Под парусами через два океана

«Отдать швартовы!»

Седьмого сентября назначен спуск «Коралла» на воду. Все работы закончены. Обойма ахтерштевня надежно, так, по крайней мере, кажется, укреплена, гребной вал приведен в порядок. Винт установлен на место. Подводная часть заново очищена и окрашена ослепительно зеленой краской. Закончена также и покройка парусов.

С утра на тележке возятся рабочие во главе с Джеком, убирая леса и все лишнее, что там находится. Затем начинает работать лебедка, лязгая, медленно ползет толстая цепь, и тележка двигается вниз. Все ближе и ближе вода, вот она касается основания кильблоков под кормой, затопляя палубу площадки. Вот она уже плещет, омывая корпус, подходит к ватерлинии, и наконец легкое движение, натягиваются и сразу ослабевают тали, проведенные на башни, — «Коралл» всплыл.

Еще некоторое время продолжается движение тележки, и наконец отданы тали, «самый малый назад», и «Коралл» выходит на чистую воду, навстречу катеру, который спешит подхватить нас, чтобы развернуть и поставить к стенке. Спуск на воду продолжался один час десять минут.

Нас меняют местами с «Кальмаром», и начинается длительная кропотливая работа по выверке линии гребного вала.

Эту работу делают двое: Джек и пожилой высокий рабочий в потертом комбинезоне, с сильной проседью и большими мозолистыми руками. Иногда к ним присоединяются еще один-два человека. Почти ежедневно заглядывает Джервсон. Остальные работают на тележке около «Кальмара».

Всем нам уже изрядно надоела затянувшаяся стоянка, команда рвется скорее в море. Очень выручает близость «Кальмара» и возможность ходить друг к другу «в гости». Первое время всю команду занимала мысль наладить «товарищеские отношения» между Васькой и небольшой обезьянкой Игнашкой, собственностью и гордостью «Кальмара». Но все попытки знакомства не привели ни к чему. Когда Ваську выносили на палубу, он вырывался и царапался, а Игнашка при виде его поднимал невероятную трескотню и стремился удрать в безопасное место.

Другие развлечения команды проходили вяло. Домино, традиционный морской «козел», всем уже надоело.

Во время одного из таких вечеров Ильинов рассказал, что, когда он сегодня был в большом универсальном магазине, на его глазах была задержана вполне прилично одетая женщина, которая стащила с прилавка какую-то широко рекламируемую дрянь.

Собралась толпа, очень долго составляли протокол, бесчисленные корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов и здесь же интервьюировали задержанную. Странным Ильинову показалось то, что эта «воровка» отнюдь не выглядела удрученной. Наоборот, она все время что-то оживленно говорила, блестя глазами, и, как видно, старалась попасть в поле зрения возможно большего количества объективов. Перед концом этой истории появился кинохроникер, который, с жонглерской ловкостью владея маленьким ручным киноаппаратом, быстро запечатлел на пленку «преступницу», блюстителей порядка, толпу, магазин, полки с товарами, особенно теми, которые явились предметом покушения, а заодно и управляющего, и главного приказчика, и внешний вид здания, в котором помещается магазин, и крупным планом вывеску магазина с указанием названия фирмы, и так далее.

Присутствующий на вечере старший помощник с «Кальмара» Авдеев с улыбкой достает сегодняшнюю газету и, переводя на русский язык, читает:

— «Сегодня в известном универсальном магазине, принадлежащем отлично себя зарекомендовавшей старинной фирме „Сирс энд Робок“, магазины которой имеются во всех городах Соединенных Штатов и отличное качество товаров которых неизменно привлекает бесчисленное множество покупателей…»

Ну, дальше в том же духе, восхваление фирмы, товаров и низких цен, — говорит он и, пропуская полстолбца, читает: — «…произошла кража с прилавка новейшей модели дамской сумочки (патент принадлежит фирме „Сирс энд Робок“), широко известной дамам Соединенных Штатов и зарекомендовавшей себя как самая изящная, недорогая и практичная вещь сезона. Подобные сумочки (патент фирмы „Сирс энд Робок“) широко распространены в самых известных кругах Соединенных Штатов…»

Ну, здесь опять на полстолбца о «величайших» достоинствах этой сумочки, посмотрим дальше. — Авдеев пропускает еще больший кусок столбца и читает: — «…задержанная с поличным миссис Стенлин, в возрасте 28 лет, мать двух детей и супруга врача мистера Джемса Стенлин (282, Калифорния-стрит) при первом допросе ее шерифом мистером Гладсон призналась, что желание обладать замечательной сумочкой было настолько велико, что она не могла устоять и, не имея при себе денег, решилась на кражу. Зоркие глаза старшего приказчика мистера Гоби немедленно обнаружили кражу, и несчастная была задержана. Однако спешим сообщить, что мистер Джемс Стенлин уже полностью уплатил штраф и выкупил причину несчастья — сумочку».

В газете помещен и снимок, на котором изображены мистер и миссис Стенлин, выходящие из полицейского участка со счастливыми улыбками на лице, причем злополучная сумочка уже болтается на руке сияющей миссис Стенлин, — добавляет Авдеев и продолжает: — Каждый крупный магазин, заинтересованный в сбыте того или иного завалявшегося товара, время от времени прибегает к этому избитому номеру. Женщина или женщины, иногда это бывают и мужчины, состоят на службе магазина. Им точно указывается, что и когда они должны «украсть». Соответственно об этом заранее знает и главный приказчик, и приказчик, продающий товары непосредственно в отделе, где произошло хищение. Похититель задерживается. Собирается толпа, щелкают фотоаппаратами репортеры, составляется протокол, даются показания, в газетах печатаются длиннейшие статьи, снабженные фотоснимками. Цель достигнута, внимание публики привлечено к магазину и к завалявшимся товарам. А имя «похитительницы» не имеет никакого значения. Завтра, когда ее «задержат» в другом магазине, она, конечно, назовется другим именем.

В этом фарсе участвуют и полиция, получающая «за беспокойство» от фирмы известное вознаграждение, и корреспонденты газет, также зарабатывающие построчно и от газеты, и от фирмы.

— Вот это здорово, — говорит Ильинов, — а я, признаться, пожалел было ее даже, думал, безработная, да и кто знает, что она там утащила. Ну, а если разговор идет о сумочках, которыми завален весь отдел, то я их видел. Дрянь первосортная: клеенка низкого качества и сделаны совсем неважно.

— Слушаю я, — говорит Решетько, — и как-то даже не верится, а расскажешь дома, так и вовсе не поверят. — Он разводит руками и продолжает: — Представьте себе, что заведующий сельпо, для того чтобы сбыть с рук плохо идущий ситец, договаривается с какой-нибудь колхозницей, что она украдет у него кусок этого ситца и, будучи задержана, скажет, что не могла удержаться при виде такого хорошего ситца. А тут и милиция будет писать липовый протокол, и в газете напечатают статью о краже и о благополучном конце всей истории. Нет, такие вещи у нас лучше и не рассказывать, засмеют и скажут: вконец забрехался.

— Да, чтоб не попасть впросак, ты лучше и не рассказывай об этом, — отзывается Шарыгин и продолжает: — Раз стояли мы в Сиэтле… — И он начинает рассказывать аналогичный случай с «рекламной воровкой», виденный им там.

На одном из вечеров вопросов, на котором присутствовал Блэк, зашел разговор о воздушной рекламе.

В последние дни ежедневно около полудня в небе над центром Лос-Анджелеса регулярно появляются два самолета. Разойдясь в разные стороны, они начинают описывать всевозможные кривые, по временам выпуская длинные, устойчиво держащиеся в воздухе полосы дыма. Из полос образуются буквы, из букв — слова, из слов — фразы. Таким образом рекламируется то дешевая распродажа автомашин, то какие-то «сверхпитательные» консервы, то новый фасон шляп или еще что-нибудь. Вчера, например, рекламировалась новая марка пива.

Вышивая в небе целые фразы, летчики выполняют самые замысловатые и трудные фигуры высшего пилотажа. К тому же они ежеминутно рискуют сломать себе шею или столкнуться в воздухе, когда выписывают две соседние буквы, заканчивая слово. Такая работа требует высокого летного мастерства.

— А много ли получают эти летчики и кто они такие? — спрашивает Олейник.

— Трудно сказать, сколько им платят, — отвечает Блэк, — но, безусловно, немного. А вот откуда они берутся, на этот вопрос я, пожалуй, могу ответить поточнее. Обычно это бывшие военные летчики-истребители, демобилизованные или по инвалидности после ранения, или за так называемые «красные убеждения», то есть попросту за то, что эти люди считают войну величайшим несчастьем для человечества и что с войной нужно бороться, отстаивая дело мира.

Работа их очень тяжела, так как они летают на старых, потрепанных, тоже бывших военных машинах, перегруженных баллонами с дымообразующей смесью.

Как правило, на этой работе они долго не выдерживают. Иногда их увольняют, чаще же всего они погибают.

Однако на их место находятся другие кандидаты. Есть ведь нужно, к тому же часто надо обеспечить еще и семью.

— Скорей бы уж в море, — неожиданно отзывается Рогалев.

— Раньше чем через неделю не выберемся, — уныло произносит Костев, — и идти еще далеко, очень далеко.

Сегодня, 12 сентября, у нас праздник. Работа по выверке вала закончена, и судно, стоя на месте, проходило швартовые испытания. Все в полном порядке. Завтра мы должны выгрузить балласт — сто тонн песку, затем принять груз — и в море. Настроение у всех приподнятое. На палубе хлопочет Сергеев, что-то проверяя и вытягивая в такелаже, Александр Семенович составляет заявку на продовольствие. Александр Иванович возится с картами. Из радиорубки слышно веселое мурлыканье: Сухетский, напевая вполголоса, проверяет радиоаппаратуру. В машинном отделении механики и мотористы после ухода рабочих приводят все в порядок.

После ужина мы с Мельниковым на машине представителя Амторга едем провожать «Барнаул», который уходит в Сиэтл сегодня вечером. Китобойцы во главе с «Касаткой» ушли еще вчера. «Барнаул» стоит около широкого мола, он уже закончил погрузку и глубоко сел в воду. На молу, рядом с двумя лимонно-желтыми качающимися «слонами», стоит несколько потрепанных легковых автомашин.

У Владимира Петровича гости — русские, живущие в Лос-Анджелесе. Русских насчитывается в этом городе около ста тысяч. В подавляющем большинстве это молокане, староверы и другие переселенцы, бежавшие от царского гнета в период реакции 1907–1909 годов. Есть среди них и приехавшие значительно раньше. Почти все эмигранты хорошо помнят русский язык, их дети, родившиеся и выросшие на американской территории, по-русски говорят уже не совсем чисто, с заметным иностранным акцентом.

Мы идем к «Барнаулу», спускаемся по трапу на его палубу и, пройдя мимо вахтенного матроса, который с улыбкой приветствует нас, направляемся в кают-компанию.

В кают-компании шумно — здесь весь командный состав «Барнаула» и восемь человек гостей. Радиола играет русские народные песни, гости и хозяева оживленно беседуют. Присоединяюсь к разговору, который, конечно, вертится вокруг России. Очень скоро, однако, выясняется, что хотя гости наши говорят о родине, родина в их представлении — это какая-то старинная Россия — Россия помещиков и купцов, жандармов и чиновников, Россия, в которой прошли их детство и юность. Но, несмотря на эту разницу в представлениях, оживленная беседа не прекращается.

Гости — пожилые, даже старые люди; шестеро из них — женщины, двое мужчин. Одеты скромно. Напротив меня сидит Пелагея Игнатьевна Панкратова. Ей, вероятно, около шестидесяти лет. Доброе открытое широкое русское лицо. Чуть вздернутый нос, светло-серые, уже поблекшие глаза, седые волосы аккуратно зачесаны и покрыты черным полушалком. Говорит она мягко и немного певуче. Сколько таких женщин можно встретить у нас в трамвае, на улице, в вагоне метро! Рядом с ней сидит ее муж, плотный кряжистый старик. Он где-то работает столяром. Типичное лицо русского пожилого мастерового с этакой хитринкой в глазах. Он мало говорит, только изредка густым басом поддакивает жене.

Немного дальше, рядом со вторым помощником капитана «Барнаула», единственной у нас девушкой-командиром Женей Танбаум, сидит «миссис Власова», маленькая, круглая старушка, тоже в черном полушалке. Она что-то оживленно говорит Жене, поминутно называя ее «доченькой» и удивляясь, как это она не побоялась выбрать профессию моряка.

Темнеет, гости прощаются, желая нам счастливого пути, и просят передать привет родине. Прощаемся и мы с Владимиром Петровичем и со всеми товарищами с «Барнаула», спутниками по долгому плаванию. На борт «Барнаула» поднимается лоцман, с мостика звенит машинный телеграф: «Машине приготовиться». Мы выходим на стенку мола.

Отданы швартовы, вспыхивают бортовые и топовые огни. Под кормой «Барнаула» вспенивается вода, и он медленно отделяется от стенки.

— До встречи по ту сторону океана! — кричит в рупор Владимир Петрович.

— Удачи и хороших погод! — отвечаем мы, стараясь быть услышанными.

«Барнаул» совсем растворяется в темноте ночи, и только огонь на корме медленно удаляется от нас. Около выходных ворот «Барнаул» делает поворот, на короткий промежуток времени показав зеленый огонь правого борта, и скрывается за молом.

Гости уже разъехались, и мы молча усаживаемся в машину. Всякая разлука с соотечественниками далеко за рубежом нашей страны всегда тяжела, а тут ушли в ночь спутники, шедшие с нами от самой Лиепаи, с которыми мы делили вместе и горе и радости длинного пути.

Утром 13 сентября к борту «Коралла» подъезжает автокран, и начинается выгрузка балласта. Вся команда для ускорения работ принимает в них деятельное участие.

Уже на следующий день к полудню выгрузка балласта закончена, и теперь матросы заняты на подготовке обоих трюмов к приему груза. Вот-вот должен появиться лоцман и отвести нас на место, где будет производиться погрузка.

На борт судна заходит Джервсон. Он энергично трясет мне руку, желая счастливого пути, и быстро удаляется. Он весел и оживлен; его «фирма» проснулась от летаргии и имеет работу — одно судно закончено, второе стоит на тележке. Из России идет еще несколько таких же судов, и, может быть, работа будет.

Не успевает Джервсон сойти на берег, как на канале, вспарывая носом его мутную, грязную воду, показывается катер под лоцманским флагом.

В обратном порядке проплывают мимо нас молчаливые захламленные верфи, пустые громадные склады, сваи с сонными большими чайками на них, пальмы, разводной мост и вот, круто повернув влево, «Коралл» двигается к широкому молу. Там мы должны принимать груз.

Немного левее предназначенного для нас места, в углу гавани, возвышаются три высокие стройные мачты парусного корабля с многочисленными рядами рей. На правом ноке фока-рея висит человеческая фигура в красной куртке со скрученными за спину руками. «Королева океана», — мелькает догадка, и, подойдя к лоцману, я спрашиваю, что это такое. Он равнодушно оборачивается и, продолжая чавкать резинкой, спокойно говорит:

— Клипер Голливуда «Королева океана» в перерывах между съемками используется как музей для показа быта времен парусных плаваний. Чучело повешенного изображает английского матроса. — И он, отвернувшись, вглядывается в то место у стенки мола, к которому должен стать «Коралл».

Мысленно даю себе слово обязательно побывать на клипере и поворачиваюсь в сторону приближающегося мола.

Здесь мы должны принять 180 тонн компрессорного масла в бочках, после чего «Коралл» должен идти в Сан-Франциско и догружаться там. В Сан-Франциско мы будем принимать около 80 тонн сизальского троса в бухтах, «Кальмар» же примет полный груз компрессорного масла здесь и прямо отсюда пойдет на Гавайские острова и далее через Иокогаму во Владивосток.

Ровно в восемь часов следующего утра погрузка действительно начинается. Мы к ней уже приготовились: трюмы открыты и вычищены. Появляется неизменный автокран и целый ряд маленьких электротележек вроде тех, на которых на наших вокзалах перевозят почту и багаж. Около штабелей с бочками становится второй автокран. Раскатка и крепление бочек в трюмах производится вручную целой бригадой грузчиков. Несмотря на сравнительно высокую механизацию работ, грузят довольно медленно, и к исходу дня погруженными оказываются всего немногим более ста тонн. Такие темпы совершенно непонятны, но сделать ничего невозможно и приходится довольствоваться тем, что есть.

По окончании рабочего дня мы с Григорием Федоровичем направляемся к месту стоянки «Королевы океана». Но, к нашему сожалению, посетителей на судно не пускают ввиду какого-то ремонта и переделок, которые должны быть закончены через два-три дня, как объясняет нам вахтенный матрос. Попытка вызвать капитана также не имеет успеха: капитан живет на берегу и на судне бывает редко, только во время съемок. Его старший помощник также живет на берегу. Нам приходится довольствоваться только внешним осмотром корпуса и верхней палубы, на которую, узнав, что мы моряки с русской шхуны, нас пускает вахтенный.

«Королева океана» — очень старый, но замечательно построенный клипер, один из настоящих «наездников циклонов». Когда-то он был, вероятно, очень хорошим ходоком, и не один десяток тысяч миль отсчитал его лаг. Сейчас он очень дряхл и, кроме того, имеет массу бутафорских наделок, при помощи которых старались добиться его сходства с корсарским судном: вдоль бортов укреплены абордажные сетки, в самих бортах проделаны отверстия — порты, около которых стоят «старинные пушки», сделанные из дерева, но довольно точно имитирующие медь и чугун. Возле мачт прикреплено различное абордажное оружие: крючья, топоры, тесаки. Все также бутафорское. Чучело английского матроса, висящее на правом ноке фока-рея, сделано довольно удачно. Особенно хорошо исполнено искаженное судорогой лицо повешенного. Григорий Федорович даже сплевывает за борт.

— Тьфу! И нужно же делать такую пакость, теперь еще ночью будет сниться.

Интересного на палубе больше ничего нет, и мы, разочарованные, выходим на стенку и идем вдоль борта клипера. Около носовой фигуры, укрепленной под бушпритом и представляющей собой поясное изображение обнаженной женщины, с развевающимися по ветру длинными волосами, приложившей правую руку козырьком к глазам и внимательно вглядывающейся вперед, мы останавливаемся. Удивительная гармоничность фигуры, ее стремление вперед, волосы, откинутые ветром, — все это дело рук какого-то старинного мастера, действительно пытавшегося создать изображение королевы океана. Фигура сделана из бронзы и сильно потускнела. Местами она густо покрыта, как лишаями, зелеными пятнами. Но даже в таком запущенном виде она прекрасна.

Еще раз окидываем взглядом высокие стройные мачты, окутанные паутиной снастей, и направляемся к себе на «Коралл».

В течение всего следующего дня погрузка продолжается.

Наконец к восемнадцати часам приняты последние бочки компрессорного масла. Погрузка закончена. Завтра, 17 сентября, мы наконец выходим в море. Короткий заход в Сан-Франциско — и курсом через Гавайские острова к берегам Родины. Настроение у команды приподнятое.

Около 11 часов следующего дня на борт «Коралла» поднимается высокий, сухощавый, загорелый мужчина в большой морской фуражке, с маленьким чемоданчиком в руке. Это девиатор, который будет производить уничтожение и определение остаточной девиации на «Коралле». Эта работа сейчас необходима, так как «Коралл» принял на борт большое количество железных бочек с маслом. Сидящие у нас в кают-компании капитан Блэк и Петров с женой долго прощаются и оба высказывают уверенность о встрече на нашей земле. Ровно и четко начинает работать двигатель, и провожающие выходят на стенку. Одновременно с ними на стенку выпрыгивают несколько рабочих, вчерашних грузчиков, которые прощались с командой. На них косится стоящий неподалеку полисмен.

— Отдать швартовы! Малый вперед! Полборта вправо. — И «Коралл», отделившись от стенки, направляется к выходу в аванпорт.

Аванпорт пустынен, военные суда, наводнявшие его в день нашего прихода сюда, отсутствуют, и мы, по указанию девиатора ложась на различные курсы, пересекаем створы.

Через полтора часа, закончив все работы, подходим вновь к воротам гавани и сдаем девиатора на подошедший катер. Он сухо прощается и, только подав руку для рукопожатия, поднимает глаза. Глаза у него, выглядывающие из-под густых бровей цвета ржи, оказываются неожиданно добрыми и мягкими, с тем оттенком скрытого юмора, который бывает у хороших, умных и несколько философски настроенных людей.

— Удачного рейса, капитан, — говорит он, — попутных ветров до самых берегов вашей страны. Привет!..

И снова глаза скрываются за морщинистыми веками, он холодно приподнимает фуражку и спускается в катер.

— Право на борт!.. Полный вперед!.. Так держать!

Пересекаем аванпорт, минуем оградительные волноломы и выходим в море.

Скрывается за кормой высокий белый маяк у входа в порт Сан-Педро, справа — высокий, покрытый зелеными кустарниками и лесом мыс, о который разбиваются валы тяжелой мертвой зыби. Ветра под прикрытием высокого берега почти не чувствуется, и поверхность моря гладка. Но вот пройден высокий мыс, справа залив Санта-Моника, на побережье которого белеют вдалеке строения курортов. Они очень далеко, и рассмотреть их трудно. Слева в легкой дымке на горизонте чуть угадываются очертания островов Санта-Барбара и Сан-Николас.

Миновав мыс Дьюм, которым заканчивается залив Санта-Моника, и пройдя немного вдоль гористого, покрытого зеленым кустарником берега, входим в узкий проход, образуемый берегом и тремя остроконечными скалами — островками Анакапа. Отсюда начинается пролив Санта-Барбара между берегом Калифорнии и тремя довольно большими островами: Санта-Крус, Санта-Роса и Сан-Мигель. Пролив широк, и никаких опасностей в нем нет. Миновав узкость у скал Анакапа, «Коралл» направляется к выходному из пролива мысу Консепшен, за которым уже лежит открытый океан. Теперь можно спокойно любоваться окружающими берегами. Справа от нас тянется берег, покрытый зеленью и невысокими горами. Скоплением плохо видимых из-за дальности расстояния домов проплывают на нем небольшие городишки: Санта-Барбара и Вентура. Острова слева, разделенные узкими проливами, как стеной, отделяют пролив от океана. Они высоки, гористы и тоже покрыты зеленью. Наконец пройден мыс Консепшен, и «Коралл», склонясь вправо, выходит в океан.

Крупная мертвая зыбь покрывает холмами его серо-синюю поверхность. Легкая дымка висит над горизонтом. Навстречу нам с севера тянет прохладой.

Начат очередной переход нашего длинного пути…