и нет диких животных, исключая завезенных сюда европейцами и одичавших домашних коз.

Плодородная почва и мягкий, ровный климат островов с древнейших времен способствовали развитию здесь земледелия, а океан, богатый рыбой, давал обильную добычу.

Острова долгое время находились вдали от морских путей, пролагавшихся европейцами в поисках новых стран.

Населявшие их гавайцы, красивые, атлетически сложенные люди, с бронзовым цветом кожи и черными как смоль волосами, примерно в I–V веках переселившиеся сюда с островов Таити, были разделены на отдельные племена, и каждый остров управлялся своим вождем.

Между островами поддерживались сношения при помощи каноэ — судов оригинальной и весьма остроумной конструкции. Каноэ обладают хорошими мореходными качествами, и на них гавайцы не только ходили в пределах своего архипелага, но и посещали другие, очень отдаленные острова Океании. Гавайцы хорошо ориентировались в море по звездам, и длительные плавания их не пугали.

Несмотря на то что население всего архипелага говорило на одном языке и составляло один народ, отдельные властители вели между собой кровопролитные войны, часто тянувшиеся годами. Появление англичан, а затем американцев и торговля оружием привели к тому, что войны стали принимать все более опустошительный характер. Глава государства, находившегося в северной части острова Гавайи, — Камехамеха после многочисленных и кровопролитных сражений к 1795 году объединил под своей властью почти весь архипелаг, кроме двух крайних западных островов — Кауаи и Ниихау. В 1810 году были покорены и эти острова. На всем архипелаге было создано единое Гавайское государство. В названии своего нового государства Камехамеха сохранил название того острова, с которого он начал свои завоевания. Площадь нового государства, объединившего самый северный и самый большой архипелаг Океании, была равна 16,7 тысяч квадратных километров с населением свыше 300 тысяч человек. Столица Гавайского королевства — Гонолулу была основана на острове Оаху, на берегу бухты Каируа.

Широкие океанские просторы, как надежная броня, прикрывали со всех сторон новое королевство.

Первыми европейцами, посетившими острова, были испанцы: Альварадо де Сааведра в 1527 году, Хуан Гаэтано в 1555 году и Мендоса в 1567 году. Однако Джеймс Кук, посетивший острова в 1778 году и составивший их первое описание, считается человеком, «открывшим» Гавайские, или, как он их называл, Сандвичевы острова.

Культура гавайцев развивалась своими самостоятельными путями. Несмотря на полное отсутствие на островах железа и других металлов, культура гавайцев стояла на значительно более высокой ступени, чем культура каменного века.

Основными занятиями гавайцев были земледелие и рыболовство, и в обеих этих отраслях они достигли совершенства.

Несмотря на то что гавайцы вели мотыжное земледелие и пользовались примитивными сельскохозяйственными орудиями, они умели террасировать склоны гор и создали довольно мощную систему искусственного орошения.

Гавайская легенда о начале жизни на островах гласила, что в древние времена, когда океан покрывал всю земную поверхность, на воду спустилась огромная неведомая птица и положила яйцо среди волн. Яйцо разбилось, и его обломки превратились в острова. Через какой-то промежуток времени к самому большому острову — Гавайи — причалила лодка, прибывшая из Таити, что по-гавайски означает издалека.

В лодке находились мужчина и женщина. Они поселились на острове и стали родоначальниками населения Гавайских островов. Прибывшие привезли с собой и домашних животных: собак, свиней и кур, положивших начало животному миру Гавайев.

Потомки мужчины и женщины, прибывших из Таити, приветливо встречали чужестранцев, а после «открытия» островов Куком, кстати, убитым на этих же островах за дерзкую попытку взять в качестве заложников королевское семейство, поток чужеземных пришельцев быстро возрос. Вскоре переселенцы из разных стран, привлекаемые прекрасным климатом и легкой жизнью, устремились на острова и, согласно существовавшему там закону, пользовались всеми правами наравне с коренным населением.

В 1804 году Гавайские острова впервые посетили русские корабли — шлюпы «Надежда» и «Нева» под командой Крузенштерна и Лисянского. В дальнейшем посещение русскими кораблями Гавайских островов стало обычным явлением.

Российско-Американская компания завязала торговые сношения с населением Гавайских островов и держала при дворе Камехамеха своего постоянного представителя. Камехамеха с чувством искренней дружбы относился к правителю владений компании — Баранову, и хотя ни разу в жизни им не пришлось встретиться, обмен подарками между ними продолжался до 1816 года, когда Баранов ушел с поста управителя компании.

Первоначально, начиная с 1784 года, Гавайскими островами, как промежуточной станцией на пути в Кантон, пользовались суда американских торговцев пушниной. Эти же торговцы пушниной начали хищнически истреблять сандаловые леса, покрывавшие многие склоны гор на Гавайских островах. Сандаловое дерево очень ценилось в Китае, где оно использовалось в качестве ароматического вещества или для поделок, связанных с религиозными культами. К началу 1830 годов сандаловые леса на Гавайях были уничтожены почти полностью.

В начале XIX века в северной части Тихого океана начал развиваться китобойный промысел. Первый американский китобойный корабль пристал к Гавайским островам в 1819 году, в год смерти основателя Гавайского королевства — Камехамеха I.

Дальнейшее развитие китобойного промысла из года в год увеличивало число китобойных судов, базировавшихся на Гавайях. К 1846 году их количество достигло 600.

Начиная с 1820 года американские миссионеры начали насаждать на островах христианство и колониальный режим. Здесь стали появляться многочисленные американские резиденты, захватившие лучшие земли, местную торговлю и с каждым годом получавшие все больший вес в Гавайском королевстве. Для работы на плантациях американские резиденты начали ввозить португальских, филиппинских, китайских и японских рабочих. Правительство США, активно поддерживая своих резидентов, в 1820 году прислало на Гавайские острова своего постоянного представителя «по делам торговли и мореплавания». Этот представитель фактически направлял жизнь королевства в нужное для США русло. С 1825 года на Гавайских островах стали ежегодно бывать военные корабли США, имевшие целью «защиту американских интересов».

В 1876 году король Гавайев Калакаца заключил с США «торговый договор», способствовавший еще большему экономическому и политическому закабалению Гавайев.

В 1884–1887 годах правительство США добилось права создания в бухте Пирл-Харбор своей военно-морской базы. В 1887 году так называемая «конституционная» партия, возглавляемая американскими плантаторами, фактически установила в стране свою диктатуру.

В январе 1893 года последняя королева Гавайев — Лилуокалани — сделала попытку ограничить права американских резидентов. Ответом на это была инсценировка «восстания» против королевской власти. Восстание было поддержано десантом, высаженным с американского крейсера. Королеву Лилуокалани вынудили отречься от престола, и Гавайи были объявлены «республикой». Первым шагом нового правительства была посылка в Вашингтон делегации, которая обратилась к правительству США с просьбой о принятии республики в состав Соединенных Штатов Америки. 7 июля 1898 года, в разгар испано-американской войны и разгула шовинистической реакции, Гавайская «республика» была присоединена к США и в 1900 году получила статут «территории США».

После этого иммиграция на Гавайи резко увеличилась. Предприниматели, захватывавшие обширные территории, остро нуждались в рабочей силе для возделывания плантаций, и начался усиленный ввоз китайских и филиппинских рабочих. Широко хлынул поток эмигрантов и из Японии.

Местное население, вытесняемое с родных земель и спаиваемое дешевым виски, быстро вымирало. Так, по переписи 1926 года гавайцев насчитывалось всего 6,4 %, остальное население составляли японцы, филиппинцы, китайцы, негры и др.

В настоящее время сохранилось только несколько крошечных гавайских деревушек на мелких островах, жители которых постепенно вымирают. Они уже не занимаются земледелием или рыбной ловлей, так как не имеют ни земли, ни орудий лова. Вся их «работа» состоит в позировании многочисленным туристам и кинооператорам Голливуда, снимающим фильмы из жизни туземцев Тихого океана. На заработанные таким образом жалкие гроши они ведут поистине нищенское существование.

Так под «благодетельным влиянием американской культуры» погиб небольшой, но очень одаренный народ.

Лицемерные колонизаторы на одной из площадей Гонолулу поставили роскошный памятник основателю разрушенного ими Гавайского государства — Камехамеху I, отдав этим единственную дань уничтоженному народу.

Оторвавшись от грустных мыслей, еще раз оглядываюсь вокруг. Уже совсем темно, и только слабый свет узкого лунного серпа чуть серебрит поверхность бухты. Под бортом слабо плещет вода, и какие-то светящиеся существа иногда быстро мелькают в глубине.

День закончен. Закончен и предпоследний переход. Еще один большой переход, и мы подойдем к родным берегам. В последний раз окидываю взглядом палубу. Одинокая фигура вахтенного у трапа — больше никого, уставшие за день люди уже давно отдыхают.