Под парусами через два океана

Снежный шторм

Ветер делается холоднее, его порывы усиливаются, иногда на палубу опускаются первые снежинки. Вершины сопок на корейском берегу уже покрыты белыми покрывалами.

На закате солнца, в виду острова Уллындо, скалистые берега которого так же засыпаны снегом, убираем часть парусов и берем рифы на оставшихся. Ветер грозит перейти в шторм, и нести все паруса опасно. В глубокой темноте около 22 часов при усилившемся до восьми баллов ветре убираем кливер и берем второй риф на фоке, гроте и бизани. Брызги, летящие по ветру, быстро замерзают, покрывая паруса крепкой ледяной коркой. Работать с ними сейчас очень тяжело. Потоки ледяной воды окатывают до пояса, брызги секут лицо. Летящий снег уменьшает и без того плохую видимость. Но люди справляются со своей работой быстро и четко.

К двадцати четырем часам ветер достигает силы девятибалльного шторма, и мы ложимся в дрейф. Дальше лавировать против ветра невозможно.

Но и лежа в дрейфе, шхуна круто кренится и принимает на палубу очень много воды. Через час становится ясно, что дальше так держаться нельзя, и я приказываю убрать оставшиеся паруса и под мотором лечь по ветру.

Замер по анемометру показывает силу ветра в десять баллов, причем ветер все усиливается. Посылаю Александра Семеновича на палубу приготовить плавучий якорь.

Оглушительно воет ветер между оголенными мачтами, заглушая не только слова, но даже шум работающего двигателя. Снежные заряды то и дело налетают на судно, полностью скрывая все, что находится впереди грот-мачты. Белая пелена вплотную обступает борта, и грозно выныривают из нее уже под самым бортом огромные валы. Высоко вверх взлетает корма судна, с перебоями бешено вращается в воздухе винт, а бушприт и часть полубака глубоко зарываются в воду. С грохотом и плеском вкатывается гребень волны на полуют, придавливая его своей многотонной тяжестью, и яростно перелетают через кормовую рубку потоки воды и пены. Медленно оседает вниз корма, с которой скатываются на оба борта и вперед на палубу каскады воды, и грозный пенный гребень, с обоих бортов заливая палубу до высоты фальшбортов, уже движется к носу. Столбы брызг и пены поднимаются у возвышения полубака, и вот нос судна взмывает вверх, а над глубоко опустившейся кормой, высоко, очень высоко, вырываясь из-под снежного савана, как огромная черная стена с белым гребнем на вершине, возникает следующий вал. И вновь, обдаваемая потоками воды, взлетает наверх корма, и на палубу, еще не успевшую освободиться от воды, вновь устремляются новые потоки.

Трудная ночь. Уже давно вернулся с палубы совершенно мокрый Александр Семенович, изготовив с командой плавучий якорь, и теперь мы стоим с ним по сторонам рулевой рубки, у которой откинуты оба передних стекла, и, повернувшись назад, навстречу подходящим с кормы валам, подправляем курс рулевого. Попасть сейчас бортом к волне почти гибельно для судна. Мы знаем это хорошо, и поэтому, стоя под ударом гребней, направляем его так, чтобы каждую новую приближающуюся волну оно встретило возможно ближе к положению прямо с кормы. Шарыгин и Рогалев, также оба мокрые, тяжело дыша, беспрерывно вращают штурвал. Иногда напор воды на перо руля настолько силен, что штурвал стремится вырваться из их рук, и они, напрягая все силы, стараются удержать его.

Плавучий якорь прочно закреплен на палубе, но до рассвета ставить его опасно. Для того чтобы стать на плавучий якорь, нужно развернуться носом к волне, то есть пройти положение, когда судно будет обращено к ней бортом. В темноте не видно валов, и выбрать момент для поворота невозможно.

Томительно тянутся ночные часы, не принося никакого облегчения. Постепенно теряется всякое ощущение времени. Озябшее тело уже перестает чувствовать холод, и только пенные валы остаются в сознании. Интервалами между ними протяженностью всего в несколько секунд, измеряется теперь это время. Только необходимость держаться кормой к волне остается из всех ощущений, и уже машинально, без всякого участия мысли произносит язык отрывистые команды:

— Право! Больше право! Так держать!

Или:

— Лево! Больше лево!

Тускнеет сознание, и, сколько команд было произнесено, уже совершенно невозможно установить. С удивлением замечаю вдруг, что дождевой плащ густо подернут тонкой ледяной коркой, но и это проносится как-то стороной, не оставляя следа. Скорее бы рассвет, а сейчас главное:

— Право! Больше право! Лево! Больше лево!

Вряд ли рулевые, выбивающиеся из сил, слышат нашу команду, тонущую в грохоте и реве. Но если склонится к окну Александр Семенович, стоящий на правом борту, значит, нужно ворочать влево, если склоняюсь я, значит, наоборот, опасность грозит с левого борта и нужно ворочать вправо. Давно бы уже вырвало штурвал из их усталых рук, если бы не помогали им еще засветло заведенные румпель-тали, в значительной мере амортизирующие удары воды по перу руля.

Наконец начинает немного сереть. Сознание этого приходит не сразу. Просто темные стены валов за кормой из аспидно-черных по сравнению с белой пеленой несущегося снега делаются серо-черными и затем темно-серыми со свинцовым оттенком. Рассвет. Незаметно наступает утро, серое, снежное утро, не сулящее никаких перемен к лучшему. И вдруг из камбузной трубы начинает клочьями вырываться дым. Первая мысль, не связанная с валами за кормой, проносится в голове, первая за всю ночь. Быков растапливает камбуз, значит, будет горячее. Но как при такой качке сможет он что-нибудь сделать?

Подошедший с кормы следующий вал гасит эту мысль, и снова остается только:

— Право!..

— Лево!..

Однако Быкову все-таки удается сварить крепчайший кофе, и он вместе с Пажинским приносит чайник и стаканы в рубку. И мы с Александром Семеновичем по очереди торопливо глотаем обжигающе горячий кофе.

Хотя ветер и не утихает, но видимость немного улучшается и снежные заряды налетают реже. Теперь впереди и по сторонам в интервалах между зарядами мили на две видна вспененная, изрытая огромными холмами тускло-свинцовая поверхность моря.

Допив кофе, прошу вызвать наверх Сергеева. Быков и Пажинский долго выбирают момент и наконец быстро бросаются вниз, прыгая почти по колено в пенящуюся на палубе воду.

Через минуту показывается совершенно мокрый Сергеев. Его спокойное лицо осунулось за ночь, но глаза блестят, и легкий румянец пробивается на обтянувшей скулы коже. Кофе уже разогрел его, и он готов вновь приняться за работу.

Теперь, при улучшившейся видимости, около рулевых можно остаться одному, и я объясняю помощнику и боцману стоящую перед нами задачу. Сейчас, выбрав момент, дадим полный ход и развернемся носом на волну, а они всеми соединенными силами должны быстро поставить плавучий якорь, после чего попробуем застопорить ход и держаться на якоре до улучшения погоды. Судя по компасу, мы все время склоняемся влево, и если так будет продолжаться, то к ночи очутимся между островами Цусима и японским берегом у входа в проход Крузенштерна, в местах, сильно засоренных минами за время прошедшей войны и до сих пор не очищенных ни японцами, ни американцами.

Благотворное действие горячего, крепкого кофе сказывается и на мне, усталость слетает совершенно, холод ощущается меньше.

Через десять минут на надстройке собирается вся команда, исключая Сухетского, неотрывно сидящего у радиоприемника, и вахты, стоящей в машинном отделении. Долго выбираю момент и наконец, когда кажется, что валы за кормой делаются несколько меньше, даю полный ход и командую лево на борт. Сначала движения шхуны быстры и все идет нормально. Но вот, по мере приближения к положению бортом к волне, движение ее замедляется. Ветер давит на носовую часть судна и не пускает ее выйти на ветер. «Неужели не пойдет?» — мелькает тревожная мысль. Не может быть, должна пойти. Но шхуна останавливается совсем, прекратив свое движение на ветер, а высоко над бортом, увенчанный гребнем, уже встает могучий вал. С грохотом и плеском опрокидывается он на палубу судна, мгновенно наполняя ее водой и круто креня «Коралл» вправо. Крен быстро увеличивается, и подветренный борт совершенно скрывается в воде. Но вал проходит, и «Коралл» сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее начинает вставать и, дойдя до прямого положения, стремительно падает на левый борт под вырастающую над ним следующую пенную громаду. Положение делается критическим и, не обращая внимания на силу ветра, кричу во все горло, стараясь перекричать шум:

— Бизань поставить!

Вряд ли кто-нибудь из стоящих около меня моряков слышит команду, но жест понимают все и тотчас, хватаясь за что попало, стараясь удержаться на трепещущей и снова стремительно кренящейся надстройке, бросаются к фалам и шкотам бизани. Люди работают с сумасшедшей быстротой, понимая, что каждое мгновение может принести гибель судну. И не успевает «Коралл», тяжело поднимая переполненную водой палубу, встать и снова упасть под новую волну, как, хлопнув по ветру, мгновенно вытягивается до предела поднятая, как и была до ее спуска, глухо зарифленная бизань. Могучий толчок ветра, и корма, быстро вращаясь, приводит нас носом к волне.

— Одерживай! Так держать! Средний ход!.. — И высоко взлетает вверх бушприт, а тяжелый молот воды ударяется в надстройку, высоко вверх взметая столбы брызг и пены.

Делаю знак Александру Семеновичу и, когда он, хватаясь за поручни, приближается ко мне, кричу ему в ухо:

— Давайте! Только обязательно обвязать людей концами! А то выбросит за борт и не подберешь!

Он кивает головой и делает знак людям, они устремляются с надстройки вниз в бурные потоки воды, заполняющие палубу.

Теперь удары волн ощущаются судном гораздо сильнее, чем тогда, когда мы уходили от них. Но бизань не дает корме бросаться к ветру, и судно держится довольно устойчиво. Когда якорь приготовлен к постановке, поднят на фальшборт левого борта и победа близка, огромный вал, много больше остальных, особенно высоко подбрасывает полубак и, не успев нырнуть под него, вкатывается на палубу. Мгновенно исчезает в воде бушприт, и я ясно вижу, как под напором воды двигается с места спасательный вельбот, стоящий на первом трюме. Неужели сдали крепления?

Вода толстым вспененным слоем покрывает кучку людей на палубе. Над головой раздается оглушительный треск, и клочья разорванной бизани со щелканьем, напоминающим винтовочные выстрелы, бьются в воздухе, один за другим отрываясь и уносясь за корму. Вздрагивает надстройка под ударом воды, очень медленно начинает подниматься, переваливаясь с борта на борт и сбрасывая с себя тонны воды, «Коралл». Около борта показывается из воды конец плавучего якоря. Значит, якорь за бортом, и я командую «стоп машина», чтобы дать возможность судну прийти на якорь. Потоки воды продолжают бушевать на палубе.

Около того места, где на фальшборте лежал плавучий якорь, в воде видно несколько человек. Нос судна взмывает вверх, вода бросается к корме, и я различаю фигуру Александра Семеновича, крепко держащегося за ванты одной рукой и прижимающего к себе двух человек — другой. Это Пажинский и Олейник. Около грот-мачты из воды показывается Сергеев, неподалеку от него еще две фигуры — Буйвал и Быков. На правом борту, почти около надстройки, Шарыгин и Решетько тащат из воды смертельно бледного Рогалева с окровавленной головой. Следующий вал вырастает перед носом «Коралла», но он меньше предыдущего, и люди по пояс в воде стремятся к надстройке.

На палубе, вытравливая толстый манильский трос, остаются Александр Семенович, вынырнувший откуда-то Александр Иванович, Сергеев и Олейник. Шхуна, лишенная бизани, отступая назад, то и дело покрывается водой, но они, крепко держась за ванты и друг за друга, продолжают работать. С потерей поступательного движения вперед «Коралл» меньше берет воды на полубак, и работать сейчас немного легче.

Через пятнадцать минут все закончено, и, придя на плавучий якорь, шхуна, рыская из стороны в сторону, продолжает бороться за свое существование.

Медленно, прихрамывая, поднимается на надстройку Сергеев, еще через десять минут показывается и Александр Семенович.

— Благополучно отделались! — кричит он мне в ухо. — Только у Рогалева разбита голова довольно сильно.

— Перевязку сделали?

— Да, все в порядке, — отвечает он.

— Как вельбот? — кричу я.

— Лопнули носовые грунтовы и повалило кильблок! Подкрепили, сколько можно! Думаю, выдержит!

Последующие часы приносят некоторое облегчение, и после уборки обрывков бизани отпускаю людей вниз в надстройку. К 15 часам ветер, не уменьшая своей силы, начинает отходить к западу. Это опять ставит нас в чрезвычайно невыгодное положение, так как разворачиваемая ветром шхуна вновь начинает попадать бортом к волне. Снова необходимо менять положение судна, и мы, посоветовавшись с Александром Семеновичем, решаем вновь лечь по волне, подрабатывая самым малым ходом, только чтобы судно слушалось руля; одновременно переводим плавучий якорь за корму, с тем чтобы, буксируя его, уменьшить поступательное движение судна вперед. Если к ночи ветер не стихнет, то положение шхуны, загнанной в заминированный район моря, может стать чрезвычайно опасным.

Маневр перевода плавучего якоря за корму проходит довольно удачно. Теперь восстанавливается прежнее положение, но править уже легче, плавучий якорь прочно держит корму на ветре, не давая ей рыскать.

Во всех этих работах незаметно пролетает день, и уже с наступлением темноты на надстройку поднимаются Пажинский и Шарыгин, неся в руках пару банок разогретых мясных консервов и чайник кофе.

Кое-как перекусив, мы с Александром Семеновичем подменяем друг друга, и пока один стоит на надстройке, внимательно следя за поведением судна, второй, укрепившись в углу рулевой рубки, курит и пытается отдохнуть.

Сухетский связывается с нашими советскими судами, находящимися в данное время в южной части Японского моря. Около 3 часов ночи, когда я только что усаживаюсь в угол рубки и закуриваю папиросу, удовлетворенно замечая, что ветер немного начинает слабеть, вдруг резко свистит переговорная трубка из радиорубки. Сухетский докладывает, что курсом в Корейский пролив, милях в ста от нас, идет пароход «Десна». Его капитан, товарищ Олькин, готов оказать нам посильную помощь и уже развивает полный ход. Он просит нас уточнить место и связаться с Владивостоком для получения разрешения на его задержку в пути.

Не отходя от переговорной трубки, диктую радиограмму на имя главного диспетчера владивостокского порта и затем ответ «Десне». Свое место мы, конечно, совершенно не знаем. Ориентировочно можно сказать, что мы где-то на северо-востоке от северной оконечности островов Цусима. Примерно определяю по карте границы квадрата возможного нахождения шхуны в данное время и сообщаю их Сухетскому для передачи на «Десну».

Так, меняясь через каждый час, коротаем ночь. На рассвете замеряем силу ветра, он значительно ослабел со вчерашнего дня, но все еще достигает силы почти в десять баллов. Какой же он был прошлой ночью? Поглощенные борьбой за сохранение судна, мы не измеряли его силу. По мере того как светлеет, видимость значительно улучшается, и среди быстро несущихся туч появляются широкие разрывы. Солнечные лучи, прорываясь сквозь них, освещают темно-зеленую, испещренную белыми гребнями и покрытую громадными движущимися холмами поверхность моря. Около 10 часов налетает снежный заряд, и, когда он проносится дальше, уходя влево от нас, справа по носу, в расстоянии около десяти — пятнадцати миль, показывается силуэт северной оконечности северного острова Цусима.

Теперь наше место можно определить достаточно точно, и, взяв пеленг острова, устанавливаем, что мы находимся в одиннадцати милях к северо-востоку от него. За 33 часа дрейфа нас снесло к югу более чем на 100 миль. Широта и долгота точки немедленно сообщаются «Десне», а мы начинаем маневр по подъему плавучего якоря на борт судна, с тем чтобы потом лечь на сближение со спешащим к нам пароходом. Ветер уменьшился уже до девяти баллов и продолжает стихать. Соответственно делаются более пологими волны.

Подобрав весь вытравленный трос, сталкиваемся с неожиданным препятствием: мы не в силах поднять тяжелый плавучий якорь на борт.

Плавучий якорь изготовлен из запасного брифок-рея, правда, бракованного и имеющего глубокие трещины. К брифок-рею подвязан большой треугольный кусок парусины, сложенный вдвое. На нижнем его конце укреплено несколько плотных парусиновых мешков с песком. Все наши старания не приводят ни к чему. Тяжелый рей, подбрасываемый волнами, уже несколько раз ударялся о борт судна, правда, плашмя, но если он ударится торцом, то свободно может пробить борт. Жалко бросать столько дерева, но я все же вынужден отдать приказ перерубить конец. Взмах топора — и плавучий якорь, фактически спасший судно от гибели, остается за кормой.

Машина работает полным ходом и с трудом справляется с восьмибалльным ветром. Идем на сближение с «Десной», с помощью которой хотим выйти в залив Уонсан и берегом Северной Кореи прикрыться от возможных усилений ветра.

До встречи с «Десной» отпускаю измученную команду отдыхать. Прошу Александра Ивановича вызвать меня, когда покажется «Десна», и сам тоже иду отдыхать. Переодеваться нет времени, да и нет силы. Мокрое белье вроде уже немного просохло на теле, и я, в чем был, валюсь на диван.

Когда меня будит Пажинский, я не сразу могу сообразить, в чем дело.

— «Десна» на горизонте.

Наконец его голос доходит до сознания, я вскакиваю с дивана и смотрю на часы. Без десяти двенадцать, значит, я спал часа два с половиной.

Через несколько минут, стоя на надстройке, в бинокль наблюдаю за приближающейся «Десной». Небо почти чисто от туч, отдельные рваные клочки которых разрозненно несутся по ветру. Сила ветра семь-восемь баллов. Зыбь значительно улеглась, но все еще довольно крупная. Далеко-далеко на горизонте, на западе, чуть виднеется серая, подернутая дымкой полоска. Это берега Кореи. Позади уже ничего не видно. Острова Цусима вторично скрылись из виду. Машина работает полным ходом, вновь выпущенный лаг изредка щелкает, отсчитывая кабельтовы. Ход четыре с половиной узла. Собственно, в данный момент ничто не угрожает шхуне, но ряд соображений все-таки заставляет меня утвердительно ответить на запрос капитана Олькина: «Будете ли принимать буксир?»

Во-первых, долго работать полным ходом опасно, может повториться история с затоплением машины, что при настоящих обстоятельствах будет грозить гибелью судна. А чтобы добраться до Уонсанского залива под укрытие берега таким ходом, нужно идти не меньше трех-четырех суток, если погода не изменится в худшую сторону. Лавировка под парусами удлинит это время до пяти-шести суток. Во-вторых, при усилении ветра шхуна снова начнет дрейфовать, а отступать больше некуда, мы и так уж далеко снесены на юг. Сейчас вторая половина ноября, и сильные северо-западные штормовые ветры — вполне закономерное явление. Если бы берега Кореи были чисты от мин, то, конечно, ни в какой буксировке необходимости не было бы и мы сейчас шли бы вдоль берега. Но этого сделать нельзя, следовательно, лучше принять буксир.

Посылаю вызвать наверх Александра Семеновича. И когда он поднимается на надстройку, прошу его отклепать правый якорь от якорной цепи и приготовиться к приему буксира. Однако не успевает он спуститься на палубу, как на полуюте показывается странное шествие. Первым идет Сергеев, крепко прижимая к груди Ваську одной рукой и во второй держа чашку с молоком. Васька, не смущаясь необычностью положения, жадно лакает молоко на ходу. За Сергеевым идет Рогалев с забинтованной головой, дальше хромает Быков, потом Шарыгин, Решетько, остальных не видно, они скрыты надстройкой. Обычно суровое, угрюмое лицо Сергеева сияет доброй улыбкой.

— Нашли Ваську, — говорит он, обращаясь к нам, — спрятался под бухты троса на втором трюме. Обнаружили случайно, звали — не выходит. Пришлось перевернуть бухт десять, пока до него добрались. А какой голодный, даже похудел.

Стоящие за ним моряки кивают головами, подтверждая его слова.

— Сначала даже в руки не давался, совсем одичал, — говорит Рогалев.

— Одичаешь, когда двое суток один, без пищи и кругом такое грохочет. Ну, сейчас быстро выведем его на поправку, — улыбается Быков.

Я молча смотрю на них. Они не спали две ночи, работая в адских условиях, мокрые, голодные, ежесекундно рискуя погибнуть. Большинство из них имеет довольно серьезные ушибы и даже ранения. И все же, вместо того чтобы воспользоваться сравнительно спокойной минутой и отдохнуть, потому что кто знает, что принесут последующие часы, они ворочают тяжелые мокрые бухты, разыскивая общего любимца, жертвуя отдыхом.

— Очень хорошо, — говорю я, — что не позабыли его. — И мне делается стыдно, что я спал эти два часа, пока они трудились с бухтами на палубе, заливаемые водой и пронизываемые холодным ветром.

— Как можно, — за всех отвечает Сергеев, — ведь это судовой кот. Это все равно, что товарища бросить.

— Теперь смотрите за ним как следует, — советует Александр Иванович.

— Полный порядок, — отзывается Сергеев.

И шествие двигается вниз. А через пять минут, обдаваемые потоками воды, все они снова напряженно трудятся на полубаке, поднимая на палубу правый якорь и отклепывая его от якорной цепи.

«Десна» быстро приближается и заходит с наветра. На надстройке показывается Сухетский с радиограммой в руке. Капитан Олькин спрашивает, сможем ли мы подойти к борту для приема буксира. Подходить на такой крупной волне опасно, можно поломать рангоут, и я прошу его в ответной радиограмме передать нам буксир при помощи проводника, выпущенного на анкерке. Развернувшись носом против волны и сильно раскачиваясь, «Десна» выбрасывает с кормы железную бочку, с прикрепленным к ней тонким манильским тросом. Медленно продвигаясь вперед, она постепенно выпускает трос и все дальше отходит от бочки. Отойдя метров на триста, она останавливается. Теперь мы должны подойти к бочке, поймать ее, поднять на палубу и, подбирая тонкий проводник, закрепленный на ней, подтянуть буксир, который начнут выпускать с «Десны», закрепив его за проводник, как только мы поймаем и поднимем бочку.

Очень трудно на крупной зыби и при свежем противном ветре подойти так, чтобы бочка прошла вплотную по борту и ее можно было бы поймать, тем более что при приближении к ней ее закрывает полубаком от рулевого и вообще от всех находящихся на корме. На носу становится Александр Семенович, и мы начинаем подходить на малом ходу. С трудом удается подойти, и бочка медленно скользит вплотную по левому борту.

Команда баграми ловит ее, но все неудачно, пока наконец Решетько не зацепляет багром за привязанный к бочке трос. Шхуну сильно качает, и бочка то показывается около самого фальшборта, то глубоко проваливается вниз. Сам он не учитывает этого и, когда бочка уходит вниз, пытается удержать ее. Багор вырывается у него из рук и исчезает в воде, а Решетько едва не вылетает за борт, удержавшись на палубе только при помощи Сергеева и Рогалева. Случай неприятный и поучительный. Мог погибнуть человек, и безвозвратно утерян багор. Дождавшись, пока нас ветром отнесет от троса, мы снова даем ход, разворачиваемся и начинаем подходить вновь.

На этот раз, по совету Александра Ивановича, моряки выстраиваются вдоль борта с длинными тросами. Каждый держит оба конца троса в руках, на середине каждого троса надета железная скоба, для того чтобы трос не всплывал, а шел бы под воду. Этими своеобразными арканами они должны поймать бочку. Снова приводим бочку под левый борт. Несколько арканов не попадают на бочку, но вот Рогалев, а за ним и Сергеев накидывают тросы и сейчас же крепят их концы. Теперь поднять бочку уже не представляет труда, и через десять минут лебедка подбирает проводник. За проводником медленно ползет буксир. Проходит еще минут двадцать, и буксир закреплен за якорную цепь. Мы выпускаем достаточное количество цепи, чтобы она своей тяжестью не давала буксиру выскакивать из воды и дергать шхуну. После этого сообщаем «Десне»: «Можно буксировать». «Десна» дает сначала малый ход, вытягивая буксир, затем средний и полный. «Коралл» послушно трогается с места.

В течение дня буксировка идет нормально, и измученные люди отдыхают и сушатся. К вечеру, когда на горизонте показывается освещенный заходящим солнцем конус острова Улльгадо, около которого мы начинали свой дрейф, ветер опять свежеет и быстро достигает силы девяти баллов. Появляются снежные заряды, и я с удовлетворением думаю, как хорошо, что я не поддался минутной слабости и не отказался от буксира, соблазнившись стихшим ветром и почти ясной погодой.

Двигаемся вперед мы медленно, так как «Десна» сама с трудом выгребает против ветра, беря много воды на полубак. Нос «Коралла» тоже изрядно ныряет в воду, но буксир имеет хороший провес, и все идет нормально. То же продолжается и следующие два дня. Ветер то немного стихает, до семи баллов, то опять, взметывая гребни, ревет с силой девяти-десяти баллов.

К концу дня 21 ноября зыбь, однако, делается значительно меньше, и впереди в вечерних сумерках показываются очертания верхушек сопок. Мы подходим под прикрытие корейского берега в районе острова Гончарова. «Десна» спрашивает, когда будем отдавать буксир. Я отвечаю, что готов отдать его немедленно, и прошу застопорить ход.

Уже в полной темноте буксир отдан, и я по радио искренне благодарю капитана «Десны» за оказанную нам помощь. Затем мы расходимся в разные стороны. «Коралл» поворачивает направо вдоль берега, «Десна» — влево, вглубь Уонсанского залива.

Мерно стучит мотор. Небольшие гребешки волн, ударяясь о левый борт судна, бросают султаны брызг на палубу. Команда возится в темноте, приготовляя к постановке новую бизань вместо изорванной. На рассвете, уточнив свое место, будем ставить паруса.

После полудня 22 ноября, когда мы уже под всеми парусами двигаемся вперед, ветер снова начинает свежеть. Один за другим налетают густые снежные заряды. Метеостанция Владивостока настойчиво передает штормовое предупреждение, сообщая о шторме с северо-запада, силой свыше десяти баллов, на всей акватории Японского моря. Сейчас под прикрытием занесенного снегом берега волна некрупная, и мы продолжаем двигаться вперед, но за мысом Болдина, когда мы выйдем из-под прикрытия берега, положение, конечно, изменится, и повторится история, разыгравшаяся несколько дней назад у острова Уллындо.

Лучше переждать, и мы поворачиваем в обширную и довольно удобную бухту — Сёнчжин. Под прикрытием одной из сопок, второй по счету от входа в бухту, отдаем якорь. После долгого, очень долгого перерыва привычно грохочет якорная цепь, увлекаемая якорем в воду. В последний раз вот так же грохотала она в аванпорту Сан-Педро в Лос-Анджелесе, по ту сторону океана.

Оставив на палубе вахту, расходимся отдыхать. Но мне не спится. До конца долгого пути остается всего каких-нибудь двести сорок миль, и очень обидно стоять сейчас здесь, когда самое большее через двое суток мы могли бы стоять уже в бухте Золотой Рог. Поднимаюсь на надстройку. Ветер дует порывами, но как будто немного слабее. Иногда налетают снежные заряды. Напротив нас, под сопкой, приютилась корейская рыбачья деревушка. В бинокль отчетливо видны теснящиеся на каменистом скате деревянные домики, их немногим больше десятка. Вид у них жалкий: полуразвалившиеся крыши, покосившиеся стены.

Кое-где над этими домишками поднимаются дымки. Слева от нас, в дальнем конце бухты, мигает маяк-мигалка на волноломе — там находится порт и городок Сёнчжин. В вечерних сумерках очертания кранов в порту и домов на берегу видны довольно ясно. За ними смутно чернеют высокие силуэты нескольких заводских труб. Корея, Чосион, страна Утренней свежести — страна площадью в 220 792 квадратных километра с населением 30 миллионов человек. Страна древнейшей культуры, соседка огромного Китая, страна, чьи мудрецы и ученые были известны всему миру за две тысячи лет до начала нашего летосчисления, долгие годы была японской колонией.

С давних пор стремились японские феодалы подчинить себе Корейский полуостров, но их неоднократные попытки терпели поражение: свободолюбивый, мужественный корейский народ сбрасывал захватчиков в море. В конце XVI века во время одного из вторжений японцев в Корею три четверти территории страны оказались в руках захватчиков. Но народ не сложил оружия, ожесточенная борьба продолжалась. Талантливый корейский флотоводец Ли Сун Син быстро и скрытно подготовил эскадру, чтобы разить врага на море. Эскадра состояла из судов совершенно нового типа. Ли Сун Син первым из флотоводцев Восточной Азии построил корабли с толстыми палубами, покрытыми к тому же железом, и похожие на черепах. Западные и южные берега Кореи окаймлены шхерами, и, учитывая особенности этого театра военных действий и специфику ведения боя в стесненных проливах и узкостях, Ли Сун Син создал именно такой тип судна, который был бы наиболее выгодным и боеспособным в этих условиях.

Заманив японский флот в пролив Мен, у «скалы смерти» Ульдор, Ли Сун Син с эскадрой из 12 «черепах» потопил более 50 японских судов с четырьмя тысячами захватчиков. Это поражение японцев сыграло крупнейшую роль в их последующем разгроме и изгнании из Кореи.

Ли Сун Син погиб, защищая свободу и независимость своей родины. Корейский народ свято хранит память о славном патриоте-флотоводце и сложил много замечательных легенд о его жизни и боевой деятельности.

Однако японские самураи предпринимали все новые и новые попытки утвердиться в Корее. Японская экспансия на материк усилилась, и в 1876 году Япония заставила Корею подписать первый неравноправный договор, положивший начало закабалению страны.

Вслед за этим после русско-японской войны 1904–1905 годов Корея была захвачена и превращена в японскую колонию. А после Второй мировой войны на смену японцам в Южную Корею пришли американцы.

Около меня появляется Решетько и начинает разбирать снасти бизани.

— Почему вы не отдыхаете?

— А что-то не хочется, — отвечает он. — Снежком пахнет, да и до дома, говорят, чуть больше двухсот миль осталось. Дома отдохнем.

Немного погодя на палубе появляются Сергеев с Шарыгиным и Рогалевым. Они проверяют крепление спасательного вельбота.

«А может быть, попробуем?.. Прижмет — закончим, отстоимся в другой бухте, — все ближе к дому. Ветер стих», — мелькает в голове. Повернувшись к Решетько, прошу его пригласить наверх Александра Семеновича.

По тому, как быстро он появляется, без ошибки определяю, что он тоже не отдыхал, очевидно поглощенный мыслями о доме.

— Давайте попробуем пробежаться вдоль бережка, может быть, и пройдем, — говорю ему.

И он сейчас же кричит Сергееву:

— Пошел все наверх, с якоря сниматься!

С радостным видом бросается Сергеев к выходу в носовые помещения команды и повторяет:

— Пошел все наверх, с якоря сниматься!

Через несколько секунд вся команда уже наверху, нет никаких сомнений, что никто из них не отдыхал.

Что же, попробуем, может быть, в море стало немного тише. Конечно, обидно стоять в двухстах сорока милях от дома.

Снимаемся с якоря и, поставив паруса в уже сгустившихся сумерках, несемся с попутным ветром к выходу из бухты. На подходах к выходному мысу нас догоняет густой снежный заряд, видимость тотчас исчезает, и молочная пелена окутывает все вокруг. Только красное завихрение снега у бортового красного фонаря слева и зеленое справа видны впереди. Начинаем давать туманные сигналы. Вдруг впереди, слева, раздается крик, и не успевает «Коралл» броситься носом вправо, как почти вплотную по левому борту мелькает силуэт небольшой корейской рыбачьей лодки, идущей под веслами. Тускло вспыхивает пятно разложенного на корме, на глиняной кладке, костра, и снова все пропадает в столбах крутящегося снега.

— Впередсмотрящим смотреть внимательнее! — кричит в мегафон Александр Семенович.

— Есть внимательнее! — отзывается голос из снежной пелены, и снова «Коралл» несется вперед.

Минут через десять заряд проходит, и, обогнув мыс, мы идем вдоль берега. Нет. Не утих здесь ветер, он зло свистит в такелаже, ухая и завывая в парусах. Уже совсем темно, снежные заряды налетают один за другим. Нет, не стоило выходить. Конечно, обидно стоять у порога дома, но еще обиднее будет посадить шхуну на камни около этого порога или быть снесенными ветром опять к островам Цусима. Лучше вернуться. Бессмысленно рисковать не стоит.

— Командуйте поворот, — говорю я Александру Семеновичу. — Нет смысла пытаться идти дальше. Вот уже час с лишним идем, а погода все хуже.

— Да, пожалуй, действительно не стоит, как ни обидно, — отзывается он и начинает командовать поворот.

В глухой темноте, против встречного ветра и снежных зарядов, под мотором снова входим в бухту Сёнчжин. Ориентируясь с большим трудом по верхушкам иногда чуть видимых сопок, идем на старое место якорной стоянки.

Утро 23 ноября ясное, солнечное. Зеленая вода, кое-где подернутая мелкими волнами, блестит и сияет под солнцем. Белые пятна снега на сопках слепят глаза. На небе ни облачка. Стоять при такой погоде преступление, и мы снимаемся с якоря. Под всеми парусами выходим из бухты и снова ложимся вдоль берега к мысу Болдина. Все идет нормально. Холодный ветер не превышает пяти-шести баллов, и мы уверенно продвигаемся вперед вдоль заснеженного берега. Перед закатом впереди показываются очертания мыса Болдина.

По мере того как темнеет, ветер усиливается. Когда мы идем под прикрытием сопок, он дует с силой шести баллов, но когда против нас на берегу долина, он усиливается до семи-восьми баллов, круто креня шхуну.

Уже в полной темноте, провожаемые приветливыми вспышками маяка, мы огибаем мыс. Сразу за мысом глубокая долина, и только что мы, повернув, проходим маяк, как на нас обрушивается сильный шквал. «Коралл», зарываясь в воду, ложится на борт, и не успевают выскочившие на палубу матросы убрать лишние паруса, как с треском, напоминающим звук огромной переламываемой доски, лопается поперек полотнище фока. Падают спущенные стакселя и бизань, и «Коралл», выпрямляясь, бешено мчится вперед, вспенивая воду. Но вот долина осталась за кормой, и ветер внезапно стихает до четырех-пяти баллов. Снова ставим бизань и, убрав фок, принимаемся за его починку.

Работать на палубе можно. Полная луна своим холодным светом заливает все вокруг, и, словно нарисованный тушью, чернеет берег там, где в него упирается лунная дорожка. Отходим от берега немного дальше, чтобы избежать ударов шквалов из долин. Погода благоприятствует нам, и хотя следующий день выдается уже пасмурным, но с хорошей видимостью и умеренным ветром. Отступая, отходят очертания корейских берегов. К вечеру видим устье реки. Это река Туманган, по которой проходит граница Советского Союза.

Здравствуй, Родина! Твои сыны, начав плавание у твоих крайних западных границ, возвращаются к крайним восточным границам, пронеся твое знамя через два океана, через три четверти земного шара.

С волнением команда толпится на палубе.

— Граница! Граница! — сыплются восклицания.

— Здравствуй, родная мать-Отчизна!

А далеко впереди, у входа в залив Посьета, уже встает из воды каменная громада острова Фуругельма.