Под парусами через два океана

Среди океанских просторов

В предвечерней дымке тонут, скрываясь за кормой, белые вершины Сьерра-Невады, берега «Солнечной Калифорнии». Передо мной огромная богатая страна, в течение многих тысячелетий являвшаяся колыбелью ныне почти истребленных краснокожих народов, смелых охотников, твердых и мужественных людей.

Берег совершенно скрывается в дымке. Чуть накренясь, под всеми парусами, «Коралл» быстро рассекает темно-зеленую воду. Заходящее солнце, опускаясь за ровную чистую линию горизонта, пронизывает золотистым светом гребни небольших волн, гонимых пятибалльным ветром, и окрашивает в оранжевый цвет крылья нескольких чаек, парящих над нами.

Немного правее нас, направляясь в океан, идет небольшая яхточка типа швербота. Она легка на ходу и быстро нагоняет нашу тяжело груженную шхуну. Несколько мужских фигур в клеенчатых желто-коричневых плащах, сидя на наветренном борту, смотрят в нашу сторону. Вскоре яхта обгоняет нас, направляясь в океан, очевидно, это одна из тех яхт, на которых время от времени яхтсмены выходят в океан, чтобы получить право на зачисление в яхт-клуб Сан-Франциско.

Яхт-клуб Сан-Франциско стоит того, чтобы о нем рассказать особо. Это богатое привилегированное учреждение, имеющее свои пристани, здания и т. д. Правила приема в яхт-клуб на первый взгляд довольно просты. Но это только на первый взгляд. Один из пунктов решает все. Пункт этот гласит: членом яхт-клуба может быть тот, кто на своей яхте дойдет до Гавайских островов.

Казалось бы, в этом нет ничего особенного. Построй небольшую, но прочную яхту, сходи на Гавайи, и все в порядке. Но оказывается, что это не так просто. До Гавайских островов более двух тысяч миль, и нужно, следовательно, построить достаточно мореходное судно и обеспечить его всем необходимым на такой переход. Уже только для этого нужно много долларов. Но это еще не все. Течение и постоянные ветры имеют направление от Сан-Франциско к Гавайским островам, и яхта, сравнительно легко достигающая цели своего путешествия, вернуться без посторонней помощи не может. На обратный путь ей потребовалось бы от двух до трех месяцев, так как все время нужно лавировать против ветра и течения. А это практически невозможно, так как маленькая яхточка не может вместить запасы продовольствия и пресной воды на такое длительное плавание. А буксировка яхты от Гавайских островов до Сан-Франциско или перевозка ее на палубе парохода стоят очень дорого и доступны, конечно, только для очень богатых яхтсменов. Это и определяет состав членов яхт-клуба Сан-Франциско, доступ в который, таким образом, чрезвычайно ограничен.

Правда, в Сан-Франциско есть яхт-клубы, куда доступ значительно легче.

Солнце опускается за ровную чистую линию горизонта, и в наступающей темноте ярко вспыхивают огоньки звезд. Наступает первая ночь «пути домой», как называет переход через океан команда. Несмотря на то, что команда устала за день, на втором трюме, на покрытых брезентом и прочно укрепленных бухтах сизальского троса, весело и людно. Звенит мандолина, мягко рокочет, аккомпанируя ей, гитара, раздаются смех и шутки. Вот чей-то голос запевает:

— и сразу несколько голосов подхватывают песню:

А кругом расстилается безбрежная, бесконечная даль самого большого на земном шаре Тихого океана.

Своим названием он обязан знаменитому мореплавателю Фернандо Магеллану, который в поисках пути в Индию в 1520 году обогнул Америку с юга и впервые пересек Тихий океан. В продолжение большей части своего пути до Филиппинских островов экспедиция Магеллана шла пассатами при устойчивой тихой погоде. Это и послужило для Магеллана основанием назвать океан «Тихим». Однако на просторах этого «тихого» океана к северу и югу от полосы пассатов бушуют страшнейшие штормы, и даже самую область пассатов, вблизи от Азиатского материка, пересекают ураганы, достигающие исключительной силы и носящие местное название тайфунов.

От берегов Родины нас отделяет еще более семи тысяч миль, но это уже океан, омывающий родные берега, и поэтому команда весело смотрит вперед. Мы идем домой — это главное, и это доминирует над всем в нашем сознании.

Двадцать второго сентября, около 16 часов, уточнив свое место, поворачиваем градусов на 20 на юг, стремясь скорее достичь зоны пассатов, для того чтобы полностью использовать их силу.

Вместе с нами поворачивают на юг и семь больших серо-коричневых чаек-фрегатов. Со вчерашнего дня они совместно с нами пересекают океан. Фрегаты, распластавшись в воздухе, или парят у нас за кормой, или далеко улетают вперед и там — за горизонтом — садятся на воду. Кажется, что наши спутники покинули нас. Однако немного погодя далеко по курсу на воде видны какие-то темные комочки. А когда шхуна подходит ближе, громадные, красивые в своем свободном движении птицы расправляют могучие метровые крылья, делают разбег, пеня воду лапами, и отделяются от воды. И вскоре все семь фрегатов бесшумно рассекают воздух, то неподвижно паря в нем, то молниеносно скользя над самой водой, почти касаясь гребней и точно следуя в своем полете изгибам всхолмленной ветром поверхности моря. На ночь они исчезают, но около 10 часов утра появляются снова. Теперь они вместе с нами повернули в пассаты.

Команда быстро привыкает к своим спутникам и уже называет их своим «воздушным конвоем». Когда «конвой» залетает особенно далеко вперед и поджидает нас, сидя на воде и отдыхая, команда, с рассвета до темноты занятая на палубе пошивкой новых парусов, начинает беспокоиться. И когда птицы появляются вновь, улыбки озаряют усталые лица.

— «Конвой» произвел глубокую разведку пути впереди, — смеется Гаврилов, — честное слово, приятно идти, когда знаешь, что водный район по курсу внимательно исследован семью парами глаз.

Да каких глаз! Фрегат высоко парит в воздухе, но вот неуловимое движение длинных, узких, как ножи, крыльев, и он камнем падает вниз, чуть касается воды и снова взмывает высоко вверх, сделав глотательное движение. Маленькая рыбка, замеченная с большой высоты, поймана — и фрегат позавтракал. Чтобы «конвой» не отстал, команда подкармливает его, бросая за борт куски хлеба, не обращая внимания на ворчание Быкова, заявляющего, что он не обязан выпекать хлеб для пернатого населения всего Тихого океана.

— А если появится еще акула, — ворчит он, — что ж, вы будете ей целыми буханками хлеб кидать, а я все пеки, и помощников нет.

— Если появится акула, мы тебя целиком вместо буханки бросим, — отвечает Рогалев, — на что нам кок, которому куска хлеба для морской птицы жалко. Да и что это за хлеб? Бросаешь его, а сам краснеешь, перед птицей совестно.

Быков пытается обидеться за незаслуженный намек на низкое качество хлеба, заявляя, что лучше бросить такого пустомелю, как Рогалев. Но у того сейчас же находятся союзники, и, безнадежно махнув рукой, Быков уходит на камбуз. Ему, конечно, не жаль хлеба, и он сам потихоньку весьма щедро прикармливает крылатых «конвоиров», но поворчать при виде выбрасываемого за борт хлеба он считает своей обязанностью.

На третий день фрегаты послужили причиной внеочередного вечера вопросов и ответов.

Когда команда, свободная от несения вахт, как обычно, перед сном собралась на втором трюме и в вечерней темноте раздавались смех и шутки, я, закончив определение места судна по высоте звезд, зачем-то спустился на палубу.

— Борис Дмитриевич! — окликнул меня Буйвал. — Здесь имеется несколько разных мнений относительно привычек и жизни наших воздушных «конвоиров», я в этом не сведущ, прошу вашей помощи.

Через минуту я уже наверху, на штабеле бухт сизальского троса рассказываю все, что знаю о жизни чаек.

Незаметно разговор переходит на другие темы. Вспоминаем последний порт, в котором мы были, — Сан-Франциско.

— Много непонятного в жизни и привычках американцев, — говорит неожиданно Решетько.

— Ты бы лучше рассказал, как ты «непонятное» в Сан-Франциско на улице смотрел, — насмешливо произносит Гаврилов.

— Расскажи-ка, Дмитрий, расскажи, — подхватывает Пажинский.

— Ну что пристали, — недовольно отзывается Решетько, — и расскажу.

Сбиваясь и сердито отмахиваясь от товарищей, Решетько рассказывает, как, идя по улице, он заинтересовался небольшим ярко-красным железным шкафчиком, очень похожим на автомат для выбивания билетов в московском метро, только значительно меньшего размера. Шкафчик-автомат был укреплен на небольшом столбике около входа в магазин и, кроме отверстия для опускания монеты, имел еще два застекленных отверстия для глаз. Три военных американских моряка заглядывали по очереди в эти отверстия и с восторгом хохотали, обмениваясь замечаниями и отталкивая друг друга. Наконец они отошли от шкафчика и, заметив наблюдавшего за ними Решетько, о чем-то его спросили. Решетько произнес единственную фразу, известную ему по-английски, — что он русский моряк с советской шхуны «Коралл».

Моряки пришли в восторг, и, усиленно показывая на шкафчик, убеждали его, что это «вери гуд» и «вери найс». Решетько понял, что они хвалят то, что видели в шкафчике, и подошел к нему поближе. Над отверстием для опускания монет стояла цифра 10. Ясно, что сюда нужно было опустить десятицентовую монету. Решетько порылся в кармане, нашел монету, опустил ее и стал смотреть в отверстия. Сначала он ничего не понял, так как не ожидал увидеть на улице большого города порнографический фильм, но когда разобрался, в чем дело, то отскочил от автомата и, повернувшись спиной к удивленным морякам, быстро вошел в магазин, где находились Сухетский и другие товарищи, с которыми Решетько был в городе.

— Скажите, Борис Дмитриевич, — заканчивает он, — почему же такие вещи разрешают ставить на улице?

Я вспоминаю, что во многих местах видел такие шкафчики, стоящие на улицах или в вестибюлях больших магазинов. Иногда около них толпятся молодые люди, иногда заглядывает и пожилой джентльмен.

— Зачем же запрещать? Эти шкафчики приносят кому-то доход, значит, это бизнес, а в Америке бизнес и «частная инициатива» не имеют ограничений. Так ведь? — говорит Григорий Федорович.

— Безусловно так, — подтверждаю я. — У каждой страны свои нравы и свои законы. А Решетько на этом потерял десять центов в пользу предприимчивого бизнесмена. Надеюсь, больше никакими шкафчиками он интересоваться не будет.

Уже на пятый день после выхода из Сан-Франциско температура воды настолько повышается, что вновь вводится ежедневное двукратное купание экипажа. А еще через день из-под борта шхуны с шумом поднимается большая стая летучих рыб, блестя на солнце своими огромными прозрачными крыльями-плавниками и мокрой чешуей тел.

Но зато количество наших воздушных конвоиров уменьшилось почти вдвое. Трое из них после одной из ночевок где-то на поверхности воды не появляются около нас, очевидно решив не спускаться на юг и повернуть в более северные широты. Оставшиеся четыре фрегата по-прежнему с печальными криками вьются над нами, но теперь уже нет никакой уверенности, что и они не исчезнут внезапно, как и их товарищи.

Еще через день пассат окончательно устанавливается, и теперь «Коралл» спокойно делает по семи миль в час. Тихо и однообразно течет жизнь на корабле в большом переходе при постоянных ветрах. Размеренно сменяются вахты, отбивая каждый час положенное число склянок. Точно в назначенное по судовому расписанию время команда собирается на завтрак, обед, ужин и вечерний чай. Точно в восемь часов утра поднимается флаг нашей Родины затем, чтобы в тот момент, когда верхний край солнца на закате исчезает за горизонтом, спуститься опять. Здесь, в Тихом океане, мы несем его все время.

Днем вахта — и все свободные члены команды заняты пошивкой парусов. Работа идет к концу, и уже точно вымерены и подсчитаны размеры реев, которые мы собираемся заказать в Гонолулу из стальных тонкостенных труб.

С окончанием пошивки парусов будут закончены и все подготовительные работы. В Гонолулу останется только пришнуровать паруса к новым реям, закрепить и разнести такелаж и во что бы то ни стало победить в скорости хода непобедимый до сих пор в этом отношении «Кальмар».

В ночное время палубная вахта обычно собирается на втором трюме, ведя бесконечные разговоры, в основном посвященные дому, который приближается с каждой пройденной милей, и отрываясь от них только для того, чтобы произвести смену рулевого и впередсмотрящего.

Не спится и мне, и, хотя ничто не требует присутствия капитана наверху, очень часто долгие часы простаиваю я у поручней полуюта, любуясь красотой теплой лунной ночи и думая об остающемся участке пути, о переходе от Гавайских островов до Владивостока, который весьма желательно проделать без захода в Японию. В какой степени новое парусное вооружение, которое мы будем использовать после Гонолулу, сократит нам время пребывания в пути и поможет ли оно обойтись без захода в Японию, пока трудно сказать.

Все эти мысли теснятся в голове, и незаметно текут часы. А кругом расстилается бархатная, черная южная ночь, слабо фосфорят гребни небольших попутных волн, ярким светом заливает луна туго натянутые паруса, и блещет на поверхности воды широкая дорожка, протянувшаяся от борта судна до самой черты освещенного под луной горизонта. Различными оттенками переливаются огромные звезды, составляя давно знакомые привычные узоры на черно-синем небосклоне.

Тихо, очень тихо, слышно только мерное пощелкивание лага да шуршание воды за бортом. Иногда слегка поскрипывает рангоут или слабо гудит ветер в парусах, да каждый час громко бьют склянки. Изредка долетает приглушенный смех — это вахта коротает ночь на палубе. Иногда с плеском и шумом поднимается из-под борта стая летучих рыб, прочерчивая белые черточки по воде — следы разбега.

Волны почти непрерывно омывают палубу с подветренного борта. Иногда во вкатившейся на палубу воде вдруг забьется рыба, выброшенная волной. Иногда летучая рыба налетит на какую-нибудь снасть и тоже падает на палубу.

В такие ночи Васька ведет охоту. Он оправдал все надежды, возлагаемые на него командой, и стал действительно «исправным моряком». Его больше не пугает плеск и шум воды.

Он неподвижно сидит где-нибудь на первом трюме, и стоит только забиться на палубе какой-нибудь рыбке, как он бросается вниз и, несмотря на воду, часто покрывающую его чуть ли не с головой, крепко хватает зубами добычу и мгновенно оказывается около спасательного вельбота, на своем обычном месте. Там он прячет ее под вельбот, а сам садится на свой наблюдательный пост, старательно вылизывая мокрую шерсть и брезгливо отряхивая лапы.

После удачной охоты Васька, демонстративно развалившись на трюме около вельбота, не является, как обычно, к завтраку или обеду вместе с командой и делает вид, что вообще не слышит приглашений.

Третьего октября, склоняясь к югу, мы вновь пересекли в 152°59′ западной долготы Северный тропик, с севера на юг, и вошли в тропический пояс, направляясь к острову Оаху в группе Гавайских островов. На этом острове находится административный и экономический центр всей группы островов — город и порт Гонолулу, цель нашего перехода. На этом же острове, только немного западнее Гонолулу, расположена и главная военно-морская база Соединенных Штатов в центральной части Тихого океана — Пирл-Харбор.

Еще не доходя до тропика, мы окончательно потеряли своих воздушных «конвоиров». Фрегаты, видя наше твердое желание идти все южнее и южнее, покинули нас, направившись, очевидно, в более северные районы. Однажды утром они просто не появились около нас. Привычка к их огромным, легким теням, скользящим вокруг судна, заставила нас в течение дня неоднократно посматривать в разные стороны в надежде заметить их вновь. Но птицы исчезли окончательно, и теперь «Коралл» уже в полном одиночестве подходит к цели своего перехода.