Под парусами через два океана

В глухом порту Мексики

Солнце скрылось за горизонтом штилевого моря. Далекие нагромождения облаков потемнели и застыли темно-фиолетовыми кляксами на вечернем небе. За кормой в сумерках тает берег Панамской Республики. Гладкая, пологая зыбь как бы нехотя покачивает «Коралл», и вода Тихого океана с легким шуршанием скользит вдоль бортов. Резко щелкает счетчик лага, отсчитывая первые мили тихоокеанского перехода. Ровно работает мотор. «Коралл» идет в Салина-Крус, небольшой заброшенный мексиканский порт, где должен взять горючее, пресную воду и свежее продовольствие. В 23 часа команда собралась на втором трюме слушать передачу последних известий из Москвы. В столице нашей Родины 7 часов утра следующего дня. В репродукторе слышится щелканье, треск атмосферных разрядов, но вот наконец далекий-далекий голос говорит:

«Слушайте утренний выпуск последних известий!»

— Москва! Говорит Москва! — теснятся к репродуктору матросы и мотористы, и все лица озаряются радостным теплым светом.

А за бортом по-прежнему шипит разрезаемая вода да изредка далекая зарница на мгновение освещает черту горизонта, и тогда снова делаются видимыми нагромождения облаков, пронизанных в некоторых местах пульсирующим красноватым светом. Когда зарница гаснет, только яркие огромные звезды над головой да вспышки света маяка на острове Тобаго справа по корме прорезают темноту.

Под утро резко меняем курс на северо-запад. Теперь вдоль берегов Центральной Америки мы будем идти на север, вплоть до залива Теуантепек, в глубине которого лежит цель нашего ближайшего перехода — порт Салина-Крус. На рассвете на фоне гористого, затянутого дымкой далекого берега вырисовывается силуэт острова Коиба. Восходящее солнце светит в глаза, и на темном массиве острова с большим трудом можно различить белую башенку маяка.

Начавшийся на рассвете легкий встречный ветерок к восходу солнца усилился и теперь покрывает белоснежными барашками все видимое, синее с зеленоватым оттенком, водное пространство. Встречный ветер исключает всякую возможность эффективно использовать паруса, и мы идем только под мотором. Лавировка под парусами против ветра значительно увеличила бы время перехода и замедлила бы движение всех судов.

Свободные от вахты матросы толпятся на палубе и с досадой поглядывают на барашки, гонимые «неудобным» ветром. Зато машинная команда чувствует себя отлично. С важным видом, поднявшись из машинного отделения, стоит около борта Павел Емельянович, вытирая руки куском обтирки. Теперь ему не страшны подтрунивания Мельникова, и он сам ждет его появления, чтобы справиться, когда будут ставить паруса. Но Александр Семенович с самым невозмутимым видом стоит на корме, около рулевой рубки, и старается не встречаться глазами с Жорницким.

К обеду на переборке надстройки появляется очередной номер стенной газеты, в которой, кроме статей о задачах ближайшего перехода, исторической справки о странах Центральной Америки и приказа с благодарностью за отлично проведенный ремонт правой скулы, помещено еще несколько дружеских шаржей и карикатура на Быкова, занятого делением дневного рациона на семнадцать частей, включая Васькину долю, в то время как Васька «самоснабжается», то есть тащит из-под носа Быкова банку сгущенного молока. Правда, эта карикатура далека от действительности, так как Васька ни в каком воровстве замечен не был, ведет себя вполне прилично и, по заявлению Рогалева, обещает со временем стать «исправным моряком». Но мастерское исполнение карикатуры вызывает всеобщий восторг, и даже флегматичный Быков, долго рассматривая ее, наконец говорит:

— Рисовал сам не знает что. Васька на камбуз не ходит, да и колпак у меня совсем не такой.

Под дружный хохот он уходит на камбуз дожаривать котлеты.

Однообразно текут дни перехода. Все так же зло посвистывает встречный «неудобный» ветер, покрывая море лохматыми барашками. Все так же, то приближаясь, то удаляясь, тянется справа гористый берег Центральной Америки, и только на карте, по которой мы отмечаем свой путь, меняются названия республик, расположенных вдоль побережья.

До завоевания этих мест испанскими колонизаторами, охотниками за золотом и рабами, здесь жили древнейшие индейские племена, родственные мощному народу ацтеков, населявших древнюю Мексику. Колоссальные памятники прежней культуры, разрушенные руками захватчиков, и сейчас встречаются в горах и лесах Центральной Америки. Заросли непроходимой чащей развалины древних храмов, забыты пути к огромным, высеченным в горах из цельных скал идолам, изображающим богов древних народов. Исчезла, оставшись неизученной, своеобразная письменность этих племен, состоявшая из набора узелков на длинных веревках.

Когда в 1501 году испанский конкистадор Родриго Бастидас достиг берегов нынешней Панамы, ее население насчитывало 400 тысяч человек. Панама и территория нынешних республик Коста-Рика и Никарагуа, богатые золотыми россыпями, привлекли особое внимание завоевателей и с 1509 года получили название Золотая Кастилия. Страна подвергалась страшному разграблению. К настоящему времени на территории Панамы осталось только 292 тысячи караибов, и их число продолжает уменьшаться.

К исходу дня 7 августа «Коралл» входит в залив Теуантепек. Берег справа, отодвинувшийся почти до самого горизонта, принадлежит здесь Мексике. На нем расположен штат Оахака. Цель перехода близка. Но Павел Емельянович сообщает мне чрезвычайно неприятную новость: в машине, просачиваясь вдоль дейдвудного бруса, начала показываться вода. Правда, донка еще легко откачивает просочившуюся воду, но сигнал очень неприятный. Опасения в ненадежности ремонта кормы путем сквозного скрепления обоймы с набором болтами подтвердились.

Около 8 часов 8 августа прямо по курсу показываются очертания берега. Медленно выступают из дымки силуэты невысоких гор, поросших скудной растительностью. Затем показывается черта низкого берега с широким пляжем, и вот наконец виден большой волнолом и строения за ним. Мы подходим к порту Салина-Крус.

Идущий милях в трех впереди нас «Барнаул» поворачивает ко входу в гавань. Уменьшаем ход до малого и идем за ним.

Постепенно вырастают из воды и делаются все лучше и лучше видимыми оба волнолома. Левый волнолом, почти напротив нас, примыкает к холмистому высокому берегу, правый — тянется значительно дальше. Между волноломами сравнительно узкий проход — вход в гавань.

Глядя на оба волнолома, можно подумать, что за ними обширная и удобная гавань. Когда-то это было действительно так. Но сейчас, при взгляде на подробную карту с часто нанесенными глубинами гавани, приходишь в изумление. Мощные молы, стоившие колоссальных затрат, ограждают сплошное мелководье, доступное для небольших шлюпок. А ведь когда-то здесь была глубокая гавань. Сейчас этот порт не поддерживается, постепенно мелеет, разрушается и приходит в негодность. Узкий фарватер от входа в гавань, по которому происходит движение крупных судов, ведет между сплошными отмелями во вторую, внутреннюю гавань, отделенную от первой широким каменным молом с многочисленными железнодорожными путями и складами.

Все ближе и ближе проход между волноломами. Мертвая зыбь, пологая и незаметная в открытом море, на глазах растет в вышину и крутыми валами подходит к молу, с грохотом разбиваясь об его гладкую поверхность. В узком проходе в гавань крутые валы мертвой зыби, сжатые с обеих сторон оконечностями молов, достигают огромной высоты. С напряженным вниманием ищу в бинокль два створных знака, которые указывают безопасный проход через ворота в гавань. В поле зрения бинокля быстро перемещаются на склоне горы уродливые, искривленные деревья, гигантские листья агавы, огромные кактусы. Здесь мало воды и выживают только те растения, которые давно, много веков назад приспособились к жизни без влаги, к вечной жестокой борьбе за существование, за каплю воды.

Наконец в кружке бинокля возникает какое-то сооружение, когда-то, видимо, окрашенное белой краской с черными полосами, а теперь полинявшее и почти сливающееся с серым фоном горы. Без сомнения, это створный знак, где-то недалеко должен быть и второй. Торопливо вожу бинокль и наконец нахожу и второй створный знак в виде щита. Теперь нужно занять такое положение, когда они будут располагаться на одной линии, и держать по ней курс судна. Вот мы на створе, поворот — и «Коралл» направляется в гавань. Ближе и ближе узкий проход, круче и круче волна, и наконец с обеих сторон приближаются концы молов, сложенные из огромных каменных глыб, скрепленных цементом. Высоко взлетает корма, и «Коралл», как игрушка, подхваченный высокой волной, пролетает сквозь узкий проход. Мелькают мимо стенки всплески воды, и, круто ворочая вправо за длинный мол, по глубокому проходу между отмелями «Коралл» входит внутрь внешней гавани. Под прикрытием мола вода, как зеркало, а огромные валы с грохотом обрушиваются на широкую песчаную отмель, занимающую весь левый угол гавани.

В непосредственной близости от нас, стуча мотором, бежит белый, но страшно запущенный лоцманский катер. На полпути к проходу во внутреннюю гавань стоит землесос под мексиканским флагом. Стопорю машину, и лоцман поднимается на борт. Он мало похож на лоцманов, каких мы обычно привыкли видеть в многочисленных портах. Это молодой человек в светло-коричневых брюках, сандалиях на босу ногу и в полосатой зеленой рубашке навыпуск.

Все его одеяние далеко не ново и кое-где запачкано. Голова, с огромной шапкой черных курчавых волос, непокрыта. Лицо светло-коричневого цвета, с мелкими симпатичными чертами, украшено небольшими усиками щеточкой. В улыбке полные яркие губы обнажают белоснежный, ровный ряд зубов, что придает лицу выражение легкомысленности. Карие глаза смотрят приветливо. Я здороваюсь с ним и отвечаю на обычные в таком случае вопросы: об осадке судна, длине, ширине, машине, которые он задает на ломаном английском, или, скорее, американском языке, а сам внимательно смотрю на землесос. Он явно снимается с якоря и разворачивается носом на выход. Узость прохода не позволит разойтись двум судам. Выйти обратно из гавани невозможно, так как в узком фарватере развернуться носом на выход нельзя, да если бы это и было возможно, то попытка, не развив хода, выйти в зону прибойной волны заранее обречена на неудачу и кончится аварией судна.

Быстро хватаюсь за ручку машинного телеграфа, но лоцманский катер, развернувшись, оказывается у нас под носом, и я не даю хода. Лоцман, видя по моему лицу и движению, что я чем-то встревожен, оборачивается, и мгновенно улыбка исчезает с его лица, глаза теряют веселый и добродушный оттенок, и в них мелькает тень испуга.

С южной непосредственностью он разражается бранью по адресу уже снявшегося с якоря и идущего на нас землесоса. От волнения он переходит на испанский язык. Наконец лоцманский катер, пройдя у нас под носом, переходит на левый борт, и я сейчас же даю ход. Держаться на месте уже невозможно, сзади почти вплотную возвышается высокая каменная стенка мола, над которой то и дело взлетают вверх столбы брызг и пены, да и лучше пытаться разойтись на ходу, когда судно слушается руля. Лоцман быстро хватает меня за руку и что-то кричит по-испански, я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от приближающегося землесоса. Тогда он снова, мешая английские и испанские слова, громко кричит:

— Якорь! Стать на якорь!

— Нет, — отзываюсь я, — заденет! — И громко кричу в мегафон: — Приготовить кранцы по левому борту!

Быстро бегут матросы по палубе, крепко держась руками за штурвал, стоит неподвижно Шарыгин, упершись глазами в приближающееся судно, весь слух и внимание.

Землесос по мере возможности поджимается к краю фарватера. На его палубе быстро снуют люди, на мостике оживленно. Теперь он также ничего не может сделать: ни отработать назад, ни отвернуть, ни стать на якорь. Правда, у него положение значительно лучше нашего, он в несколько раз больше «Коралла», и при столкновении, конечно, пострадаем и будем отброшены на мелководье справа от нас мы, а не он.

Когда между судами остается не более 20 метров и совершенно ясно, что они столкнутся левыми скулами, я командую право на борт и даю полный ход машине. Лоцман, видя, что Шарыгин с бешеной скоростью вращает штурвал вправо, что-то кричит, очевидно, предупреждая о мелководье справа, но мне некогда слушать его. Нос судна резко бросается вправо, и теперь землесос идет прямо на нашу кормовую надстройку слева от нас. Он очень близок, я сейчас же командую лево на борт, и Шарыгин с максимально возможной быстротой перекладывает руль налево. Корма быстро бросается в сторону от угрожающе приближающегося землесоса.

— Одерживай! — кричу я.

И «Коралл» на полном ходу проскакивает почти вплотную по борту землесоса, держа курс на метр от его кормы. Несколько коротких секунд, еще раз лево руля, чтобы не прижало подсасыванием нашу корму к корме землесоса, и сразу малый ход.

На землесосе что-то кричат и машут шляпами, лоцман трясет мне руку, но я, потрясенный всем происшедшим, не замечаю этого. Наконец прихожу в себя и направляю «Коралл» к высоким фермам разводного моста. На секунду оглядываюсь: все так же неподвижно, склонившись над штурвалом, стоит Шарыгин, и только стиснутые зубы и полуоткрытый рот, высоко вздымающаяся грудь да крупные капли пота на лбу показывают, какое он выдержал сейчас страшное напряжение, ворочая судно, как игрушку, ручным штурвалом.

Спереди быстро приближается узкий проход во внутреннюю гавань через ворота, открываемые широким разводным мостом. Давно уже подняты и закреплены наверху обе его части. Когда они опускались в последний раз, даже трудно сказать. Поднятые вверх половинки моста стоят с уклоном градусов в шестьдесят, сужая до предела вверху проход между ними. Для обычного судна, проходящего ниже свода поднятого моста, это не страшно, для нас с нашими высокими мачтами — это уже довольно сложное предприятие. Нужно направить все три мачты так, чтобы их стеньги прошли в узком просвете между половинками моста, точно посередине, не задев за них такелажем.

Лоцман теперь не вмешивается ни во что и неподвижно стоит около, с интересом наблюдая за быстрой и четкой работой матросов, разворачивающих брифок-рей так, чтобы его концы не задели за половинки моста. Особенное восхищение вызывает у него Рогалев, который, оставшись на мгновение один на левом топенанте, мощным усилием, от которого его обнаженная спина и руки покрываются желваками мускулов, рывком тянет на себя снасть, опуская левый нок брифок-рея и одновременно поднимая высоко вверх правый.

— Большой, сильный человек! — говорит лоцман восхищенно. — Русские очень сильные и смелые люди, — убежденно добавляет он. И снова смотрит на приближающиеся, высоко вверх вздыбленные фермы моста.

Прямо и точно по заданному курсу, повинуясь легким, почти неуловимым движениям рук Шарыгина, шхуна входит в проход и, благополучно миновав мост, входит во внутреннюю гавань. Справа далеко тянется запущенный пустой мол с рядами складов. Давно уже покрылись толстым слоем ржавчины рельсы железнодорожных подъездных путей, стоят пустые пакгаузы.

Печать запустения и заброшенности лежит на всех портовых сооружениях. Слева оживленнее: около самого входа стоит только что ошвартовавшийся «Барнаул», за ним борт к борту стоят два китобойца — «Касатка» и «Белуха», дальше небольшой пароход под мексиканским флагом. За пароходом небольшой участок свободной стенки, за которым возвышаются легкие стройные мачты «Кальмара». Напротив входа — обширный пустырь, заросший колючим кустарником, за ним белые невысокие строения города. Немного левее пустыря, в левом дальнем углу, виднеются мачты судов, стоящих в сухом доке. Ворота дока открыты, и сам док используется как добавочная небольшая гавань. За доком торчит несколько железных нефтяных баков, за ними — склон горы. Вода в гавани совершенно спокойная, покрытая пятнами нефти.

Поворачиваем влево и по указанию лоцмана двигаемся вдоль стенки. Проходим мимо борта «Барнаула», минуем китобойцев и приближаемся к мексиканскому пароходу, как вдруг лоцман чертыхается и быстро говорит:

— Опять они, не спросив, заняли место. Сеньор капитан, становитесь бортом к другой русской шхуне.

Кто они? Смотрю и вижу за мексиканским пароходом два небольших, окрашенных в белоснежную краску, аккуратных рыболовных бота с большими звездно-полосатыми американскими флагами. Место занято. Становиться к борту «Кальмара» рискованно. Каждое парусное судно имеет множество выступающих за борт частей, зацепиться за которые и повредить их при швартовке очень легко. Учитывая, что все эти детали выступают как у «Кальмара», так и у нас, риск повреждения увеличивается вдвое. Кроме того, правее носа «Кальмара» из воды торчат части борта затонувшей в воде баржи. Нет, становиться там не стоит.

Единственным местом, удобным для стоянки и еще не пройденным нами, является борт мексиканского парохода. Получив согласие лоцмана, круто поворачиваю в сторону парохода. Расстояние небольшое, и черный запачканный борт быстро приближается. Лоцман что-то длинно и громко кричит мексиканцам, усыпавшим борт парохода и смотрящим на нас, на пароходе начинается усиленное движение. На мостике в мягких туфлях и белом измятом костюме, с непокрытой курчавой головой показывается смуглый полный мужчина — капитан.

Подходим к борту и подаем швартовы. Лоцман тепло прощается и уходит. Первый переход по Тихому океану протяженностью 1172 мили окончен.

Беру у Жорницкого заявку на необходимое количество топлива и направляюсь на «Барнаул». По сходне, поставленной нашими матросами, поднимаюсь на борт соседа. Первое, что бросается в глаза, когда я вступаю на его палубу, — это невероятная грязь, давно скрывшая под густым черным слоем доски палубного настила. Невольное удивление вызывает многочисленное, одетое в яркие лохмотья население парохода. Здесь множество мужчин всех возрастов, женщин и детей, вплоть до совсем маленьких, ползающих нагишом по грязной палубе.

К поручням мостика на короткой веревке привязана большая серая коза, перед которой лежит охапка зелени. Немного дальше — еще одна коза с маленьким козленком. Несколько собак, тощих и грязных, обнюхивают мои брюки, пока я прохожу через пароход, больше похожий на цыганский табор, чем на морское судно.

По грязному ветхому трапу спускаюсь на стенку и ступаю на твердую землю.

Вдоль стенки причала проложено несколько нефтяных трубопроводов различного диаметра с многочисленными отводами для подачи нефти на суда. В остальном причал так же мертв и пустынен, как и тот, который лежит по другую сторону разводного моста. По острой щебенке иду мимо китобойцев и поднимаюсь на борт «Барнаула». В кают-компании уже собрались все наши капитаны, здесь же сидят два мексиканца средних лет, ярко и пестро, но довольно чисто одетые, агент и шипчандлер. Передаю заявку на горючее агенту, заполняю несложный опросный лист — и оформление прихода закончено.

Договорившись о сроках приемки горючего и заранее условившись о примерном времени выхода из порта, назначив его на 10 августа, мы расходимся по своим судам. Вместе с шипчандлером, идущим на «Коралл» за заявкой на продовольствие, и Александром Александровичем Мельдером идем по стенке. Шипчандлер без умолку говорит, коверкая английские слова, вставляя целые фразы на испанском языке. Он расхваливает Мексику, здешний климат, восхищается далекой Россией, о которой он якобы много читал, жалуется на американос, рыбаки которых ловят тунца и меч-рыбу в мексиканских водах, как у себя дома, и затем втридорога продают ее мексиканцам. Как обычно, жалуется на дороговизну и трудность жизни. Прервав его, я спрашиваю, что это за суда стоят в сухом доке. Он делает важное лицо и говорит:

— Это — военный флот республики Мексики, флот Тихого океана. Очень хорошие суда, жалко только, что на них работает слишком много американос.

Смотрю на суда, стоящие в доке. Это две канонерские лодки тысячи по полторы водоизмещением. Вид у них довольно запущенный. Несмотря на то, что на них служит много «американос», они, очевидно, не очень стараются привести в порядок суда. Впрочем, кто они, эти наемники? Очевидно, просто искатели легкой наживы, невежественные люди, совершенно не заинтересованные в сохранении тех судов, которые дают им возможность обогащаться. Чего же можно ждать от них?

Хорошо, что суда вообще еще держатся на воде.

Равняемся с «Кораллом», и я, вызвав Александра Семеновича, прошу его заняться с шипчандлером, а сам направляюсь с Мельдером на «Кальмар».

На «Кальмаре» с удовольствием здороваюсь с Владимиром Андреевичем Авдеевым и беглым взглядом окидываю палубу и такелаж. Все в порядке. Александр Александрович и Владимир Андреевич — достаточно опытные моряки, и, конечно, их поймать на каких-нибудь промахах невозможно.

Из разговора с Авдеевым и Мельдером узнаю, что «Кальмар» также прошел всю дорогу под мотором, так и не воспользовавшись на этом отрезке пути своими парусами. На мой вопрос о городе Мельдер безнадежно машет рукой, а Авдеев говорит:

— Скучный, маленький городишко, бедность страшная. Не поймешь даже, чем живут.

Когда я возвращаюсь к себе, на судне уже идут приготовительные работы к приемке топлива. На борту «Коралла», о чем-то разговаривая с матросами, сидят несколько мексиканцев с соседнего корабля. Объяснение идет с помощью жестов и отдельных английских слов. Судя по взрывам веселого смеха, собеседники понимают друг друга. В зубах наших матросов торчат черные мексиканские сигареты, вроде маленьких сигар. Мексиканцы курят наши папиросы. Все очень довольны друг другом, и только Васька ходит раздутый, как шар, и шипит при виде многочисленных собак на борту парохода, которые дружно тявкают на него сверху. Он твердо решил отстаивать свою территорию от возможного вторжения, и, когда Быков пытается унести его в каюту, он вырывается и снова готов отразить нападение.

На рассвете следующего дня наш сосед, мексиканский пароход, покидает порт, и, пропустив его, мы становимся к стенке. Два мексиканца начинают налаживать шланг для подачи топлива на наше судно. Часов в десять, когда подача топлива уже началась, я захожу на «Кальмар» за Мельдером, и мы направляемся с ним в город к агенту заявить отход всех наших судов завтра в полдень.

По пыльной дороге, идущей от причала, огибая нефтяные баки и док с «военным флотом», мы идем в город. Солнце палит нещадно, и, надрываясь, трещат цикады в зарослях кактусов и какой-то чахлой травки по бокам дороги. Жарко. Агентство помещается в одноэтажном небольшом здании. Быстро закончив все формальности к началу сиесты, на плохонькой машине агента едем обратно.

Город оставил у меня довольно странное впечатление. Мощеных улиц в нем нет, здания разбросаны как попало. На «улицах» под чахлыми пальмами множество людей. Все очень бедно и пестро одеты, женщины и почти половина мужчин — босиком. Пыль, жара, чахлая редкая зелень и москиты. Американское пиво и «кока-кола» в ларьках, дешевые американские сигареты, которые и не пахнут табаком. Кабаки самых различных видов с парусиновыми навесами над столиками, мелкие магазинчики, торгующие всякой всячиной, и бесчисленное количество нищих всех возрастов. Повсюду нищета и запустение. Праздные, увешанные навахами кабалерос, лениво слоняющиеся по улицам, железные решетки на окнах домов и богатые сеньориты в черных мантильях, мало чем отличающихся от мусульманской чадры. Вот и все, что можно сказать об этой «главной базе» флота на побережье Тихого океана. А над всем этим — ярко-синее безоблачное небо тропиков и ослепительное солнце.

Вечером, когда жара спадает, заходим с Мельниковым в расположенную у пляжа небольшую лавчонку, чтобы купить фруктов, так как заказанное нами продовольствие, в том числе и фрукты, привезут только завтра утром.

Лавчонка ютится под большим навесом из банановых и пальмовых листьев, опирающимся на стены, представляющие собою ряд кольев, забитых в землю вплотную друг к другу. Навес имеет три стены, четвертой стены, со стороны моря, нет вообще. За стойкой, занимающей около трети всего помещения, расположены запасы и живет вся семья хозяина. Там, за какой-то грязной тряпкой, повешенной вместо занавески, плачут детишки и слышатся женские голоса. От стойки, в сторону отсутствующей стены, стоит ряд столиков и скамеек. Они сделаны из небрежно отесанных разнокалиберных досок, прибитых к врытым в землю столбам. В конце навеса, напротив отсутствующей стены, на столбах висит несколько гамаков для посетителей. Вместо пола — утрамбованная земля.

При нашем появлении удивленно застывают несколько мексиканцев, сидящих у столика за бутылкой дешевого вина, угодливо изгибаясь, из-за стойки выходит хозяин.

Из предложенного нам богатейшего ассортимента фруктов, сделавшего бы честь любому самому шикарному магазину Европы, мы берем несколько ананасов и связку свежих бананов. Когда мы расплачиваемся, хозяин склоняется ко мне и говорит таинственно:

— Есть виски «Белая лошадь», или, может быть, сеньоры желают видеть сеньорит? Очень хорошие и очень молодые сеньориты.

Мы вежливо отказываемся. Возмущаться предложением хозяина нечего. Так уж воспитано местное население.

Утром привозят продовольствие для всех судов, и, приняв его, мы можем считать себя готовыми к выходу. Однако лоцманы почему-то запаздывают. Томительно тянутся минуты, слоняются по палубе матросы и мотористы, но делать нечего.

В сотый раз выхожу из рубки и смотрю в ту сторону, откуда должны прийти лоцманы, и вдруг вижу идущую по стенке женщину с большим тяжелым мешком на плечах. Мешок тяжел, босые ноги, вероятно, нестерпимо жжет раскаленный камень стенки, но она идет. Дойдя до нашего борта, она опускает мешок на землю, открывает его и показывает большой спелый ананас. Ананасов мы взяли немного, и я выхожу на стенку, чтобы купить еще несколько штук. Но молодая мексиканка, увешанная монетами и какими-то погремушками, в грязном оборванном платье, прикрывающем своим подолом ее маленькие босые ноги, не понимает по-английски. Тщетно пытаюсь спросить у нее, сколько стоит весь мешок. Проходящий мимо рабочий-мексиканец останавливается и начинает переводить. Девушка хочет по два цента за ананас; на мой вопрос, сколько стоит мешок, я получаю ответ, что мешок стоит полдоллара. У меня нет мелочи, и, вынув доллар, я протягиваю его девушке, она берет и что-то быстро говорит нашему переводчику.

— Она говорит, что у нее нет сдачи, — переводит тот, — но если сеньор пройдет с ней до того магазина, — он кивает в сторону лавочки, в которой я был вчера, — то там можно разменять деньги.

Ананасы стоят неизмеримо дороже, и я прошу переводчика сказать девушке, что сдачи не нужно. Девушка переспрашивает, потом что-то говорит, сильно краснея и смущенно опуская длинные ресницы. Переводчик улыбается:

— Она говорит, что сеньор добрый и богатый и что если сеньору нужно что-нибудь починить из белья, то за полдоллара она может пройти в каюту и сделать все, что нужно, — и от себя добавляет: — Очень хорошая сеньорита, красивая и молодая, немного бедная.

Я смотрю на девушку, ей лет пятнадцать, не больше, она действительно красива, и мне делается очень жаль ее.

Тщательно подбирая слова, я объясняю переводчику, что чинить у меня нечего и что полдоллара она может оставить себе и так. Из неловкого положения меня выручает матрос с «Барнаула», который, подойдя, сообщает о том, что лоцманов больше ждать не будем и начнем выходить самостоятельно. Я киваю девушке и переводчику и направляюсь на судно, крикнув на палубу матросам, чтобы кто-нибудь забрал ананасы из мешка. Пускаем мотор и, развернувшись на кормовом конце, направляемся к выходу. На стенке неподвижно стоят две фигуры: девушка с пустым мешком в руках и рабочий, наш переводчик. Я машу им рукой, оба отвечают тем же, затем девушка срывает с головы косынку и машет ею. Мимо проплывает борт «Барнаула». Поворот в узкий проход под разводной мост очень крут, но Шарыгин уверенно вращает штурвал, и вот мы уже во внешней гавани. Даю полный ход, и, высоко взлетев раза два носом вверх на прибойной волне, «Коралл» выходит в море. Отсюда мы пойдем к берегам Калифорнии, в город Лос-Анджелес.