Под парусами через два океана

Вест-индский ураган

Лучи заходящего солнца окрашивают багряным светом гребни волн, во впадинах между которыми уже скапливается вечерняя темнота. Свежий ветер наполняет паруса и кренит судно. Позади, также кренясь под высокой шапкой парусов, отливающих медью и золотом, идет «Кальмар». Левее, один за другим, идут три китобойца во главе с «Касаткой». Еще дальше, налево, виден силуэт «Барнаула». Уходят в воду за кормой вершины острова Сент-Томас. Пара чаек, окрашенных лучами солнца в розовый цвет, летит к берегу на ночлег.

декламирует Каримов и добавляет: — Барометр начал падать. Как бы не прихватило.

— Ничего, пробежим поперек моря быстро, а там под берегом Колумбии уже не страшно, — отзывается Мельников.

Огромный шар солнца медленно приближается к черте горизонта, принимая оранжевый оттенок, постепенно переходящий в багрово-красный. Вот он уже касается воды, и вода как бы вспыхивает от этого прикосновения; огонь сияющей дорожкой быстро бежит по поверхности от горизонта, зажигая на своем пути всхолмленное море перебегающими бликами. Теперь на солнечный диск можно смотреть. Он медленно, как бы нехотя, погружается в волны. Вот только половина его видна над горизонтом, вот остается только маленькая горбушечка, как будто верхушка какой-то золотой горы, находящейся далеко-далеко. Еще несколько секунд — и вспыхивает на мгновение ослепительным ярко-зеленым светом исчезающий край солнца, и остается только огромное зарево над водой в том месте, где в него погрузился солнечный диск. Сразу темнеет поверхность воды и гаснут огни на гребнях волн.

На поверхности моря уже сумерки, а вверху облака еще сияют розовыми и красными оттенками. Но постепенно они, начиная с нижних, темнеют и переходят в нежнейшие сиреневые тона, которые медленно сгущаются до темно-фиолетовых, и только высоко-высоко вверху бледно-розовым светом светится маленькое перистое облачко, как напоминание о животворящем огне вселенной, ушедшем за горизонт. Но вот и оно начинает тускнеть, и белыми точками зажигаются первые крупные звезды.

Еле различимый темный силуэт «Кальмара» значительно приблизился, и его бортовые огни начинают немного склоняться влево. Он постепенно обгоняет нас. Левее сверкают зеленые и белые огоньки китобойцев и «Барнаула». Ветер заметно свежеет, и они отстают. Взлетают и опадают с левого борта пенные фосфоресцирующие гребни, и потоки воды временами вкатываются на палубу, разбиваясь о комингс трюма.

На трюме сегодня людно. В наступившей темноте мелодично ведет знакомый мотив мандолина, рокочет гитара, и, наконец, в мелодию вплетается голос Олейника. Он поет простую, но такую дорогую и родную песенку из фильма «Два бойца». Но что это? Слова немного не те. Это, так сказать, морское, вольное переложение песни:

Всей душой я уношусь вслед за песней, далеко-далеко, к берегам родной Отчизны. У нас здесь вечер, около 23 часов, а в Москве — уже 7 часов утра следующего дня. Улицы полны народа, спешащего по делам. Столица начинает свой трудовой день. А здесь, на маленькой, омываемой соленой водой накрененной палубе, в темноте тропической ночи, горсточка людей, собравшись в кружок, слушает песню, ту, которую поют и на родных просторах. Олейник поет:

Щелкает счетчик лага на корме, свистит ветер, голубовато-белый след остается далеко позади нас, и бьет поклоны морю «Коралл», то взлетая бушпритом вверх к звездному небу, то опуская его низко к темной воде.

К утру следующего дня, 29 июля, ветер усиливается. Он дует с силою в семь баллов, и все говорит за то, что он может перейти в шторм. С тревогой поглядываю то на продолжающий медленно падать барометр, то на небо. Пышным веером раскинулись по нему длинные перистые облака, будто следы огромной метлы, сметавшей белый молодой снег с голубой поверхности. Центр веера слева от нас — в стороне Атлантического океана.

Мы сейчас проходим места, являющиеся родиной вест-индских ураганов, и попасть в один из них для небольшой парусной шхуны очень опасно. Правда, сейчас не сезон ураганов и прямых признаков приближения его еще нет, но веер перистых облаков и все усиливающаяся зыбь мне определенно не нравятся.

Ураганы, родиной которых являются некоторые тропические районы, и в том числе район Антильских островов, представляют собой гигантскую воздушную воронку, в начальной своей стадии достигающую диаметра около ста миль и при полном развитии — до тысячи миль. В центральной части такой воронки сила ветра достигает двенадцати баллов, то есть более 29 метров в секунду, что составляет свыше 74 килограммов давления на один квадратный метр. Ураганы поднимают громадные волны — более десяти метров высоты. Такие волны, устремляясь на пологие берега, производят колоссальные разрушения. Воздушные воронки ураганов перемещаются по параболам, обращенным вершиной к западу. Многолетнее изучение путей прохождения центров вест-индских ураганов показывает, что в южной части Карибского моря под берегами Колумбии и Венесуэлы они проходят чрезвычайно редко, обычно поворачивая по кривой на север в Мексиканский залив, к южному побережью Соединенных Штатов.

Нашим естественным желанием было как можно скорее пересечь Карибское море и выйти из зоны возможного прохождения центра урагана. Поэтому при все усиливающемся ветре мы упорно продолжали нести все паруса, развивая максимально возможный в этих условиях ход — 9,5–10 миль в час.

Но уже около 17–18 часов ветер достигает силы в восемь баллов, и мы принуждены убавить паруса. При оставшихся парусах шхуну так же сильно кренит, и вода не сходит с палубы. Закат внушает еще большие опасения, ибо небо после захода солнца принимает какую-то странную, медно-красную окраску, и сумерки неожиданно делаются более продолжительными.

И вот наконец в рубку быстро поднимается Сухетский с пачкой радиограмм в руках. Метеостанция острова Барбадос сообщает об урагане большой силы, проходящем севернее острова. Метеостанция Ямайки предупреждает все суда, находящиеся в море, о движении урагана. О том же сообщает станция Гавана на Кубе, советуя судам скорее зайти в порты. Станция Сент-Люсия указывает, что ураган своим центром движется на северную оконечность острова. Дальше я не читаю. Все ясно. По карте измеряю расстояние от центра урагана до нас и примерно рассчитываю возможные пути его дальнейшего следования. Утешительного пока мало.

Мы сейчас почти посредине моря, но еще не вышли из его северной части, и вполне возможно, что центр урагана пройдет именно по этому району. Снова беру радиограммы. Какова скорость перемещения центра урагана?.. Это очень важно, от этого зависит, успеем ли мы уйти с пути возможного прохождения урагана или нет. По моим подсчетам, можем успеть, но для этого необходимо иметь скорость хода 11–12 узлов.

С такой скоростью «Коралл» еще не ходил, если не считать короткого плавания между островами Сан-Висенти и Санту-Антан в группе островов Зеленого Мыса. Но там мы шли с попутным ветром при сравнительно слабом волнении, то есть в более благоприятных условиях. Сможет ли «Коралл» иметь такую скорость при крупном волнении? Выдержат ли его мачты и такелаж?..

Мои размышления прерывает Григорий Федорович, вошедший в штурманскую рубку. Он смотрит на барометр и качает головой.

— Падает. Быть шторму… Придет, да, впрочем, уже почти пришел, и будем мы держать настоящий экзамен.

— Метеостанции сообщают о прохождении урагана. Поймает он нас или не поймает, будет видно. Постараемся, чтобы не поймал, но крепкий ветер могу вам обещать, — отвечаю я.

— Команда хорошая, сработались уже, — в задумчивости произносит Буйвал, — но ураган — дело тяжелое.

— «Будет буря, мы поспорим и поборемся мы с ней». Так, что ли, Ильинов? — обращается он к рулевому после длительной паузы.

— Без всякого сомнения. «Коралл» — судно надежное, — отзывается тот, не отрывая глаз от компаса. Тяжелая, крупная зыбь сильно бросает «Коралл», закидывая его корму, и рулевому достается порядочно. Он то и дело вытирает пот со лба и быстро вращает штурвал, выравнивая судно на курсе.

— Ну, я пошел к команде, — говорит Григорий Федорович, — поговорим, что и как, молодежь нашу подбодрим, — улыбается он. — Сколько осталось до безопасного района? — И, узнав, что осталось 300–350 миль, добавляет: — Не так уж много, идем хорошо.

Я выхожу на надстройку. Ветер усиливается, и время от времени, загудев в снастях и парусах, налетают шквалы, тогда «Коралл» резко кренится. Тучи брызг летят через палубу, и пенные каскады заливают подветренный борт. Гребни опрокидывающихся под кормой волн иногда с силой ударяют в корму, сотрясая все судно до верхушек мачт. Это очень опасно: может разойтись обшивка, ведь она у нас из сырого дерева. Но сделать ничего нельзя.

— Давно скрылись огни «Кальмара»? — спрашиваю я Каримова.

— Около часа назад в направлении на юго-запад.

Огни китобойцев и «Барнаула» мы потеряли еще на рассвете и в течение дня шли вдвоем с «Кальмаром», который постепенно обгонял нас. Теперь и он исчез с горизонта. Около 3 часов 30 июля вызываю команду наверх. Крен шхуны доходит до 25 градусов, и мачты испытывают чрезмерное напряжение. Больше идти так, как прежде, нельзя. Берем рифы, уменьшая парусность, но ход меняется мало, мы легко делаем по 11 миль в час.

Через час вновь бегут по палубе матросы, скользя по мокрым доскам, заливаемым водой. Убираем еще часть парусов, глухо зарифив оставшиеся. Ветер достиг силы шторма, и в его реве не слышны слова команды. Мельников сорвал голос и теперь безнадежно машет рукой, за мегафон берусь я. Парусность уменьшена до минимума, и все-таки шхуна стремительно кренится на крутых гребнях. Все чаще и сильнее бьют они в корму и борт судна. Небо как-то незаметно чернеет, и звезды исчезают одна за другой. Сухетский снова вручает мне несколько радиограмм. Центр урагана прошел через северную оконечность острова Сент-Люсия и теперь движется по Карибскому морю, склоняясь постепенно на север. Если он будет так двигаться и дальше, он должен пройти где-то к западу от Пуэрто-Рико, и мы уже не на пути его центра, но еще достаточно близко от него.

Перед рассветом на надстройку быстро взбирается Жорницкий и, держась за поручни, подходит ко мне.

— В машину поступает вода, — кричит он мне на ухо, стараясь перекричать рев ветра и грохот опрокидывающихся гребней волн, — пока не сильно, но донка уже плохо справляется.

— Откуда?! Вы нашли место поступления воды?! — кричу в свою очередь и я.

— Да, очевидно, разошлись швы в корме, вода поступает вдоль дейдвудного бруса.

Уйти с надстройки вниз я не могу. Сейчас от малейшей ошибки рулевого зависит все: упустит судно на размахе волны, и полетят с грохотом мачты, и станет изуродованный обломок игрушкой разъяренной стихии. Подзываю Мельникова и поручаю ему во что бы то ни стало прекратить поступление воды и, если возможно, заделать разошедшиеся швы.

Начинает светать, и мы заводим дополнительные концы в помощь шкотам, на которые страшно смотреть. Основанные из толстого просмоленного пенькового троса, они вытягиваются как струны, и выжимаемая натяжением смола крупными черными каплями выступает на их поверхности. Обрыв шкота приведет к немедленной потере паруса, а может быть даже и мачты, и тогда судно окажется совершенно беспомощным.

Наступающий день не сулит ничего хорошего. Небо затянуто тучами, барометр по-прежнему медленно и неуклонно падает, девятибалльный ветер ревет в снастях, до предела натягивая паруса. Грозно подымаются над кормой и левым бортом длинные пенные, заламывающиеся гребни. Вода сплошь покрыта белыми полосами. Очередная пачка радиограмм сообщает о дальнейшем движении урагана, его центр уже догнал нас и проходит милях в двухстах севернее, направляясь в обход острова Пуэрто-Рико.

На надстройку поднимается Мельников, он тяжело дышит и, наклонившись к моему уху, кричит:

— Добраться до места течи нельзя! Что возможно, сделали, но вода прибывает! Уже стоит в машине почти по колено! Донка не справляется! Сейчас будем вооружать в помощь ручной насос!

Я молча киваю головой. Все правильно, сейчас больше ничего не сделаешь. Положение неважное. Когда шхуна скользит с волны, крен на правый борт достигает тридцати градусов. Если он будет увеличиваться, придется убирать еще часть парусов, и тогда судно потеряет в скорости, а сейчас самое важное — оставить как можно больше миль между нами и центром урагана. Шхуна идет по 12,5–13 узлов, и, если удастся удержать такую скорость хотя бы до завтрашнего утра, мы выйдем из опасной зоны и сможем заняться ликвидацией течи в более легких условиях. На всякий случай я все же кричу в ухо Мельникову:

— Принимайте все меры к уменьшению поступления воды! От этого сейчас зависит все!

Он кивает и начинает вдоль поручней пробираться к трапу, ведущему вниз с надстройки.

День тянется томительно долго, не принося никаких перемен. Правда, падение барометра прекратилось, но никакой тенденции к подъему пока нет. Центр урагана, по данным метеостанций, уже прошел севернее нас, пересек восточную оконечность острова Куба и движется на Флориду, но ветер не слабеет, и «Коралл», по-прежнему кренясь и ныряя среди громадных волн, мчится вперед.

Выбиваясь из сил, работают на ручном насосе усталые матросы и мотористы. Оба механика и Каримов тоже включились в работу. Но старания понизить уровень воды остаются тщетными. А с кормы нет-нет, да и подходит тяжелый вал, и опрокинувшийся его гребень, точно тяжелый молот, бьет по корпусу судна.

Вечереет, и впереди еще одна бессонная ночь. Сменяя Рогалева на руле, в рубку, куда я заглядываю на минуту, чтобы выкурить папиросу, входит Ильинов. Его лицо осунулось и посерело, одежда совершенно мокрая и, так же как и лицо, пестрит масляными пятнами. Вода в машинном отделении покрыта слоем всплывшего масла и на размахах судна окатывает работающих около насоса людей с головы до ног.

— Как дела? — спрашивает его Рогалев.

— Ничего. Вроде немного понижается, — отвечает Ильинов и в свою очередь спрашивает: — Как слушается руля?

— Бросается к ветру, — говорит Рогалев, — особенно внимательно смотри, когда в корму ударяет гребнем. — И, повернувшись ко мне, спрашивает: — Разрешите сменяться?

— Сменяйтесь, — говорю я, и он, передавая штурвал Ильинову, громко говорит:

— Курс сдал зюйд-вест-тен-зюйд.

— Курс принял зюйд-вест-тен-зюйд, — повторяет Ильинов, впиваясь глазами в картушку компаса.

— Пошел бить склянки, — докладывает Рогалев и выходит в дверь.

— Осторожнее на палубе, — кричу я ему вслед, но он уже меня не слышит.

Когда он добегает до грот-мачты, через правый борт на круто кренящуюся палубу обрушивается поток воды. Рогалев ловко вскакивает на комингс первого трюма и, чтобы удержать равновесие, хватается за крепление вельбота. Вот он уже на носу и, держась за кронштейн, на котором подвешена рында, отбивает склянку. Звука на корме не слышно: он тонет в сплошном гуле ветра и воды. Казалось бы, бессмысленно бить склянки, раз их все равно не слышно. Но каждый сменившийся у руля матрос все равно пробирается на полубак и отбивает положенное число ударов. Пока судно живет и движется, склянки должны отбиваться. Отмена этого привычного правила явилась бы признанием чрезвычайной трудности положения и могла бы посеять в команде ненужное уныние.

В рубку протискивается весь мокрый Сухетский, он отплевывается и ворчит:

— Только ступишь на палубу, как тебя окунает по уши в воду. Нес вам радиограммы, но их, наверное, теперь и не прочитаешь.

Он вынимает из кармана несколько слипшихся листков бумаги.

— Это от «Барнаула», а это с «Касатки», а вот с «Кальмара» и еще одна по-английски, штормовая.

Первой я просматриваю радиограмму метеостанции Кубы: центр урагана приближается к берегам Флориды, должен пройти в районе города Майами, город предупрежден. Центр урагана уже далеко от нас, ночью, а может быть еще на закате, ветер, очевидно, начнет стихать.

Затем просматриваю радиограммы с наших судов. Владимир Петрович Зеньков просит уточнить наше место и рекомендует держать курс на выступ берега Колумбии, за которым, как он полагает, «Коралл» сможет укрыться от тяжелого волнения. Он сам, развивая максимально возможный при такой погоде ход в девять узлов, идет к нам на соединение. «Не скоро догонит нас „Барнаул“, — думаю я, — мы идем со скоростью около 13 узлов, но совет держаться на Колумбию — дельный. Правда, мы и так идем туда».

Федор Леонтьевич Ходов сообщает, что получил распоряжение «Барнаула» разыскать нас и оказать посильную помощь, а поэтому просит уточнить наше место и сообщить курс. «Касатка» идет по ветру со скоростью 12 узлов.

Александр Александрович Мельдер спрашивает, как дела и нуждаемся ли мы в его помощи.

Радиограммы наших судов читаю с особым удовольствием, правда, сейчас нам никто из них помочь не в состоянии, но приятно чувствовать себя не одиноким среди штормующего моря.

В своих ответах Зенькову и Ходову сообщаю примерные координаты «Коралла»; точного места дать не могу, так как вторые сутки не определяли место астрономически и не знаем его сами. На счисление, то есть на показание компаса и лага, сейчас рассчитывать нельзя, так как они не учитывают дрейфа, неизбежного при таком ветре. В радиограмме Мельдеру благодарю за предложение помощи и спрашиваю, как идет «Кальмар». Ответ не заставляет себя долго ждать. Мельдер сообщает, что идет под глухо зарифленными парусами, что скорость «Кальмара» 14 узлов и судно ведет себя хорошо. Судя по его координатам, он впереди нас милях в 15–20.

Наступает ночь. Тяжелая темнота вплотную окружает судно. Светящиеся мертвенно-голубоватым светом гребни волн только подчеркивают окружающий мрак. Несмотря на мои предположения, ветер не стихает, а, наоборот, усиливается, и, опасаясь сильных кренов, мы оставляем только глухо зарифленные фор-стаксель, фок и грот. К моему удивлению, за последний час «Коралл» прошел 14 миль. Интересно, как идет «Кальмар»? Но ответ на этот вопрос получить не удается — «Кальмар» не отвечает.

Штурвал сильно дергает, и теперь около него уже стоят двое: Шарыгин и Гаврилов. Они все время быстро поворачивают колесо штурвала то в одну, то в другую сторону, стремясь удержать на курсе сильно рыскающее судно.

Часов около трех Александр Семенович, ходивший проверять крепление вельбота на первом трюме, возвращается, снимает с откачки воды несколько человек и, сообщив, что крепления вельбота ослабли, уводит их к первому трюму. Сказать уводит было бы неточно: люди, крепко держась за протянутые леера, пробираются вдоль трюма, ежеминутно накрываемые водой, и я с тревогой слежу за светом вспыхивающего по временам карманного фонарика в руке у Мельникова.

Если сейчас смоет кого-нибудь за борт, то спасти его будет нельзя, в кромешной темноте мы мгновенно потеряем его из виду, да и повернуть мы сейчас все равно не сможем, а если бы и повернули, то идти назад по курсу против ветра под парусами невозможно. Вот огонек уже вспыхивает на первом трюме. В те мгновения, когда он гаснет, тоскливо сжимается сердце, тем более что Александр Семенович гасит фонарик именно тогда, когда палубу накрывает водой; очевидно, он хватается рукой за что-нибудь, чтобы не сбило с ног. Когда огонек вспыхивает снова, я облегченно вздыхаю.

Через полчаса огонек двигается по палубе обратно. «Ну, все в порядке, окончили», — думаю я, но в этот момент особенно большая волна подхватывает корму «Коралла» и с силой швыряет ее вправо. Судно падает на правый борт с такой стремительностью, что у меня на мгновение мелькает мысль, что больше оно не встанет, и тотчас громадная пенная волна, фосфоресцирующий гребень которой высоко вздымается над кормой слева, вкатывается на палубу, и правый подветренный борт глубоко зарывается в воду. В волнении бросаю взгляд назад: Шарыгин и Гаврилов, смутно различаемые в темноте, быстро вращают штурвал, выравнивая судно на курсе. На палубе, там, где должны были находиться матросы, возвращающиеся с Мельниковым на корму, — пенная вода, сплошь пронизанная голубовато-белым светом. И вдруг, когда вода уже устремляется к правому борту и «Коралл» начинает медленно вставать, в воде мелькает желтое пятно фонаря, оно быстро катится поперек судна и исчезает за бортом.

«Неужели смыло? — мелькает в голове, и я до боли стискиваю поручни надстройки. — Кого же? Фонарик был у Александра Семеновича. Неужели старый опытный моряк Мельников, избороздивший многие десятки тысяч миль, сплоховал? А где же остальные?..»

Но за кормой поднимается уже другой гребень, и «Коралл» снова падает на правый борт, зарываясь в воду. Когда он вновь выпрямляется и вода устремляется с палубы, обернувшись к рулевым, вижу знакомую фигуру Мельникова, медленно поднимающегося на надстройку. Невольно выпускаю поручни, делаю несколько шагов ему навстречу, но «Коралл» стремительно падает на борт, и, потеряв равновесие, я скольжу по палубе. К счастью, под руки попадается шкот грота. Крепко хватаюсь за натянутый как струна трос и удерживаюсь. Через минуту я снова на прежнем месте, и Александр Семенович, стоя рядом, кричит мне на ухо:

— Все в порядке! Завели дополнительные тросы! Теперь вельбот и краном не сорвать! Скорее его разломает, чем снесет! Люди в порядке! На обратном пути оторвало от леера Ильинова! Около меня! Схватил его и выронил фонарь! Смыло к черту! Жаль, хороший фонарь!

Он кричит с паузами и после каждой фразы делает тяжелый вздох.

— Где люди? — спрашиваю его в свою очередь.

— Пошли на откачку воды! — отвечает он.

— Спасибо! — кричу ему в ухо. И, нащупав на поручне его мокрую руку, крепко сжимаю ее. Он что-то смущенно бормочет и уходит, пробираясь вдоль поручней.

«Молодец, — думаю я, — и дело сделал, и матроса спас, а докладывает так, как будто ничего и не случилось. Нет, с такими людьми плавать можно. Интересно, что сказал бы лоцман из Сент-Томаса, если бы присутствовал сейчас на борту „Коралла“». «Русские не плавают далеко, Россия — сухопутная страна», — вспоминаю я.

На рассвете, когда только чуть-чуть начинает сереть небо и мрак понемногу редеет, ветер делается тише. Так же грозно вскипают валы, заливая палубу, но брызг в воздухе делается меньше; «Коралл» кренится не так круто, и, зайдя в рубку, я вижу, что барометр пошел вверх.

Через час, когда на небе уже появляются отдельные голубые просветы, оставляю вместо себя на надстройке Александра Семеновича, спускаюсь вниз и захожу в надстройку.

Здесь жарко. Непрерывно работающая донка наполняет воздух своим дробным стуком. Ритмично чавкает ручной насос. В коридоре, прямо на палубе, прислонившись спиной к переборке, сидят несколько человек. Первый с краю — Олейник. Вид у него чрезвычайно измученный, под глазами синие круги, на бледных щеках резко проступает черная щетина, глаза закрыты; рубашки на нем нет, а брюки совершенно мокрые и грязные, под ним натекла большая лужа смешанной с маслом воды, но он ничего не замечает, стараясь использовать минутку отдыха. Рядом с ним, такой же мокрый и грязный, сидит Шарыгин, его недавно сменили на руле, и он пошел на откачку воды, в его руке потухшая папироса, глаза тоже закрыты. Дальше совершенно измученный Пажинский, еще дальше навзничь в луже воды лежит Каримов.

Осторожно ступая, чтобы не задеть отдыхающих людей, прохожу к входу в машинное отделение и заглядываю вниз. Прямо подо мной в воде стоит насос: держась за его ручки, работают, откачивая воду, Буйвал и Быков. Ритмично поднимаются и опускаются мокрые грязные спины и склоненные вниз головы; предельная усталость сквозит в каждом движении измученных людей. Около, готовясь сменить их, стоят Решетько и Гаврилов.

Решетько стоит спиной, и я вижу на его левой лопатке свежую ссадину, очевидно, полученную при падении на палубе. Гаврилов стоит, держась за вертикальную стойку, лицом ко мне, с закрытыми глазами. Его курчавые волосы слиплись, на лице и обнаженной груди — следы машинного масла. Он не замечает доходящей ему до колен воды, которая на размахах судна бурным потоком устремляется от одного борта к другому и, ударяясь о двигатель, высоко всплескивает вверх. Он стоит и ждет очереди, чтобы взяться за ручку насоса и в течение десяти — пятнадцати минут непрерывно поднимать и опускать ее.

У выхода дейдвудного бруса, стоя на коленях по грудь в грязной воде, возятся Сергеев и Костев. Они что-то подбивают и приколачивают молотком, пытаясь уменьшить поступление воды. Временами вода окатывает их с головой, но они только отплевываются и продолжают работать. Около донки стоит Павел Емельянович и неподвижными, невидящими глазами смотрит на нее. Спускаюсь вниз и громко кричу, стараясь перекричать стук донки и чавканье насоса:

— Товарищи, еще немного! Ветер стихает, барометр пошел вверх!

Открывает глаза Гаврилов, поворачивается Решетько, поднимают головы Буйвал и Быков, вздрогнув, очнулся от забытья Жорницкий, застывает с молотком в руке Сергеев.

— Как уровень воды? — спрашиваю я.

— Практически без перемен, — отвечает Жорницкий, — вроде немного сбили, но очень незначительно.

— Ничего, выше воду не пустим, — говорит сменившийся Буйвал. — Вот только люди устали немного, но еще сутки выдержат, должны выдержать, на то они и советские моряки.

Его лицо серо и грязно, в густом ежике белокурых с сильной проседью волос застряли какие-то щепки и кусочек обтирки, мокрые руки и грудь покрыты разводами масла.

— Когда стихнут ветер и волнение, приток воды уменьшится, можно будет прекратить работу насоса. Нужно дать людям немного отдохнуть, — говорю я.

— Да, это было бы неплохо, но в случае нужды работать еще можно, — повторяет он.

Я поднимаюсь наверх. Быков уже сообщил ожидающим в коридоре своей очереди у насоса людям о перемене погоды, и они все смотрят на меня. У всех в глазах один и тот же вопрос. Я говорю им, что скоро опасность уменьшится, и выхожу на палубу. Ветер уже заметно стихает. Небо покрыто голубыми просветами. В один из них неожиданно выглядывает солнце и на минуту заливает своим ослепительным светом взлохмаченное море и мокрую палубу.

— Сергеев пытается снова уменьшить поступление воды, — говорю я Мельникову, — воды как будто стало меньше, сходите вниз, а сюда пришлите Александра Ивановича.

Через минуту на надстройку поднимается измученный Каримов. Он смотрит на просветы голубого неба и, улыбаясь, говорит:

— Ну что ж, скоро будем прибавлять паруса?

— Немного погодя и прибавим, — отвечаю я, — стрелка барометра идет вверх.

К полудню ветер едва достигает силы пять баллов, и мы начинаем прибавлять паруса. Скоро мачты «Коралла» полностью одеваются парусами, и, немного поколебавшись, я отдаю приказание ставить брифок. Мне очень не хочется посылать усталых, измученных людей на брифок-рей, но чем скорее мы доберемся до берегов Колумбии и укроемся от крупной волны, тем быстрее можно будет откачать воду из машинного отделения и попытаться заделать течь.

Медленно поднимаются по вантам Каримов, Сергеев и Рогалев, еще медленнее они расходятся по пертам и начинают отдавать парус. Волны еще очень крупны, и судно сильно раскачивает. Но все проходит благополучно, и скоро огромный брифок наполняется ветром.

Мельников, на минуту спустившийся вниз после постановки парусов, сообщает, что уровень воды заметно снизился и в насосе уже нет надобности: донка справляется одна.

Тем временем небо почти полностью очищается, я определяю место судна и, дождавшись возвращения Каримова с обеда, спускаюсь вниз. Получив от Быкова тарелку разогретых консервов, сажусь за стол. Есть совершенно не хочется, хотя я не ел более суток. Больше всего мне хочется спать и переодеться во все чистое и сухое.

Неожиданно резкий звенящий звук наполняет воздух, судно сильно кренится, тарелка соскальзывает со сразу ставшего наклонным стола на палубу и разбивается, а я хватаю фуражку и бросаюсь к выходной двери.

«Шквал!» — проносится в голове.

Когда я распахиваю дверь на палубу, в уши врывается какой-то странный грохот, будто кто-то трясет огромный лист кровельного железа. Судно продолжает крениться, и палуба, залитая солнечным светом, уходит правым фальшбортом в воду. Брифок полощет по ветру и оглушительно грохочет. Взбегаю на надстройку и кричу стоящему у руля Рогалеву:

— Право на борт.

— Право на борт, — отзывается он.

Около меня появляется Каримов с мегафоном в руке.

По палубе, скользя и падая, бегут матросы.

— Брифок на правую! Пошел брасы! — кричу я.

— Раздернуть бизань-шкоты!

Но матросы не успевают привести в исполнение маневр, при помощи которого я хочу повернуть судно под ветер и принять налетевший «белый шквал» с кормы, как с оглушительным треском, напоминающим пушечный выстрел, лопается и разлетается на отдельные парусиновые ленты громадный брифок. «Коралл» перестает крениться и начинает понемногу выравниваться.

Через пять минут, когда мы уже повернули и быстро несемся с попутным шквалом, Каримов объясняет:

— Шквал налетел слева по носу, на восемь румбов от дувшего ранее ветра. Никаких признаков его приближения не замечалось. Только успел скомандовать «право», как вышли вы.

Мне все понятно. Приближение «белого шквала», называемого так за то, что он идет без всяких туч при совершенно ясном небе, заметить трудно. Очень жалко потерянный брифок, который теперь придется шить заново. Шквал быстро проходит, и мы снова ложимся на прежний курс. Я не ухожу с надстройки, так как возможность повторения шквала вполне реальна.

Вода в машинном отделении теперь доходит только до уровня палубы, и ее поступление уже не вызывает опасений, хотя окончательно заделать течь не удается.

Перед вечером устанавливаем радиосвязь с «Касаткой» и сообщаем Ходову свое обсервованное место на 14 часов. «Касатка» милях в двенадцати сзади и ночью должна нас догнать. «Барнаул» где-то еще далеко, «Кальмар» идет милях в десяти справа впереди.

С наступлением темноты Федор Леонтьевич просит выпустить ракету, чтобы иметь возможность установить зрительную связь и точнее выйти на нас. В ответ на нашу ракету, если она будет замечена, он должен тоже выпустить ракету.

С шипением уходит вверх огненный клубок и высоко в звездном небе рассыпается каскадом больших и маленьких зеленых звезд. С напряженным вниманием смотрим по сторонам, разделив весь горизонт на ряд секторов.

— Справа по корме! — кричит Каримов.

Повернувшись, вижу далеко-далеко на горизонте падающие вниз маленькие зеленые искорки. Теперь все в порядке, и скоро справа по корме показывается белая точка топового огня «Касатки». Часов около двух ночи «Касатка» догоняет нас и идет следом. По радиотелефону объясняю Федору Леонтьевичу обстановку, сообщая, что, если ветер останется прежним, мы дойдем до Колона сами.

В 10 часов утра 2 июля справа по носу на самом горизонте замечаем мачты парусника, идущего под парусами. Без сомнения, это «Кальмар». Устанавливаем с ним радиосвязь, и Мельдер сообщает, что он уменьшил парусность и идет, поджидая нас. Благодарю его и выражаю надежду, что при таком ветре, как дует сейчас, мы дойдем до Колона спокойно.

Однако часов с одиннадцати ветер начинает заметно стихать. Судя по нашим координатам, мы уже зашли за выступ берега Колумбии, хотя он находится вне видимости. Скорость «Коралла» падает, и судно совершенно теряет ход. Беспомощно повисают паруса, хлопая и заполаскивая при размахах судна на волне. «Касатка» сближается с нами, и я прошу Федора Леонтьевича подать нам буксир. Одновременно начинаем уборку всех парусов и подготовку к принятию буксира. Когда паруса убраны и от правой якорной цепи отклепан и поднят на борт якорь, даю сигнал «Касатке» приступить к маневру.

«Касатка», до этого маневрировавшая у нас за кормой, ложится на курс сближения и начинает близко проходить вдоль нашего правого борта. Ее очень сильно качает, и потоки воды беспрерывно перекатываются через палубу. Как же шли смелые китобойцы сегодня ночью при девятибалльном шторме полным ходом, стараясь скорее сблизиться с нами? Что делалось у них на палубе и как болтало их маленькое суденышко?

«Касатка» равняется с нами. На ее высоком верхнем мостике стоит плотная, коренастая фигура Федора Леонтьевича, в руках он держит ракетный пистолет, заряженный ракетой с прикрепленным к ней длинным прочным шнуром. Вот он поднимает руку, сухо щелкает выстрел, и ракета, оставляя дымящийся след, летит в нашу сторону, описывая в воздухе крутую дугу и таща за собой тонкий шнур. Ракета пролетает через судно, и шнур запутывается у нас в такелаже. Быстро бежит по вантам Рогалев и, распутав шнур, бросает его на палубу. Осторожно, чтобы не оборвать, подбирают его матросы, таща привязанный к его концу тонкий прочный трос. Вот конец троса выбран, его закладывают на барабан лебедки и начинают выбирать выпускаемый с отошедшей «Касатки» буксирный трос. Через 15 минут буксирный трос закреплен за конец якорной цепи. «Касатка» дает ход, и «Коралл», следуя на буксире, трогается с места. Пока мы занимаемся приемкой буксира, «Кальмар» лежит в дрейфе недалеко от нас, и не успеваем мы набрать ход, как Ильинов докладывает:

— Справа по корме «Барнаул» и два китобойца.

Действительно, полным ходом приближается «Барнаул», за ним идут два китобойца. Теперь все суда в сборе. «Барнаул», не сбавляя хода, выходит вперед, за ним пристраивается под мотором «Кальмар», затем «Касатка» с нами на буксире, «Белуха» и «Дельфин». Все суда ложатся курсом на бухту Лимон, на берегу которой расположен порт Колон.

В море полный штиль, и только широкая мертвая зыбь поднимает и опускает суда на своей гладкой как стекло поверхности. Оставляю только вахту и отпускаю совершенно измученных людей, в том числе и обоих помощников, отдыхать.

Перед закатом солнца меня сменяет Мельников, и я, добравшись до каюты и сбросив с себя мокрую одежду, мгновенно засыпаю.

Мне кажется, что я спал не более пяти минут, но когда смотрю на часы, они показывают два часа ночи. Быстро одеваюсь и первым делом иду в машинное отделение. Палуба внизу суха, но донка стучит не умолкая. Около нее стоит Буйвал. Спрашиваю, как дела.

— С поступлением воды донка справляется, — отвечает он, — а остановить ее нельзя. Я пробовал, но вода сейчас же выходит на палубу.

— Примерно через сутки будем в порту, там придется становиться в док, — говорю я, — надеюсь, сутки донка проработает, не подведет?

— Конечно, проработает, — отвечает Григорий Федорович, — если нужно, и больше будет работать. Машина надежная, — говорит он, поглаживая донку рукой. — А вот главный двигатель придется перебирать, он основательно искупался.

— Ну что ж, станем в док, переберете, — отвечаю я и поднимаюсь наверх.

На палубе совершенно темно. Небо сплошь покрыто пеленой облаков, и ни одна звездочка не проглядывает сквозь их плотный покров. В воздухе нет ни малейшего движения, «полный штиль». Густая черная вода ярко фосфоресцирует только около борта, а дальше ее поверхность теряется в полном мраке. Впереди близко видны огни «Касатки», за ними — огоньки «Кальмара» и «Барнаула», за кормой ярко блестят огни «Белухи» и «Дельфина». На надстройке стоит Каримов, уже успевший сменить Мельникова. На мой вопрос, как дела, он отвечает:

— Все нормально. Буксир идет с хорошим провесом. Барометр немного прыгает, но падать как будто не собирается.

С грустью думаю, что неожиданная авария заставит нас теперь надолго задержаться в Колоне.

Вдруг Каримов касается моего рукава и изменившимся голосом спрашивает:

— Что это?

Я поднимаю голову. На концах краспиц грот-мачты с обоих бортов светятся странные лиловато-синеватые огни, как будто из концов краспиц выступают светящиеся кисточки.

— А вот еще, — говорит Каримов, — на самом верху. На фок-мачте, на ее верхушке и обоих концах брифок-рея тоже светятся такие же огни.

— Это атмосферное электричество, — объясняю я. — Мне уже приходилось видеть раньше такие огни. Они появляются в низких широтах, при большой насыщенности воздуха электричеством и большом напряжении электрического поля. Такие огни называются огнями святого Эльма. Обычно они появляются перед грозой. Так что нужно смотреть в оба.

И мы еще долго смотрим на эти производящие довольно жуткое впечатление пучки света во мраке ночи. Далеко-далеко впереди изредка начинают вспыхивать зарницы, но грома не слышно.

— Вряд ли будет гроза, — произносит Каримов, — зарница без грома.

Часа через полтора огни на концах краспиц и рея гаснут, и только огонь на топе фок-мачты еще долго горит странным неестественным светом. Под утро пропадает и он.

День 3 июля серый и пасмурный, по-прежнему штиль, зыбь делается все меньше и меньше. В прежнем порядке продолжаем идти к входу в бухту Лимон. Перед самым вечером, впереди и слева над горизонтом плотная пелена туч немного рассеивается, и на светло-оранжевом фоне закатного неба виднеются какие-то черные невысокие островки. Это обширный архипелаг Лас-Мулатас, тянущийся вдоль берега Центральной Америки.

Около двух часов ночи слева по курсу показывается зарево. Вскоре оно переходит в море огней. Мы подходим к бухте Лимон, и перед нами — огни Колона. Отдав буксир, становимся на якорь недалеко от входа в бухту. Переход через Карибское море протяженностью в 1028 миль, продолжавшийся пять с половиной суток, закончен.