Под парусами через два океана

Во «Французской протоке»

На следующий день утром представляем в контору завода дефектную ведомость, и в 15 часов инженеры завода появляются около «Коралла». После детального осмотра указанных в дефектной ведомости мест получаю их заверение, что завтра с утра начнутся ремонтные работы. Сегодня больше делать нечего, и мы с Жорницким собираемся в город. Александр Семенович производит увольнение части команды.

Я спешу, так как хочется успеть сделать все дела до начала дождя, который с точностью до 5–10 минут начинается в 17 часов. Быстро собравшись, выхожу на палубу и останавливаюсь у борта, поджидая Жорницкого. Около трапа стоят идущие в город Ильинов, Рогалев и Олейник. После длительного и тяжелого перехода очень приятно почувствовать под ногами твердую землю, и их лица оживленны и веселы. Они перекидываются шутками с Шарыгиным и Решетько, которые приготовляют шкрябки и щетки для очистки подводной части корпуса судна.

— Вот теперь посмотришь, так сказать, экзотический вариант Америки, — обращается Шарыгин к Олейнику, — только смотри не влюбись там в какую-нибудь креолку.

— Мы присмотрим за ним, — смеется Рогалев, — чуть что — под мышки и на корабль.

— Шутки шутками, — серьезно говорит Олейник, — а вот посмотреть, как здесь живут, действительно интересно. Да и природа здесь богатая.

— Дождя и москитов богато, это верно, — говорит Решетько, — столько читал я о тропических странах, но никогда не думал, что здесь такая жара, столько дождей и всякой летающей пакости.

— Ну, готовы? Тогда пошли, — быстро подходит Сергеев, и они вчетвером по сходне переходят на башню и спускаются вниз. Через несколько минут выходит Павел Емельянович, и мы тоже следуем за ними.

Спустившись с башни и перейдя площадку, выходим на бетонированную дорожку и идем мимо громадных, из гофрированного железа, цехов завода. Солнечные лучи сильно нагревают металлическую поверхность, и в цехах, несмотря на их высоту, открытые окна и двери, вероятно, нестерпимо жарко. С другой стороны дорожки — густая высокая трава и стена переплетенных между собой кустов, там и сям пестрящих какими-то причудливой формы цветами. Над цветами порхают бабочки и снуют в воздухе многочисленные мошки. В погоне за ними иногда проносятся маленькие, меньше бабочки, пестрые птички.

Навстречу нам то и дело попадаются рабочие, в большинстве это негры или мулаты, но среди них много и белых. Как правило, все они одеты в легкие замасленные комбинезоны, на головах у большинства такие же замасленные и невероятно измятые шляпы. Многие из них здороваются с нами, другие просто с любопытством оглядывают нас.

Подходим к большим воротам в железной ограде. У ворот два рослых, с бульдожьими челюстями, американских полисмена. Мы показываем паспорта, и, просмотрев их, один из полисменов просит нас пройти в расположенную рядом контору.

В конторе за большим столом, положив ноги на его край, сидит полицейский офицер с неизменным окурком дешевой сигары во рту. Не снимая ног со стола, он выслушивает полисмена, берет наши паспорта и начинает просматривать какой-то список. Подойдя ближе, я узнаю один из экземпляров списка команды, составленный нами на «Коралле», с многочисленными описаниями роста, веса, цвета волос, глаз и прочего.

— Ну, а если он сейчас начнет нас взвешивать и вес не совпадет, вот и пропал выход в город, — улыбаясь, вполголоса говорит мне Жорницкий, также узнавший список.

Офицер вдруг поспешно снимает ноги со стола и, обратившись к нам, спрашивает:

— Капитан и старший механик?

Я отвечаю утвердительно. Он называет фамилии Сергеева, Рогалева, Ильинова и Олейника и спрашивает, наши ли это люди. Я вновь отвечаю утвердительно. Тогда он встает и протягивает нам паспорта.

И вот мы наконец за воротами. Перед нами широкой лентой расстилается асфальтированное шоссе, окаймленное двумя рядами высоких финиковых пальм. Это шоссе ведет из Колона в столицу республики — город Панаму, расположенную на берегу Тихого океана, недалеко от канала.

Прямо напротив ворот, из которых мы вышли, ярко раскрашенная бензиновая колонка. Левее колонки в небольшой пальмовой рощице — группа маленьких домиков. За колонкой прямо на траве стоит скамейка и небольшой столб с надписью на дощечке, извещающей, что здесь остановка автобуса по требованию. На скамейке сидит пожилой, бедно одетый мулат с какой-то плетеной корзинкой, покрытой широкими банановыми листьями. Подходим, здороваемся и садимся рядом с ним на скамейку.

— Часто ли ходит здесь автобус? — спрашиваю его я.

Он удивленно вскидывает на нас глаза и отвечает с сильным акцентом:

— Да, сеньор, один раз в полчаса. Если сеньоры спешат, они могут вызвать таксомотор по телефону. — И он показывает в сторону телефона-автомата, стоящего под навесом около бензиновой колонки. Я благодарю и отвечаю, что если до прихода автобуса осталось немного, то мы лучше подождем. Мне совершенно не хочется ехать в такси — слишком хорошо знакомы мне эти яично-желтые или карминово-красные, грязные разболтанные машины с полоской из белых квадратов на кузове.

— Автобус должен быть минут через десять, — говорит мулат и спрашивает: — Вы не американос?

— Нет, — отвечаю я и в свою очередь спрашиваю его, почему он так решил.

Он мнется и не отвечает на вопрос.

Солнце печет нестерпимо, его отвесные лучи падают на голову и плечи, и, несмотря на то, что наши тела уже достаточно закалены плаванием в пассатах и ежедневными морскими ваннами, нам жарко. Чтобы продолжить разговор с нашим соседом, говорю:

— Очень жарко у вас в стране, без привычки здесь, вероятно, тяжело жить.

Он усмехается.

— Привычка здесь помогает мало, белые плохо переносят наш климат, даже если живут здесь много лет. — Он, немного помолчав, спрашивает: — Откуда приехали сеньоры?

— Мы русские моряки, — отвечаю я, — уже больше двух месяцев, как вышли из России.

Наш собеседник круто поворачивается к нам, и вся его флегматичность мгновенно исчезает.

— Вы русские? С того парусного корабля, который стал на заводе в ремонт? — спрашивает он быстро и, получив утвердительный ответ, встает и протягивает руку по очереди мне и Жорницкому. — Я — учитель, — говорит он, — меня зовут дон Фернандо, я живу вон там. — Он показывает рукой в сторону группы домиков в рощице. — Я очень рад, что вижу русских.

— Автобус, — говорит Жорницкий.

По шоссе быстро катит небольшой красный автобус. Мы поднимаемся.

— Вы тоже в город? — обращаюсь я к нашему собеседнику.

— Нет, только две остановки, — говорит он и, показывая на корзину, добавляет: — У меня маленький садик, везу немного фруктов сестре. Ее муж умер, и ей с тремя детьми приходится очень плохо. Конечно, это небольшая помощь, но я сам с трудом свожу концы с концами, а когда нечего есть, то и это будет не лишнее.

Автобус останавливается, и темнолицый шофер выглядывает в дверцу. Мы заходим и садимся. Народу немного, большинство мулаты и испанцы, несколько негров. Мест рядом нет, и мы рассаживаемся отдельно. Машина трогается и быстро несется по гладкому шоссе. Мимо мелькают рощицы, маленькие домики, тропические заросли, полянки. Иногда проносятся встречные машины. Автобус идет быстро, стекол в нем нет, и ветер от хода машины приятно освежает. Шофер замедляет ход и что-то спрашивает по-испански у пассажиров. Получив односложный отрицательный ответ, он снова прибавляет ход, и мимо проносится скамейка и столбик с надписью, такие же, как и те, у которых мы ждали автобуса. Немного погодя шофер снова замедляет ход у большой группы домиков, на этот раз на свой вопрос он получает несколько утвердительных ответов. Около скамейки и столбика автобус останавливается, трое из пассажиров поднимаются, и среди них наш собеседник. В дверях он оборачивается, с улыбкой кивает нам и выходит. Машина трогается. За поворотом навстречу машине несутся дома, какие-то склады, по обеим сторонам шоссе начинаются тротуары.

Встречные машины все чаще и чаще проносятся мимо нас. Шоссе переходит в улицу. Автобус делает крутой поворот и останавливается на небольшой площади. Пассажиры встают и, выходя из машины, платят шоферу за проезд. Мы с Жорницким выходим последними и, расплатившись с шофером, идем на поиски агентства. Повернув в первую же улицу с площади, мы читаем надпись: Боливар-стрит. Именно эта улица нам и нужна.

По сторонам улицы Боливар тянутся высокие пальмы с гладкими стволами. Одна за другой мелькают машины, тротуары полны народа. Под парусиновыми пестрыми навесами сверкают витрины магазинов и кафе. Встречные прохожие, в большинстве темнокожие, одеты в различной степени свежести белую одежду. Иногда группами встречаются американские военные моряки. Они держат себя здесь так же, как и в далеком туманном Плимуте, и, так же как и там, при встрече с громко галдящей и чавкающей жевательной резинкой толпой моряков поспешно уступают им дорогу местные жители.

Испуганно шарахается в сторону от одной из таких ватаг высокая, стройная и удивительно красивая испанка в темной мантилье. Компания провожает ее свистом и циничными репликами. Наблюдавший эту сцену пожилой прилично одетый негр в пенсне поспешно переходит на другую сторону улицы.

Пройдя еще один квартал, мы подходим к нужному нам дому.

Оформление всех дел заняло больше времени, чем мы думали, и когда наступает время возвращаться на корабль, уже льет проливной дождь. Агент вызывает машину, и мы быстро несемся через город и дальше по шоссе к заводу. Под проливным дождем поднимаемся на судно.

Около двадцати двух часов возвращаются Сергеев, Рогалев, Ильинов и Олейник. Дождь давно прекратился, и в наступившей относительной прохладе вечера команда собирается на втором трюме. Матросы и мотористы слушают рассказы побывавших на берегу.

— Городишко маленький, — рассказывает Олейник, — домов выше двухэтажных что-то и не видно, да и те какие-то странные. Один дом занимает целый квартал. Нижний этаж — все магазины и кафе, а наверху тянется сплошной балкон, вроде как в Гостином дворе в Ленинграде, и там живут. На балконе шум, гам, ребятишки. Окон и дверей в помещениях, выходящих на балкон, нет, а вместо них отверстия, завешенные циновками. Входы на второй этаж изнутри, со двора, а с улицы во двор ведут узкие щели. На улицах встречаются извозчики: лошади в бубенцах, фаэтоны высокие и нескладные. Магазины есть хорошие, но большинство небольшие.

— Говорят, что агент рассказывал вам историю посадки на мель того парохода, который стоит там около мола в бухте, — обращается ко мне Буйвал. — Расскажите нам.

— Собственно говоря, истории никакой нет, — отвечаю я, — и рассказывать почти нечего. Пароход американский. Капитан, выйдя из шлюзов, отпустил лоцмана, заявив, что дальше пойдет сам. Ну, конечно, был основательно пьян и загнал пароход вместо выхода из гавани в угол бухты, на мол. После посадки на мель команда покинула пароход, и если бы под ним было хотя бы немного воды, он бы, конечно, затонул. Но там мелко, и пароход вот уже полтора месяца стоит на месте.

Случай с посадкой на мель американского парохода оживленно обсуждается командой. Затем один за другим рассказываются различные случаи из морской истории о гибели и авариях судов и о поведении их экипажей.

На следующее утро рабочие приступили к ремонту кормового набора. В первую очередь был снят гребной винт, вытащен гребной вал и начат ремонт дейдвудной трубы. Днем я снова был в городе, выполняя кое-какие формальности, и только к концу рабочего дня смог попасть на площадку тележки под корму «Коралла». Около кормовой обоймы возился молодой, плечистый американец — рабочий в синем грязном комбинезоне. Грязная, мятая шляпа сдвинута на затылок, открывая рыжеватые короткие волосы и высокий, усыпанный, как и все лицо, крупными веснушками лоб. Голубые глаза, вздернутый нос и сильно развитая челюсть. Вместе с ним работало трое негров, выполняя подсобную работу.

Когда я подошел к ним и поздоровался, он вежливо ответил и продолжал работать, насвистывая что-то веселое.

— Как дела? Когда кончите? — спросил я его.

Он охотно ответил, что дела идут хорошо, что свою работу кончит дня через три, и в свою очередь спросил, бывал ли я раньше в Америке. Я ответил утвердительно, и мы разговорились. Он сообщил, что его зовут Джек Уэстон, что он из штата Орегон, штата роз, с гордостью подчеркнул он, что здесь он недавно, меньше года, и что ему эта чертовская страна совершенно не нравится. Потом он начинает пространно жаловаться на отсутствие «приличных мест» отдыха и «приличного общества» и, не обращая внимания на своих чернокожих подручных, всячески поносит местное население.

На четвертый день нашей стоянки на тележке на «Коралл» приходит инженер и объявляет, что сегодня шхуну спустят на воду, что все работы по укреплению кормовой обоймы закончены и больше ничего, кроме переборки всего кормового набора, сделать нельзя. Винт и вал будут поставлены позже, так как они еще не готовы, тогда же будут исправлены повреждения носовой части. Сегодня вечером на тележку поднимут «Кальмар» также для укрепления обоймы.

Я не соглашаюсь и направляюсь в контору завода. Высокая рыжая пожилая американка с вставными зубами и тощей фигурой, секретарь главного инженера завода, просит обождать. Сев на плетеный стул, окидываю взглядом помещение конторы. Чистый, натертый до блеска пол, ряд конторок, за которыми на круглых вращающихся стульях без спинок работают клерки. Открытые окна защищены сетками, предохраняющими от попадания москитов. По углам комнаты жужжат вентиляторы. На столике передо мной лежит несколько толстых журналов. Чтобы скоротать минуты ожидания, беру один из них и начинаю перелистывать. Журнал начинается рекламой. Рекламируется все, что только можно купить: здесь и обувь, и какие-то консервы, и новые марки автомобилей. Все в ярких красках, и везде, где только можно, и даже там, где это совершенно некстати, изображения женских полуобнаженных фигур и головок со стандартными, невероятно длинными ресницами, пышными волосами и жемчужно-ровными зубами. Обычный американский рекламный стандарт.

Но вот рекламы кончаются, начинаются статьи. Первая о каком-то «невероятно счастливом» фермере, имеющем одиннадцать детей. Приведены снимки всех детей в разных видах: на автомобиле и около него на лужайке, в доме и так далее. Дальше статья о какой-то мисс Бетси, которая в этом году, так же как и в прошлом, выиграла первенство в состязаниях по ловле меч-рыбы где-то на Флориде. Тут же даются снимки мисс Бетси, почему-то предпочитающей сниматься только в купальном костюме. Еще дальше статья под заголовком «Ураган над городом Майами». С интересом просматриваю статью. Это тот самый ураган, который наделал нам столько хлопот на пути из Сент-Томаса в Колон. Ураган сильно повредил город Майами во Флориде. Поднятая им гигантская приливная волна затопила окрестности и окраины города и вызвала многочисленные человеческие жертвы. Не успеваю я просмотреть статью до конца, как секретарша просит пройти в кабинет главного инженера. Вхожу в предупредительно открытую дверь.

Кабинет небольшой. Вентилятор гонит струю воздуха, создавая завихрения по углам и шевеля листки висящего на стене ежемесячного календаря с изображением обнаженных женщин. Около окна за письменным столом, покрытым толстой, прозрачной пластмассой, — главный инженер. Он в форме офицера военно-морского флота США. Инженер здоровается и приглашает садиться.

Я сразу перехожу к делу и доказываю ему, что нет никакого смысла спускать судно на воду, не закончив ремонт, что все работы можно произвести в два дня, что я требую, чтобы крепление кормовой обшивки было усилено и чтобы сегодня же приступили к ремонту обшивки в носовой части. Он вежливо слушает и, когда я кончаю, отвечает, что, к сожалению, техническая мощность завода не позволяет произвести ремонт в такие сжатые сроки, как предлагает русский капитан. Приведение в порядок гребного вала займет не меньше недели, и если русский капитан хочет ждать окончания работ в цехе, стоя на тележке, то он просит оплатить стоимость стоянки на тележке вперед. Насчет дополнительных креплений он полагает, что их достаточно, но любое количество болтов может быть поставлено по указанию русского капитана.

Возражать нечего. Сутки стоянки на тележке стоят 500 долларов, и, конечно, лучше ожидать конца ремонта, стоя на плаву. Ускорить темпы работы я не в силах. Остается покориться. На всякий случай я все же прошу его ускорить окончание работ в цехе, прощаюсь и ухожу.

К 16 часам 15 июля «Коралл» уже на воде и, буксируемый маленьким заводским катером, идет на новое место стоянки, за слипами, в глубине протоки «Французского канала». Через 15 минут мы останавливаемся около прогнившего, заброшенного старого деревянного причала. К слипам двигаются высокие мачты «Кальмара». Его ведет тот же мощный океанский буксир, который четыре дня назад вел «Коралл».

Стоянка у заброшенного старого причала тянется томительно долго. Команде давно надоели выходы в город. Обычно матросы и мотористы собираются на трюме, ведя бесконечные разговоры, вспоминая свои семьи, знакомых. Иногда приходят гости с «Кальмара» или наши отправляются на «Кальмар». Раз в три дня несколько человек наших и «кальмаровцев» на шлюпке ходят на «Барнаул». Там имеется узкопленочный киноаппарат и несколько советских кинокартин. Люди работают не покладая рук, чтобы занять свободное время. Давно уже вытянут и приведен в идеальное состояние такелаж и выровнен рангоут. Механики и мотористы полностью закончили переборку главного двигателя. Томительная скука вынужденной стоянки гнетет всех. Душный, сырой воздух и бесчисленные москиты делают стоянку еще более тяжелой.

Ворча, располагаются вечерами матросы и мотористы на отдых на палубе, закутываясь с головой в простыни. По адресу администрации завода отпускаются нелестные эпитеты. Усталые от жары люди быстро засыпают беспокойным сном. Кругом тишина. Лишь временами из зарослей, расположенных рядом, доносятся какие-то непонятные звуки: то писк, то быстрое шуршание или всплеск воды, то пронзительный визг какого-нибудь небольшого животного, попавшегося ночному хищнику. Тропический лес живет своей жизнью, несмотря на сравнительную близость человеческого жилья. Тишину изредка нарушают и другие, более понятные звуки: отдаленный гудок парохода в бухте Лимон или заглушенный расстоянием, передающийся по воде грохот высыпаемого угля на косе, где стоят углеперегружатели.

Над спящими фигурами матросов и мотористов, между снастей «Коралла» иногда мелькают быстрые бесшумные тени, и слышится писк, похожий на скрежет металла. Это летучие мыши-вампиры охотятся за насекомыми. Размах крыльев вампира достигает семидесяти сантиметров при длине тела шестнадцать сантиметров. С непостижимой ловкостью лавируют они в воздухе, скользя между снастей, и никто из нас ни разу не видел, чтобы вампир в своем быстром полете задел за что-нибудь.

Но не все «ночные пилоты» так искусно обходят препятствия. Вот один из них ударился о какую-то снасть и с сильным гудением свалился на спящего матроса. Потревоженный проснулся, за ним быстро поднялись и остальные. Вспыхнуло несколько фонариков, и в их свете посредине трюма предстал перед глазами удивленных людей громадный жук, сантиметров пятнадцать длиною. Его оливково-зеленые надкрылья, покрытые черными пятнами, полураскрыты. На лбу — длинный толстый рог, направленный вперед и вверх, на предспиннике, загибаясь вперед, второй рог, еще больше первого. Оглушенный ударом и ослепленный светом жук некоторое время сидит неподвижно. Кто-то из матросов схватил было простыню, чтобы поймать такую редкую добычу, но жук внезапно расправил крылья, и, загудев, как добрый рой шмелей, взлетел и мгновенно пропал в темноте.

Это жук-геркулес, живущий в тропических лесах Центральной и Южной Америки. Питаются такие жуки древесным соком.

Каждое утро хожу в цех справляться о ходе работ, но дело подвигается медленно.

В один воскресный день, когда завод замирает и на его территории остаются только полисмены и сторожа-негры, команда, тоже получившая выходной день, решает поймать аллигатора.

— Мы будем кормить его всю дорогу и сдадим во Владивостоке в зоологический сад, — с увлечением доказывает мне Каримов, прося разрешения на необычайную охоту.

Я держусь другого мнения, так как такого неудобного и грязного пассажира нам держать негде, а на палубе он неминуемо погибнет, когда мы поднимемся в более холодные широты, но лишать команду удовольствия мне не хочется.

«Пускай ловят, — решаю я. — Поймают, отпустим, самим надоест возиться с ним, а вернее всего не поймают, а только позабавятся». И я даю разрешение, обязав участников охоты соблюдать осторожность.

План охоты разработан. Решено подстеречь на берегу аллигатора средней величины, отрезать его от воды и, накинув парусиновый чехол, пленить.

Около полудня, когда все, даже неугомонные птички, замолкают и прячутся в тень от жары, охотники, вооружившись палками и брезентом, отправляются к месту охоты, расположенному от нас метрах в двадцати. Немного погодя раздаются крики, и я выскакиваю из каюты. Сейчас же мелькает мысль о несчастье. Хотя аллигаторы здесь и небольшие, два-три метра длиной, и не нападают на суше на человека, но кто знает, что может сделать, спасая свою жизнь, разъяренное животное.

В том месте, где кончается деревянный причал и между ним и стеной зарослей расположен небольшой участок пологого берега, видны головы бегущих к причалу матросов.

— Держи! Держи! Не пускай к берегу! — кричит Рогалев.

— На причал! Давай на причал! — машет на берегу рукой Каримов.

— Брезент! Черт возьми, где брезент?!

Опережая преследователей, на причал быстро выскакивает аллигатор метра в два с половиной длины. С удивительной для этого, казалось бы такого неуклюжего на берегу, животного ловкостью он быстро бросается к шхуне, заставив меня невольно отскочить с его пути. Он бежит на совершенно прямых лапах, и только задняя половина его хвоста с шуршанием скользит по доскам причала. Шарахнувшись от шхуны, он бросается вдоль причала под ее корму. Подоспевший Рогалев бросает брезент, но аллигатор уже на краю причала и, не замедляя хода, как хороший пловец, ныряет головой вперед и мгновенно исчезает в воде. Разочарованные охотники, мокрые и запыхавшиеся, собираются около того места, где на воде еще расходятся круги.

— Ушел-таки, — переводя дыхание, говорит Гаврилов, — ну, черт с ним, я почти поймал его там, когда он в траву бросился. Возле меня проскочил. Запах от него не особенно приятный.

— Да, так тухлятиной и отдает, — подтверждает Рогалев. Вся компания рассаживается на широком планшире фальшборта и закуривает. Охота не удалась, и возобновлять ее, по-видимому, больше желания ни у кого нет.

— Вот ребята с «Кальмара» купили обезьянку, — говорит Олейник, — такая забавная, назвали ее Игнашка; так этот Игнашка целый день по мачтам носится. Стащит что-нибудь, за щеку и на мачту. Нужно и нам купить.

Я возражаю, потому что, когда мы пойдем на север, держать ее будет негде, да и кормить нечем. Она неизбежно заболеет и погибнет. Меня поддерживает Сергеев.

— Придумал забаву, — говорит он строго, обращаясь к Олейнику, — тебе развлечение, а животному смерть. Пускай остается здесь. Мы-то ведь к себе домой зимой придем, об этом подумал?

Решетько тоже считает, что мучить животное ни к чему.

— Одно дело вот такого гада привезти, — говорит Решетько, — как мы ловили. В зоосаде, вероятно, нет, да он если и пропадет — не жалко.

Остальные молчат, но никто не выступает за предложение купить обезьянку.

Однажды утром, дня через два после неудачной охоты за аллигатором, Александр Иванович, улыбаясь, сообщает мне:

— Команда «Коралла» увеличилась, теперь на довольствии состоят семнадцать душ личного состава. — И в ответ на мой вопросительный взгляд поясняет: — Вчера вечером приходили на причал два негра, ну сидели, беседовали с командой, в основном, конечно, с Быковым, он у нас специалист по таким разговорам. Я их плохо понял, но толковали они что-то о том, что русские очень хорошие люди и что, дескать, бедные негры ничего не могут хорошего подарить на память русским. Однако просят принять от них в подарок котенка. Один из них, настоящий великан, достает из-за пазухи котенка и передает Быкову. Говорит, что это котенок его ребятишек и что они просили передать котенка в подарок русским.

Я хочу посмотреть на подарок. Вдвоем с Александром Ивановичем мы выходим на палубу. На втором трюме расположилась завтракать команда. В общем кругу стоит блюдце со сгущенным молоком, разведенным теплой водой, около блюдца сидит белый, с большими серыми пятнами, довольно крупный, но страшно худой котенок и с жадностью лакает молоко. Возле блюдца лежит кусок белого хлеба, обильно смазанный маслом. Сидящий ближе к котенку Рогалев укоризненно говорит ему:

— Ну что наваливаешься на молоко, ты хлеб с маслом ешь, а молоком запивай, так лучше.

Но котенок не обращает внимания на наставления и продолжает уничтожать молоко.

— Ничего, ничего, пускай ест, — басит Быков, — это он с непривычки, потом будет все есть в меру, как полагается.

Котенок, получивший имя «Васька», быстро привыкает к судовой жизни и сытному питанию. Первое время его очень беспокоит окатывание палубы забортной водой, и он ищет спасения у меня в каюте на книжной полке, но в конце концов привыкает и к воде и окончательно переселяется в носовое помещение команды. Днем он ходит по всему судну, аккуратно завтракает в шесть часов утра молоком — «принимает первый завтрак», говорит Быков, затем завтракает вместе с командой, затем обедает и ужинает, причем ест все, что ест команда. Он ест даже компот, чем весьма гордится вся команда. Правда, Гаврилов подтрунивает над Быковым, заявляя, что если кошки едят компот, так это уже не компот, а черт знает что, но Быкова нелегко пронять, и он только флегматично отмахивается рукой.