Под парусами через два океана

Бухта Лимон

Тихая мглистая ночь подходит к концу. Понемногу сереет затянутое вуалью облаков небо и бледнеют огни города на берегу. Темными нагромождениями проступают на фоне воды очертания волноломов, закрывающих бухту Лимон от морской волны. Дальше, прикрытый белыми полосами низового тумана, угадывается берег. Очень пологая мертвая зыбь мягко покачивает судно. Ни одной морщинки на гладкой, точно полированной, поверхности воды. Недалеко от нас покачиваются силуэты наших судов — «Барнаула», «Кальмара» и трех китобойцев. На судне тихо, усталые люди отдыхают, и только донка неугомонно стучит в машинном отделении.

Неподвижный теплый воздух насыщен влагой. Спать не хочется, и я стою рядом с Каримовым, несущим вахту, и смотрю в сторону берега. Как долго придется задержаться здесь? Сколько времени отнимет стоянка в доке? Удастся ли наверстать эту задержку?

За молами, по направлению к выходу из бухты, движутся огни и едва различимый силуэт какого-то большого судна. Вот оно, минуя мигалки на концах волноломов и увеличивая скорость, проходит метрах в двухстах у нас под кормой. Это громадный пароход, один из тех, какие в Америке строили во время войны с расчетом использования их для одного-двух рейсов в Европу. Предприимчивые янки считали, что все равно, если не в первом, то во втором рейсе немецкие подводные лодки или авиация пустят их ко дну. Соответственно этому и строились эти махины, получившие громкое название «Либерти» («Свобода»), кое-как, лишь бы держались на воде. Теперь на всех морских и океанских путях под различными флагами можно встретить эти корабли-утюги. Страны побогаче давно модернизировали их, увеличив продольную прочность, страны победнее эксплуатируют их в первоначальном виде, все время ожидая, что «американский подарок» сломается пополам при первом же серьезном шторме.

Пароход проходит мимо нас и скрывается в море. Широкая пологая волна, поднятая его носом, доходит до борта и, толкнув, раскачивает «Коралл».

— Здоровый какой, — говорит Каримов, — вид внушительный, а разберешься — как картонный.

Становится все светлее и светлее. Предутренний туман постепенно редеет, и сквозь него начинает просвечивать небо. Наконец из моря медленно поднимается ослепительный солнечный диск, и сразу голубеет небо, голубеет вода, яркой зеленью и светло-желтым песком пляжа проступает холмистый берег, и весело загораются солнечные блики в окнах домов, виднеющихся на берегу. Спускаюсь в каюту. Впереди скучная процедура подготовки документов для оформления прихода, а главное, заполнение многочисленных граф в бланках списков команды.

Часов около десяти возле борта стучит мотор катера. Прибыли власти, оформляющие приход, и лоцман. К моему удивлению, оформление проходит довольно быстро.

Небольшого роста, плотный, с явными признаками ожирения офицер «эмигрантского бюро» спешит, он даже не занимается проверкой данных списков, а просто устраивает перекличку команды и тут же ставит штамп в мореходных книжках.

Пока он занимается этим, я объясняю лоцману, что машина «Коралла» неисправна и, следовательно, входить в порт сам он не может, а пойдет на буксире «Касатки».

Лоцман — худощавый, белобрысый мужчина с неприятным лицом и большим подбородком, поняв в чем дело, оживляется и говорит, что капитан может не беспокоиться и что он сейчас же съедет на берег и пришлет буксир для ввода судна в порт. Я не соглашаюсь, объясняя, что у нас имеются три своих буксира, и показываю на три китобойца. Лоцман возражает, указывая, что по портовым правилам в порту могут буксировать только портовые буксиры. Мне понятна его настойчивость: лоцман, давший заработать компании, которой принадлежат буксиры, конечно, получит какое-то вознаграждение, и я указываю ему, что буксировать меня нужно не в порту, а в порт. Он отрицательно качает головой. Тогда я решительно заявляю, что если будет запрещено входить на буксире «Касатки», то я буду дожидаться ветра и войду в гавань под парусами и ему придется проводить меня. Эта угроза оказывает свое действие. Видимо, перспектива проводить парусник, входящий в гавань под парусами, ему не очень улыбается, и он говорит, что должен посоветоваться, и отходит к офицеру, уже стоящему со скучающим видом около трапа.

После короткого разговора с офицером лоцман поворачивается ко мне и кричит:

— О’кей, кэптэн, — после чего спускается в катер.

Вслед за ним спускаются остальные, и катер направляется к «Касатке».

Прошу Мельникова приготовиться к приемке короткого буксирного троса для входа в гавань.

Минут через сорок из трубы «Касатки» начинает валить густой дым, еще через десять минут катер отходит от ее борта, и, подняв на мачте лоцманский флаг, «Касатка» снимается с якоря.

Медленно проходим между концами молов с маяками-мигалками. Впереди, ведя нас на коротком буксире, дымит «Касатка». Команда на палубе с интересом рассматривает берега бухты. За исключением Шарыгина и Сергеева, все здесь в первый раз. Слева от входа в почти совершенно круглую бухту, миль около трех в диаметре, начинаясь от самого мола, расположен город Колон и порт Кристобаль.

Город представляет собой нагромождение белых, в большинстве двухэтажных домов, прикрытых с берега двумя рядами высоких пальм, растущих вдоль набережной. Город невелик, его население не насчитывает и 30 тысяч человек. Порт расположен немного дальше и состоит из нескольких больших пристаней с громадными складами и длинными стрелами кранов. У пристаней видно около десятка пароходов. Дальше, там, где кончается порт, тянется участок берега без каких-либо строений, за которым в самом дальнем углу начинается узкая протока, уходящая куда-то в глубину берега. Это остатки так называемого «Французского канала», который был начат постройкой французским акционерным обществом в 1881 году и после бесчисленных хищений и злоупотреблений, приведших к краху этого общества, заброшен.

Протоку от бухты отделяет длинная низкая коса, заросшая пальмами, на которой видны механические углеперегружатели. Прямо против нас, там, где коса соединяется с берегом, начинаются заросли низкого кустарника. Правее виднеется другая, более широкая протока — это и есть вход в Панамский канал, соединяющий два океана. Правая сторона бухты, начиная от входа в канал и до самого основания мола, прикрывающего бухту, густо заросла тропическими зарослями. Местами берег очень низок и окаймлен мангровыми деревьями, которые растут прямо из воды, местами он возвышается пологими холмами. Около самого основания мола — небольшая группа домов дачного типа, к которым сейчас, пересекая бухту, направляется большой самоходный паром. Вплотную к молу, неестественно задрав нос, стоит громадный пароход, очевидно выбросившийся на берег. На поверхности бухты в различных местах виднеются многочисленные буи, служащие ориентирами для плавания по бухте.

Наши суда уже стоят на якорях у берега, заросшего низким кустарником, левее входа в канал.

Отдаем буксир «Касатке» и, пройдя немного по инерции, становимся на якорь. Со стороны моря медленно подходят «Барнаул» и «Белуха».

Расплавленное полуденное солнце висит на синем небе, настолько синем, что оно кажется выкрашенным густым слоем синей краски. Клочки облаков, неподвижно висящие на одном месте, тают, как снег под солнцем, в бездонной глубине неба. Ветра нет, и горячий влажный воздух совершенно неподвижен. Ослепительно блестит вода бухты, усеянная плавающими банановыми корками, пучками травы, какими-то щепками и прочим мусором. По краям бухты живописно возвышается темная зелень тропического леса. Справа от входа в канал, над лесом, клубятся густые серые облака испарений.

С нескрываемым раздражением смотрит на эту надоевшую картину Каримов, с которым мы только что спустились с фок-мачты. Плавание пассатом и наше всегдашнее отставание от «Кальмара» натолкнуло нас на мысль о пошивке прямого клиперского вооружения, и сейчас мы проверяли свои расчеты.

— Нужно успеть проверить грот-мачту до того, как начнется дождь, — говорит Каримов, но не трогается с места. Его молодое сильно загорелое лицо осунулось за семь дней стоянки. На лбу блестят капли пота, дышит он тяжело; впрочем, мы все днем обливаемся потом, и дышим, как рыбы, выброшенные на берег.

А дни идут. Туманное утро сменяется жарким, душным днем, когда никакая тень не может спасти от горячего, насыщенного влагой воздуха. Часов около семнадцати над зарослями появляются густые серые облака, которые, отрываясь от леса, медленно плывут по небу, разражаясь затем страшным ливнем. Оглушительно грохочет гром, сверкают молнии. Так продолжается часа два, затем тучи проходят, и наступает самая лучшая пора дня, когда дышать становится значительно легче. Но очень быстро наступает ночь, которая приносит новые мучения. Несмотря на духоту неподвижного воздуха, приходится с головой укутываться в простыню, чтобы спастись от мириадов мельчайших мошек — москитов. Уснувший без простыни или во сне высунувший из-под нее руку или ногу горько платится за это: утром тело начинает нестерпимо чесаться, и расчесанные места покрываются болячками. Но в такую жару очень трудно спать, завернувшись с головой, и мы все в той или иной степени уже пострадали от москитов.

— Когда же наконец мы станем в док? — спрашивает Каримов.

Этот вопрос каждый задает мне, по крайней мере, раз по пятьдесят в день. Я только пожимаю плечами: отвечать нечего, я сам знаю не больше других. Местные власти не отказывают в доковании и в то же время не предоставляют дока, очевидно дожидаясь каких-то указаний из Штатов. А мы стоим и ждем. «Барнаул» и все три китобойца производят чистку котлов. На «Кальмаре» перебирают мотор и обтягивают такелаж. У нас тоже механики приступили к полной переборке двигателя. Поступление воды в машину значительно уменьшилось, шхуна не подвергается качке и воздействию волн, и нам удалось настолько заглушить место течи, что теперь донка работает примерно один час за вахту, откачивая скопившуюся за три часа воду.

— До чего надоело стоять в этой парильне, — говорит, подходя к нам, Мельников, — просто мечтаешь, когда же наконец снова в море. Ну, скоро поплывут тучки, «дождевестник» уже появился, — показывает он на пеликана размером с очень крупного индюка. Распластав широкие крылья, пеликан бесшумно летит между судами, высматривая на воде добычу.

Пеликанов здесь очень много, и прилетают они сюда из района болот и озер обычно незадолго до наступления дождя, и поэтому команда называет их «дождевестниками». Сделав большой круг и не найдя ничего достойного внимания, пеликан опускается на бревенчатые сваи недалеко от нас. Он привык к судам, и наше близкое соседство его мало беспокоит.

Пара чаек, вспугнутая пеликаном, лениво крича, кружится над не обращающим на них внимания «захватчиком». Покричав, чайки опускаются на соседнюю сваю и замирают. Кажется, что и птицы не в силах бороться с расслабляющим влиянием влажной духоты. Около борта выныривают два дельфина и, лениво фыркнув, медленно, как бы нехотя, погружаются в теплую воду. Мы с завистью смотрим на них.

С каким удовольствием каждый из нас нырнул бы с борта в воду, но этого делать нельзя. В бухте постоянные гости — крупные акулы, и не далее как вчера одна из них, не спеша, курсировала между нашими судами, как бы осматривая их. Чуть ли не с каждого судна были брошены в воду «кошки», на прочных тросах с приманкой и без приманки, но акула не обратила внимания на предложенное «угощение», и минут через пятнадцать ее торчащий над водой спинной плавник удалился в сторону входа в бухту.

При виде треугольного сине-черного плавника, режущего воду, мне припоминается такой случай.

В 1935 году я в должности второго помощника участвовал в переходе группы небольших буксирных пароходов из Балтийского моря в порты советского Дальнего Востока. Примерно в середине ноября вся наша группа стояла на якорях на рейде Адена, порта на южном берегу Аравийского полуострова. Стоянка в силу ряда обстоятельств затянулась, и единственным нашим развлечением являлись прогулки под парусами на судовой шлюпке.

На рейде стояло несколько английских военных кораблей, и англичане также ежедневно ходили на шлюпках. Неоднократно мы с переменным успехом соревновались с ними.

Однажды, когда мы на шлюпке проходили вдоль борта английского крейсера «Норфолк», с него неожиданно грянула пулеметная очередь, и пули взбили фонтанчики воды недалеко от нас.

Мы круто повернули от крейсера, и его борт, до этого закрытый от нас парусом, предстал перед нами.

По палубе бегало множество матросов, крича и швыряя в воду чем попало. С надстройки короткими очередями бил пулемет. К штормтрапу, спущенному с борта крейсера, изо всех сил плыли два человека. Позади них, быстро приближаясь, резал воду сине-черный треугольник. Оба человека почти одновременно достигли борта крейсера, и один из них рывком выскочил на две-три ступеньки штормтрапа. Второй хотел последовать его примеру и уже ухватился обеими руками за трап, но в это время черный треугольник исчез, и человек, издав пронзительный крик, сильно дернулся вниз, но удержался и, подтянувшись на руках, выскочил из воды. И мы увидели, что его левая нога немного выше лодыжки отрезана как бритвой и из нее хлещет кровь.

Пострадавший сумел продержаться на трапе немногим более минуты и, потеряв сознание, рухнул в подоспевшую к нему шлюпку.

Каждый раз после этого, бывая в тропических портах, я рассказываю эту историю тем, кто собирается искать прохлады в море.

Кроме акул, в бухте возле берега иногда можно заметить какие-то предметы, напоминающие затопленные бревна. Это другие хищники здешних вод — аллигаторы, южноамериканские крокодилы. Правда, они не столь крупны и свирепы, как их нильские собратья, но рисковать попасть им в зубы все же не рекомендуется.

А вчера, когда мы так же стояли у борта, с большим трудом преодолевая желание прыгнуть в воду, мы видели, как почти под самой ее поверхностью проплыли две темно-коричневые змеи длиною свыше 11–12 метров. Змеи эти, носящие название «двухцветных», очень ядовиты. Своим названием они обязаны темно-коричневой спине и желтому брюшку. Водятся двухцветные змеи вдоль берегов Центральной Америки как в Тихом, так и в Атлантическом океанах и во всем бассейне Карибского моря. Иногда они встречаются и в открытом океане, на значительном удалении от берегов. Почти всегда они плавают большими стаями.

— Как много здесь всяких хищников, — говорит Мельников, смотря вслед скрывшейся акуле, и, кивнув в сторону зарослей, добавляет: — А там сколько их, одни змеи чего стоят. Есть, говорят, здесь такая змейка, называется коралл, сама похожа на маленький сучок, а укус ее вызывает немедленную смерть. А бассейн реки Амазонки, где на сотни километров тянутся заболоченные заросли, представляет собой настоящее царство пресмыкающихся.

— Бразилия не только царство пресмыкающихся, — возражает Каримов. — Ее называют еще землей золотых плодов.

— Каких плодов? — переспрашивает Мельников.

— Золотых. Там очень много плантаций какао, плоды которого так называются. Только обработка плантаций — очень тяжелая работа.

Он умолкает, и мы молча стоим на корме, погруженные каждый в свои мысли.

Душная, черная, как густая китайская тушь, темнота окружает все вокруг нас. Под ее плотным непроницаемым покровом тонут берега бухты, бревенчатые сваи, мол с выбросившимся пароходом, вода, покрытая разводами нефти, и стоящие недалеко от нас суда. Но тем резче сияет в отдалении бесчисленными разноцветными огнями всех цветов радуги вход в канал. В другой стороне, там, где расположен город, переливаются различными оттенками примелькавшиеся назойливые световые рекламы. По бухте, однообразно вспыхивая, мелькают разноцветные огоньки буев, изредка мимо нас, мощным скоплением огней, проходит какой-нибудь большой пароход. Воздух, насыщенный теплой влагой, кажется почти осязаемым.

Стою, опершись спиной о переборку надстройки около второго трюма. Передо мной, на люке трюма, расположилась команда, в темноте я совершенно не вижу людей. Временами вспыхивает спичка, и тогда ее дрожащий красноватый свет выхватывает из темноты чью-то руку, часть лица, плечи, один-два силуэта, но спичка гаснет, и темнота снова поглощает все видимое в своей плотной густой массе.

Завтра с утра «Коралл» наконец собираются поставить в док. Я рассказываю команде о городе, о том, что может встретиться в нем, о наших задачах как можно скорее произвести ремонт и возобновить прерванное плавание. Восьмисуточная стоянка на рейде подходит к концу, и команда чрезвычайно довольна тем, что после двух-трехдневного ремонта — так думаем мы все — «Коралл» сможет продолжать свой путь. В воздухе совершенно тихо, и только иногда слабое веяние ночного бриза приносит со стороны зарослей густой запах гниющего дерева и затхлой воды. Этот же бриз приносит из джунглей и многочисленные стаи мельчайших москитов, которые жалят лицо, шею и руки.

Затем постепенно нить беседы переходит к Буйвалу. Григорий Федорович говорит о том, что завтра многие из команды впервые ступят на землю Центральной Америки, соединяющей два громадных континента — Северную и Южную Америку. Берег Центральной Америки был открыт в 1498 году, во время третьей экспедиции Колумба.

Своим названием Американский материк обязан флорентийцу Америго Веспуччи, который в 1499–1504 годах принимал участие в четырех плаваниях в Новый Свет (Америку), описанных им в его письмах, адресованных Лоренцо Медичи и Пьеро Содерини. В 1507 году картограф Вальдземюллер предложил назвать описанные Америго Веспуччи земли «страной Америго».

В 1510 году это название появилось на картах и глобусах для обозначения Южной Америки, а с 1541 года распространилось и на материк Северной Америки.

Во вновь открытые земли хлынули любители легкой наживы — выходцы из Испании, Англии, Франции, Португалии и других стран.

До XIX века Центральная Америка, за исключением Британского Гондураса, который в 1638 году был захвачен Англией, являлась испанской колонией. Но с упадком могущества Испании в ее американских колониях стало развиваться стремление к государственной самостоятельности. В 1821 году страны Центральной Америки сбросили испанский гнет и в 1823 году создали самостоятельную Центрально-Американскую федеративную республику, просуществовавшую до 1839 года, когда эта федерация распалась на пять «карликовых» республик: Гватемалу, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа и Коста-Рику.

Двенадцатого июля в 8 часов утра к нашему борту деловито подходит океанский буксир. Он больше «Коралла» и предназначен для буксировки больших пароходов. Для «Коралла» такой буксир не требуется, но за большой буксир порт получает больше, и портовые власти делают вид, что других свободных буксиров нет. Компании, которой принадлежат буксиры, нужен заработок. Бизнес есть бизнес.

Буксир подходит к правому борту «Коралла», и, когда он дает задний ход, гася свою инерцию, «Коралл», отброшенный мощной струей воды, испуганно шарахается в сторону, как бы пытаясь убежать от своего слишком сильного соседа. Но, брошенный ловкой рукой Сергеева, с полубака уже летит бросательный конец, который на носу буксира ловят два обнаженных до пояса матроса-негра и мгновенно крепят его за толстый манильский трос. Гаврилов, Олейник и Рогалев быстро подтягивают буксирный трос к борту. С кормы «Коралла» так же ловко подает бросательный конец Шарыгин. Когда оба троса закреплены у нас на борту, на буксире заводят их за барабаны шпилей, и суда быстро прижимаются друг к другу. На полубаке начинает работать мотор брашпиля, мы снимаемся с якоря. Якорь выбирается медленно, мешает ошвартованный у борта буксир, но вот наконец часто звонит в рынду Сергеев — якорь встал.

Капитан буксира, высокий, светло-рыжий, флегматичный мужчина, спокойно сидит, покуривая сигару, на раскидном полотняном стуле под тентом, натянутым над верхним мостиком. В рулевой рубке, сквозь открытые настежь двери, виден рулевой, устало склонившийся на большой, полированного дерева штурвал. Два негра-матроса уже завязали на полубаке оживленный разговор с Гавриловым и Быковым. Главным в этом «разговоре» оказываются жесты, но обе стороны понимают друг друга. Матросы уже курят советские папиросы, а в руках у Гаврилова пачка дешевых американских сигарет. Вся компания весело смеется.

Невольно любуюсь мощными черными, как эбеновое дерево, торсами матросов буксира. Солнце нестерпимо жжет обнаженные плечи и непокрытые курчавые головы, но они не замечают этого.

Окликаю капитана буксира. Он медленно поворачивается в мою сторону и вынимает окурок сигары изо рта. Я говорю, что можно давать ход.

— О’кей, — отзывается он и медленно встает, берясь за ручку машинного телеграфа. Рулевой по команде капитана быстро вращает штурвал. Под кормой буксира бурлит вода, и мы трогаемся с места, постепенно увеличивая скорость. Капитан снова садится на свой стул и время от времени бросает односложные команды рулевому.

Медленно проходим мимо корпусов китобойцев, занятых чисткой котлов, и увеличиваем скорость еще немного. Справа и слева остаются разноцветные буи, и портовые постройки двигаются нам навстречу. Немного не доходя до одной из пристаней, буксир круто поворачивает в протоку «Французского канала», огибая косу, заросшую высокими пальмами. Слева в непосредственной близости от нас проплывает набережная города. Ряд пальм, неширокая улица, за ней витрины магазинов и кафе. На набережной группами толпятся люди, разглядывая высокие мачты «Коралла» и флаг на его корме. Цвет их лиц в подавляющем большинстве либо черный, либо желто-коричневый. Белых лиц очень мало.

Протока постепенно сужается, и городские строения уступают место небольшим, грубо сколоченным домикам-хижинам. Здесь нет набережной, и на берегу толпятся группами голые ребятишки. Это негритянский поселок. Но вот кончаются и хижины, дальше расстилается большой пустырь, в конце которого видна высокая железная ограда. За оградой группа строений, окруженных густыми раскидистыми кустами. За ними видны очертания тележек для подъема небольших судов. Это и есть тот завод, на котором будет проходить ремонт «Коралла». За заводом протока резко сужается. Ветви деревьев, увитые лианами, с обоих берегов свешиваются над водой, покрытой тиной, громадными листьями каких-то водяных растений и причудливыми, величиной с большую кастрюлю, цветами. В конце видимого еще пространства протоки ее берега настолько сходятся, что ветви деревьев, растущих на противоположных берегах, переплетаются между собой, образуя туннель, погруженный в темно-зеленый мрак.

Буксир подводит нас к площадке слипа и, отработав задним ходом, разворачивает «Коралл» носом к берегу.

Тележка, предназначенная для подъема «Коралла», уже спущена в воду, и вершины ее башен, на которых толпятся белые и черные рабочие, всего на один-полтора метра возвышаются над водой. Буксир начинает осторожно заталкивать нас между верхушками башен. Теперь его флегматичный капитан уже не сидит под тентом, а стоит около рулевого, держась рукой за машинный телеграф, и маневрирует судном, подчиняясь окрикам с одной из башен, на которой стоит среднего роста плотный мужчина в американской военной форме.

Наконец нос «Коралла» медленно появляется между площадками, и почти одновременно с обеих сторон на него летят бросательные концы. Когда при их помощи на судно подняты и закреплены концы талей, мужчина в военной форме командует буксиру отдать концы. Я повторяю команду для наших матросов, и вот, дав задний ход и вспенив воду во всей протоке, буксир разворачивается и быстро идет к выходу в бухту. Его капитан уже снова сидит, развалясь на стуле, с неизменной сигарой в зубах, его часть работы уже закончена.

Теперь нами будут заниматься люди на площадках. С удивлением смотрю на их работу. На площадках нет никаких механизмов: не говоря уже о механических лебедках, даже и простейшего ручного ворота не видно. Рабочие вручную, обыкновенными талями, выравнивают нос судна, одновременно заводя его все глубже и глубже на площадку. По мере того как «Коралл» заходит в пространство между верхушками башен, с обеих сторон подаются все новые и новые тали, и все новые и новые группы рабочих вступают в дело. Продолжая заводить «Коралл» на площадку, они стремятся поставить его посредине между башнями. Эта операция продолжается довольно долго, и, налюбовавшись на американскую «технику», я ухожу завтракать. Команда уже уселась на палубе около второго трюма и пьет чай.

Через двадцать минут ввод судна почти закончен. Его еще немного выравнивают, и какой-то очень толстый и высокий рабочий в синем комбинезоне, — судя по всему, мастер, — просит меня для большей устойчивости раскрепить «Коралл» за салинги мачт к башням. Наши высокие 37-метровые мачты вызывают у него опасение, он боится, что судно опрокинется, когда начнет терять плавучесть. Подзываю Александра Семеновича и прошу раскрепить все три мачты.

Наконец и эта работа закончена. Сейчас начнется подъем тележки. Мужчина в военном, оказавшийся главным инженером завода, на шлюпке перебирается на берег и направляется к лебедке. Находиться на башнях во время подъема тележки с судном рискованно: а вдруг лопнет цепь и все сооружение уйдет в воду или вдруг судно потеряет равновесие и упадет на одну из башен, и главный инженер предпочитает руководить операцией с берега.

Начинает медленно работать лебедка, и тележка ползет вверх. Постепенно выступают из воды ее башни.

По мере отступления воды два мастера спускаются по трапам обеих башен, наблюдая, как опускается судно. Третий стоит на перекидном мостике посредине тележки, и по его команде рабочие у талей непрерывно выравнивают судно.

Но вот вода уже далеко внизу, и наступает момент, когда судно садится килем на центральную дорожку кильблоков. Теперь башни тележки уже возвышаются над бортами судна, подравнивание судна прекращается, сейчас-то и наступает наиболее ответственный момент. Но «Коралл» стоит совершенно спокойно, никуда падать не собирается, и еще через пятнадцать минут, когда из воды показывается уже вся площадка, рабочие начинают убирать тали. С берега на площадку с клиньями и молотами вскакивают несколько человек, и из-под судна раздаются глухие удары. Рабочие подклинивают те места, где корпус судна неплотно сел на кильблоки. С одной из башен на борт «Коралла» подают широкую сходню. Подъем окончен.

Вся операция с буксировкой и подъемом из воды заняла четыре с лишним часа.

По еще мокрым скользким ступеням трапов на башнях мы с Александром Семеновичем спускаемся вниз на площадку и приступаем к осмотру подводной части судна. Перепрыгивая через лужи и распугивая маленьких крабов, обходим судно вокруг, отмечая в записных книжках места, подлежащие ремонту. Их всего два: во-первых, необходимо заново проконопатить и укрепить обшивку в корме и, во-вторых, сменить часть обшивки на обеих скулах судна, так как они сильно попорчены льдом во время прежних плаваний «Коралла». Очистка остальной части обшивки от ракушек и тонких пучков буро-зеленых водорослей не представит труда. Значительная площадь поврежденной обшивки в носовой части представляла собой добавочное сопротивление и, конечно, снижала скорость хода. Мы оба считаем, что ремонт обшивки увеличит скорость «Коралла», по крайней мере, на пол-узла.

Окончив осмотр, направляемся на судно. Вокруг нас снуют рабочие, разглядывающие «Коралл». Не часто в наше время приходится поднимать на тележках парусные корабли, и их любопытство вполне законно.