Под парусами через два океана

В тумане

К вечеру засвежело. Северный ветер разводит крутую волну, и «Коралл» начинает покачивать. Давно скрылись в туманной дымке крутые красноватые берега острова Гельголанд, служившего важнейшей военно-морской базой германского флота во время Первой мировой войны и являвшегося передовым пунктом так называемого «Мокрого треугольника», т. е. треугольника германских крепостей в Северном море^[3].

Накрывая стол к ужину, Пажинский ставит штормовые решетки. Видимость ухудшается. Правда, при таком ветре сплошного тумана быть не может, но густые и продолжительные его заряды будут обязательно. Очень хочется перейти под паруса, но, учитывая, что это будет первое ночное плавание под парусами, я задумываюсь. В это время в рубку входит Мельников.

— Борис Дмитриевич, — обращается он ко мне, — «Кальмар» ставит паруса. Разрешите и нам?

— Давайте, — говорю я и вслед за ним выхожу из рубки. Все сомнения летят прочь. Отставать от «Кальмара», конечно, не годится. Да и Мельдер — слишком опытный капитан, и раз он считает, что паруса ставить можно, значит, это так и есть.

Несмотря на наступившую темноту и свежий ветер, команда справляется с работой прекрасно, и мы вступаем под паруса.

Темнеет. Время от времени налетают волны тумана. «Барнаул» и «Кальмар» видны только изредка. Скоро они скрываются в тумане совсем. Начинаем подавать туманные сигналы.

Темная ночь. Ее темнота еще усиливается низко нависшим, совершенно черным небом и густыми, продолжительными, часто повторяющимися зарядами тумана.

В полной тишине при свежем шестибалльном северном ветре «Коралл» под всеми парусами несется вперед.

Вскипают и всплескивают гребни волн, иногда вкатываясь на палубу пенными потоками. Кренится и зарывается в воду подветренный борт. Как черные привидения возвышаются над палубой одетые парусами мачты. Верхушки их исчезают в темноте. На носу чернеет фигура впередсмотрящего.

Сейчас «Коралл» сдает экзамен на настоящее морское плавание. Плохая видимость, свежий ветер, темнота ночи — все это очень осложняет обстановку. Около меня молча стоит Мельников. Как и я, он весь превратился в зрение и слух. Где-то недалеко идут «Барнаул» и «Кальмар», могут попасться навстречу и другие суда. Как будут работать матросы при перемене курса в непривычных ночных условиях?

С сожалением вспоминаю, что в Лиепае только два раза ставили паруса ночью. Нужно было больше тренировать команду на ночных работах с парусами.

Когда «Коралл» входит в густую полосу тумана, мачты окончательно скрываются из виду. Мельников берется за ручку тифона, и резкий звук сигнала как бы замирает у самого борта, не в силах пробиться сквозь густую завесу тумана. Через минуту сигнал повторяется, и так продолжается до тех пор, пока «Коралл» не проходит полосу тумана. Между сигналами напряженно вслушиваемся. Но ничто не нарушает тишину ночи, только ветер посвистывает в снастях да всплескивают под правым бортом гребни волн.

Во время прохождения одного из зарядов тумана в промежутке между сигналами неожиданно слышу впереди, далеко, резкий звук сирены. Мельников немедленно отвечает, и мы оба, наклонившись вперед, напряженно прислушиваемся. Но впереди совершенно тихо, и через минуту Александр Семенович снова берется за ручку тифона. Вдруг прямо по носу, в непосредственной близости от нас, раздается оглушительный вой сирены, и тотчас же на полубаке звенит удар в рынду и раздается испуганный крик Гаврилова:

— Справа по носу судно!

Скорее автоматически, чем сознательно, командую:

— Лево на борт! Грот и бизань-шкоты травить!

Шарыгин с молниеносной быстротой вращает штурвал, на палубе слышен топот и голос Сергеева:

— Давай! Давай! Живо!

Нос «Коралла» бросается влево под ветер, и из тумана, неся перед собой громадный белый бурун, выскакивает острый высокий нос военного корабля. С бешеной скоростью проносится он вдоль нашего правого борта, мелькает длинный ряд освещенных иллюминаторов. Оглушительно хлопает над головой вышедшая из ветра бизань.

— Одерживай! Право руля! — кричу Шарыгину, и он быстро вращает штурвал в обратную сторону, отбрасывая корму «Коралла» от несущегося мимо судна. Мимо пролетает корма с характерным прямым срезом, белый султан воды из-под винтов… и все исчезает в тумане. «Американец. Крейсер», — мелькает в голове. «Коралл» приходит на курс… бизань наполняется ветром. — Ложитесь на курс! — командую Шарыгину. — Грот- и бизань-шкоты стянуть!

Далеко за кормой громко ревет сирена пронесшегося судна. Судя по тому, что я успел заметить, это, вероятно, американский легкий крейсер водоизмещением 10 тысяч тонн. Скорость его была не менее тридцати узлов. На такой скорости он просто прошел бы сквозь «Коралл», и тот, кто в этот момент оказался бы не на палубе крейсера, вероятно, не почувствовал бы даже толчка.

Два раза успевает дать сигнал наш тифон, когда наконец Мельников нарушает молчание.

— На волосок прошел… — медленно произносит он. — Замешкайся Шарыгин на руле или ребята на палубе… и конец плаванию «Коралла». Но какой все-таки мерзавец! Прет полным ходом в тумане. Вы не заметили, кто это?

— По-моему, американский легкий крейсер, — отвечаю я, — но за абсолютную точность не ручаюсь.

Я говорю так же медленно, как и Александр Семенович, и мой голос так же, как и его, немного дрожит. Момент был очень серьезный. И мы снова молча стоим на надстройке, вслушиваясь в тишину ночи.

Через полчаса шхуна выходит из черно-серого, густого, как кисель, тумана в темноту ночи. Здесь видимость лучше.

Стряхнув с себя осевшие на плаще крупные капли воды, спускаюсь с надстройки и захожу в рулевую рубку. Неподвижно стоит Шарыгин около штурвала. Его лицо, еле освещаемое светом компаса, напряженно и серьезно. Он только мельком взглядывает на меня и снова, не отрываясь, смотрит на компас.

— Молодцом, Александр Васильевич, — говорю я, обращаясь к нему, — немного задержались бы с поворотом, и наделал бы он нам дел.

Шарыгин спрашивает, кто это был, и, услышав мой ответ, говорит:

— Он нарушает все правила: идет сумасшедшим ходом и не уступает дорогу парусному судну. Неужели выполнение международных правил для них необязательно?

Я целиком разделяю возмущение Шарыгина и, выкурив папиросу, возвращаюсь к Мельникову, который, отрывая от глаз бинокль, обращается ко мне:

— Немного правее нас, впереди, кажется, огонек; рыбак или кормовой огонь судна. Посмотрите.

Смотрю в бинокль и сначала ничего не могу различить. Но вот действительно как будто мелькает огонек.

Он медленно, очень медленно приближается. Нет сомнения, это какое-то судно, идущее немного медленнее, чем мы, и почти одним с нами курсом.

«Может быть, „Барнаул“ или „Кальмар“, — думаю я. — Следует подвернуть поближе». Командую Шарыгину изменить курс на пять градусов вправо и приказываю немного подобрать шкоты. Сильнее начинает свистеть ветер в снастях, «Коралл» пошел круче к ветру.

Немного погодя на надстройку в брезентовом плаще с поднятым капюшоном поднимается Сергеев.

— Почему вы не отдыхаете? — спрашиваю я.

— Какой там отдых! — отвечает он. — Погодка неважная, да и ребята работают ночью в первый раз. Нужно помочь.

— А как люди?

— Люди в порядке. Немного укачивается Решетько, но ничего, работает. Привыкает.

Огонек неизвестного судна приближается. Вдруг высоко над ним вспыхивает сигнальная лампочка и начинает давать знак вызова: точка, тире, точка, тире, точка, тире. Подхожу к поручням, на которых укреплен ключ лампочки Морзе, и даю несколько длинных тире: «ясно вижу». Клотиковая лампочка неизвестного судна передает: «Кто обгоняет меня? Я — „Барнаул“». Отвечаю: «Коралл». «Барнаул» спрашивает: «Не видели ли „Кальмара?“» Отвечаю: «Нет, не видел» — и начинаю поворот на прежний курс, параллельный курсу «Барнаула». Некоторое время идем рядом метрах в двухстах друг от друга. Потом «Барнаул» передает: «Хорошо идете, сколько имеете хода?» Отвечаю: «Восемь узлов».

Начинает понемногу светать, и во мгле уже чуть виден силуэт «Барнаула», он медленно отстает.

Сплошная белесая мгла низового тумана. Утренние солнечные лучи не в силах пробить ее. Лишь временами, при прохождении наиболее тонких слоев тумана, около судна вдруг возникает полукруг радуги, но он быстро пропадает, и снова все вокруг белесое или мутно-серое.

С легким попутным ветром «Коралл» спускается к югу, ко входу в пролив Па-де-Кале, называемый англичанами Дуврской узкостью. Пролив неширок — всего 32 километра, что равняется 17,28 морской мили, и вход в него преграждается рядом длинных песчаных мелей, тянущихся параллельно английскому берегу. Приливы и отливы создают между отмелями сильные течения, очень опасные для мореплавателей, в особенности при плохой видимости. А густые туманы в этих местах — явление очень частое. Дурной славой пользуется у моряков пролив Па-де-Кале, и многие суда, потеряв ориентировку в тумане, окончили свое существование на отмелях у берегов пролива.

Минувшая война и здесь оставила свои страшные следы. Много кораблей нашло свою могилу в проливе и на подходах к нему. Часть их затонула, и теперь над ними, как надгробные памятники, стоят зеленые буи с лаконичной белой надписью: «Wreck»; часть выбросилась на отмели и теперь кучей ржавых обломков громоздится над поверхностью воды, создавая своеобразные барьеры, смертельно опасные для любого судна.

Давно уже мы потеряли из виду «Барнаул», и «Коралл», беспрерывно подавая звуковые сигналы, как бы ощупью продвигается вперед. То справа, то слева раздаются гудки встречных и обгоняющих судов. Но они идут умеренной скоростью, следя за сигналами, и уступают дорогу парусному судну. Здесь очень много судов — большинство морских торговых путей Северной и Центральной Европы сходится в Па-де-Кале.

Иногда из тумана выплывают фарватерные буи. Строго говоря, фарватера, как такового, здесь не существует, море очищено от мин. Здесь проходит много американских судов, и их владельцы не стали бы рисковать сохранностью кораблей или платить колоссальные взносы за страховку от подрыва на мине. Но буи еще остались, и мы придерживаемся их для того, чтобы время от времени контролировать направление своего движения.

Все рассчитано: и скорость судна, и возможный дрейф, и направление, и сила течения в данный момент. Но на душе неспокойно. Самое неприятное в море — это отсутствие видимости, туман. Моряк, ведущий судно в тумане, чувствует себя, пожалуй, так же неуверенно, как и человек, идущий с завязанными глазами. Для ориентировки в тумане нужно как можно чаще измерять глубины под судном и, сопоставив полученные результаты с данными, нанесенными на карту, проверять свое местоположение. Но глубины у входа в пролив не отличаются характерностью и контролировать себя по ним очень трудно. Изредка показывающиеся из тумана буи служат добавочными, очень полезными ориентирами.

Стою на надстройке и внимательно прислушиваюсь к гудкам судов. Позади меня стоит Каримов и подает звуковые сигналы тифоном. На палубе, на правом борту, Сергеев и Гаврилов периодически измеряют лотом глубину. На полубаке — впередсмотрящий моторист Олейник. Машина не работает. Механики и старший моторист Костев возятся около двигателя. Мотористы работают на палубе наравне с матросами.

— Справа по носу буй! — кричит Олейник.

Я тоже вижу в тумане его увеличенный рефракцией силуэт.

Вот он метрах в тридцати по нашему правому борту. Две чайки сидят на нем и спокойно смотрят на проходящее судно. Одна из них жалобно квохчет и, взлетев, пропадает в тумане, вторая остается на месте. Они привыкли к виду часто проходящих судов, и это их не беспокоит. Мы медленно проходим мимо буя, и его очертания тают за кормой.

К полудню ветер начинает немного свежеть и отходит к востоку. Туман временами редеет, временами сильно сгущается.

— Ну, пошли опять заряды, — говорит Каримов. — Вот уж действительно туманная Англия. Скоро поворот в пролив. Хоть бы немного прояснилось.

— Ничего, — отвечаю я, — зарядами идти легче, чем в сплошном тумане. Временами все же видимость есть. До поворота мили четыре, что-нибудь увидим.

Перед поворотом Мельников сменяет Каримова. Справа раздается отдаленный мерный звон колокола.

— Ну, сейчас поворот, — замечает Александр Семенович, — начинаются затонувшие суда.

Звук колокола справа замирает, но на смену ему справа по носу начинает звонить другой; слева, как бы перекликаясь с ним, звонит еще один.

Каримов спускается с надстройки и останавливается у резных поручней полуюта. К нему подходит Решетько.

— Александр Иванович, — спрашивает он, — это что за звон? Сергеев говорит, что на затонувших судах. Как же они звонят?

— На буях, установленных над затонувшими судами, — говорит Каримов, — или около них под фонарем подвешивается колокол. Буй качается на волне, и колокол звонит. Такие буи с колоколами обычно ставятся в местах, где преобладают туманы. Ясно?

— Ясно, — отвечает Решетько не совсем уверенно. И немного погодя спрашивает: — Неужели здесь так много затонувших судов? Вроде больше даже, чем на подходах к Кильскому каналу.

— Конечно, больше, — отвечает Каримов, закуривая.

По времени подходим к точке поворота. Густой заряд тумана. Видимости никакой. Но поворачивать нужно. Судя по карте, прямо по курсу много затонувших судов, да и незачем слишком удаляться к французскому берегу. Отдаю команду:

— К повороту! По местам стоять!

Сергеев повторяет команду, и матросы разбегаются по местам. На минуту мелькает мысль: преждевременный поворот может привести к большой отмели, усеянной затонувшими судами. Отработать задним ходом под парусами невозможно. Но я гоню эту мысль. Ошибки быть не может, все учтено, и я командую поворот на новый курс.

Через пятнадцать минут, как бы для того, чтобы успокоить меня, завеса тумана разрывается, и справа на расстоянии не более полутора миль, показывается длинный барьер из нагромождения погибших судов. С торчащих в разные стороны обломанных мачт кое-где свисают обрывки снастей. Высоко в воздух задраны изуродованные пробитые кормы и носы, над которыми возвышаются смятые дымовые трубы. Все покрыто ржавчиной, и издали кажется, что кладбище кораблей густо покрашено железным суриком.

Несколько в стороне от этого страшного памятника войны покачиваются, уныло звоня, два зеленых буя. За ними дальше виднеется фарватерный буй.

Немного подворачиваем, и когда налетает следующий заряд тумана и покрывает все мутно-серой мглой, мы уже на курсе и снова двигаемся на ощупь в тумане, вслушиваясь в гудки встречных судов, и снова, справа и слева, печально звонят колокола на морских надгробных памятниках.

К концу дня входим в самую узкую часть канала, видимость несколько улучшается. В густой дымке белеют знаменитые меловые скалы Дувра. По всему берегу торчат высокие решетчатые мачты радарных установок^[4] и радиостанций. Их ажурные силуэты усеивают все окрестные холмы.

Дальше за мысом чуть виднеются башня маяка, волноломы и строения города. Это — Дувр, ключ к Английскому каналу, как именуют англичане пролив Ла-Манш. Во время Второй мировой войны здесь проходила передовая линия обороны Англии.

Отворачиваем немного влево, чтобы не быть прижатыми течением к опаснейшему мысу этой части Ла-Манша — Данджнесс. Дальше пролив расширяется, и навигационных опасностей в нем нет, но начинает… смеркаться, и туман вновь густеет. Впереди беспокойная ночь.

Во второй половине дня 20 мая должны, по счислению, подойти к мысу Старт-Пойнт, за которым нужно поворачивать ко входу в Плимут. Туман по-прежнему покрывает все своим плотным покровом, и лишь изредка сквозь серую мглу ненадолго мелькает белый диск солнца. Ветер дует порывами, иногда достигая силы четырех баллов, иногда затихая до полного штиля, и тогда паруса опадают, свешиваются складками и хлопают на размахах качающейся шхуны.

Совершенно ясно, что ветер скоро либо прекратится совсем, либо изменит свое направление. Машина уже давно подготовлена к пуску.

Несколько раз при уже совсем стихшем ветре собираюсь поставить машинный телеграф «на малый вперед» и вызвать команду на уборку парусов, как ветер начинает дуть снова. Наполняются паруса, слегка кренится «Коралл», журчит вода за бортом, и начинает щелкать счетчик лага на корме.

Неожиданно, после длительного затишья, ощущается чуть заметное движение воздуха навстречу судну. Не может быть! Смотрю на воду. С юго-востока в направлении ранее дувшего ветра идет пологая зыбь, но с противоположного направления, со стороны океана, идет уже ясно различимая рябь. Паруса начинают полоскать и наполняться в обратную сторону, — нет ничего опаснее такого положения для судна под парусами.

Не успеваю вызвать наверх команду, как ветер уже обстенил паруса, и шхуна начинает двигаться назад. На наше счастье, ветер пока еще слаб, всего два балла, и перейти на другой галс сравнительно легко. Однако ветер усиливается, и медлить нельзя. Быстро меняем галс и при все усиливающемся ветре идем в крутой бейдевинд правого галса, удаляясь от невидимого в тумане мыса Старт-Пойнт. Ветер свежеет и быстро доходит до силы в четыре-пять баллов. Шхуна кренится, тучи брызг по временам поднимаются под правой скулой. Поручни мокры, и стекла в рулевой рубке сереют, как будто запотевают.

Туман явно редеет. Еще немного — и вот справа начинает проступать черный силуэт высокого скалистого мыса.

Мельников кивает в сторону берега:

— Вовремя сменился ветер. При прежнем курсе нас бы довольно близко прижало к этим «камешкам».

Под «камешками» он подразумевает высокие скалы, торчащие из воды у берега, около которых взлетают вверх столбы воды и пены от разбивающихся волн.

Туман быстро исчезает, относимый назад свежим ветром, и скоро от него остается только мутная полоса за кормой.

Вечернее небо чисто. Кое-где на нем, как легкие мазки невидимой гигантской кисти, плывут перистые облачка, солнце ярко блестит, и после долгого пребывания в мутно-серой мгле слепит глаза. Море из свинцово-серого превращается в зеленовато-синее, и пенные гребешки сияют ослепительной белизной.

Справа возвышается мыс Старт-Пойнт. Его скалистые обрывистые берега, веками выдерживающие натиск моря, сильно разрушены. Многочисленные скалы торчат из воды вокруг мыса, окаймленные бурунами. Обрыв берега изрезан множеством трещин, хорошо видимых в бинокль. Выше обрыва зеленеют густые рощи. На фоне зелени рельефно, как нарисованное, виднеется белое здание с башенкой для маячного фонаря и второе такое же — с мачтой сигнального поста.

Мы поднимаем наши позывные. На сигнальном посту запишут их и в случае необходимости при запросе сообщат, когда и каким курсом прошел «Коралл» мимо поста. Если есть какое-либо сообщение для «Коралла», то пост немедленно передаст его. Такие посты установлены на всех мысах и во всех местах, около которых сходятся пути кораблей. Пост молчит. Значит, для нас ничего нет. Впрочем, мы имеем радиосвязь с министерством в Москве, и любое сообщение может быть передано нам по радио непосредственно.

Когда мы уже проходим мыс, с кормы раздается голос Ильинова:

— Слева по корме «Барнаул» и «Кальмар»!

Позади на фоне полосы тумана, постепенно выходя из нее, показывается «Барнаул». Немного левее видны высокие мачты «Кальмара». Они без парусов. «Кальмар» идет под мотором.

— Почему он идет под мотором? Неужели испугался идти в тумане под парусами? — спрашивает Решетько.

— Скоро и мы пойдем под мотором. Как только поворачивать, так сейчас и долой паруса. А нам вон туда идти, — показывает Ильинов в сторону круто удаляющегося к северу, за мысом Старт-Пойнт, берега.

Каримов опускает бинокль и говорит:

— «Кальмар» идет под мотором, потому что идет с «Барнаулом», шел бы один, так, конечно, Александр Александрович не убирал бы парусов.

«Нет, — думаю я, — паруса убирать пока не будем, да и незачем, ветер хороший, видимость тоже. Начнет темнеть — уберем».

Но вот и точка поворота. Вызываем команду наверх, и Мельников начинает поворот. Куда девалась прежняя мешковатость, растерянность, незнание снастей и маневров? Люди работают четко, быстро и весело.

И хотя впереди им предстоит еще много работы, пока они сдадут настоящий экзамен на право называться моряками советского парусного флота, с ними уже не страшно выходить в океан.

Поворот проходит гладко, без задержек. Часа через два, с наступлением сумерек, уберем паруса и ночевать уже будем в порту.

Темнеет. На фоне берега, в глубине обширной бухты, один за другим вспыхивают огоньки. Чуть левее нашего курса зажигается маяк. Входя в аванпорт, мы должны оставить его справа. Круче к ветру уже идти нельзя. Убираем паруса и пускаем мотор. После длительного перерыва ровно и четко начинает работать двигатель. Жорницкий с видом именинника поднимается на полуют и облокачивается о поручни.

— Все-таки без машины не обошлись, — обращается он к Мельникову.

Александр Семенович усмехается.

— Да нет, просто решили немного прокрутить твой «сверхмощный» двигатель. А то он, чего доброго, совсем заржавеет, и придется его капитально ремонтировать, — шутит Мельников.

Жорницкий, чтобы перевести разговор, обращается ко мне и спрашивает, будем ли мы заходить ночью в порт или будем ждать на якоре у входа.

— Если лоцман встретит, зайдем, — отвечаю. Я понимаю Жорницкого, ему досталось за последние дни, так как Мельников не пропускал ни одного случая, чтобы не подтрунить над ним. Даже в очередном номере стенной газеты был помещен дружеский шарж на наших механиков. На этом неплохо сделанном Рогалевым рисунке были изображены механики, с тоской смотрящие на наполненные ветром паруса и говорящие друг другу:

«Неужели он не перестанет дуть?»

«Придется переконструировать мотор и сделать от него привод к мясорубке на камбузе. Больше, кажется, ему нет здесь применения».

Эта карикатура вызвала много шуток. Буйвал смеялся вместе со всеми, но Жорницкого она, кажется, сильно задела. А сейчас Павел Емельянович вновь чувствует себя отлично.

Около 23 часов подходим к проходу между волноломами. Лоцманского катера не видно, и я решаю идти в аванпорт, чтобы стать там на ночь на якорь. Проход неширок, каких-нибудь 80 метров. Вспыхивающий яркий свет маяка у входа слепит глаза и мешает ориентироваться. Когда свет гаснет, совершенно ничего не видно. Сбавляем ход до малого и осторожно двигаемся вперед.

Неожиданно справа, на высокой горе, смутные очертания которой черной массой проектируются на фоне звездного неба, начинает мигать прожектор. Луч направлен на нас. Совершенно очевидно, что это сигнальный пост и что он что-то запрашивает. Прошу Мельникова разобраться, в чем дело, а сам продолжаю следить за движением судна, стараясь держаться ближе к маяку. Другую сторону прохода видно плохо.

Мельников читает то, что передает прожектор, и говорит:

— Спрашивают, какое судно, откуда и куда идем.

— Пишите: «Советская шхуна „Коралл“. Лиепая — Владивосток, последний порт захода — Висмар. В Плимуте будем брать топливо, продовольствие и воду».

Мельников нажимает ключ клотиковой лампочки и начинает медленно «писать». Он еще не успевает окончить, как мы минуем маяк и входим в аванпорт. Навстречу быстро бегут огоньки лоцманского катера. Останавливаю машину и посылаю Каримова на палубу встретить лоцмана. Нужды в нем уже нет, но порядок есть порядок.

Лоцман поднимается на борт и направляется к корме.

После обычных приветствий и вопросов о длине судна, глубине осадки и т. д. лоцман, высокий, крепкий, худощавый мужчина, спрашивает:

— Куда идет судно?

— Владивосток, — отвечаю я.

Лоцман переспрашивает, я повторяю. Тогда, немного помолчав, он произносит:

— Прошу прощения, что беспокою господина капитана, но в наше время очень странно видеть парусное судно, идущее в такой далекий вояж. Тем более, — немного подумав, добавляет он, — русское парусное судно. Русские ведь мало плавают под парусами.

— Ну, ничего, скоро вам придется вводить в гавань очень много русских парусников, — шучу я. — В течение ближайших лет много их будет идти этим же путем. Да зачем далеко ходить, — я показываю в сторону моря, где на горизонте видны огни «Барнаула» и «Кальмара», — там идет еще один русский парусник, и он также пойдет на Дальний Восток.

— О, это очень хорошо, — кивает головой лоцман, — нет лучшей школы для моряков, чем плавание под парусами. Тот не моряк и недостоин звания «летучей рыбы», кто не ходил под парусами в дальние вояжи. — И, немного помолчав, добавляет: — Мистер Джон Бейдл искренне удивится, а он удивляется очень редко. — И тут же поясняет: — Мистер Бейдл — старый лоцман и бывший капитан парусного клипера. Он сейчас там, на лоцманском катере, пошел встречать те корабли. Но он не знает, что там тоже есть парусник, и тем более не предполагает, что это русский. Когда мы подошли к вашему борту, он, увидев ваши мачты, определил, что это швед, и удивился, так как уже очень давно шведские парусники не ходят так далеко. Хотел бы я видеть его лицо, когда он будет здороваться с вашим капитаном и узнает, что капитан русский, — смеется лоцман. Я тоже смеюсь, представляя себе диалог удивленного лоцмана с неразговорчивым Мельдером.

Медленно, малым ходом двигаемся по обширному аванпорту. В Плимуте я не был очень давно, пожалуй, лет пятнадцать, и теперь с интересом оглядываюсь по сторонам. Ночная темнота скрывает все вокруг. Однако бросается в глаза бедность освещения города, только вдоль берега ряд ярких огней, дальше все тонет во мраке, и лишь изредка кое-где горят уличные фонари. Смотрю на часы. Скоро полночь. Правда, англичане, а особенно жители таких провинциальных, хотя и больших городов, ложатся спать очень рано — часов в 10 вечера, но все же освещение на улицах прежде оставалось. Теперь его почти не видно.

Справа над горой, с которой мигал прожектор, много красных огней, это, очевидно, огни на верхушках радарных установок и радиомачт, предупреждающие об опасности пролетающие самолеты. Но вот что это за красные огни, висящие в воздухе над ярко освещенными корпусами каких-то многочисленных судов, занимающих почти всю правую сторону аванпорта и мимо которых, судя по нашему курсу, мы должны пройти?

— Однако сколько здесь американцев! Что же это — английский или американский порт? — В голосе Мельникова звучит ирония.

— Почему вы решили, что это американцы? — поворачиваюсь я к нему.

— Да вот видите, они держат на мачтах красные огни. Эту моду они завели еще во время войны. Теперь их легко узнать.

Я не спорю. Александр Семенович в течение всей войны плавал между портами Дальнего Востока и Америкой. Я в это время находился на Балтике и этих «мод» американцев, конечно, не знаю.

Неожиданно с одного из судов, стоящих под красным фонарем, в «Коралл» ударяет яркий, слепящий луч прожектора. Он деловито ощупывает сразу ставшую сияющей шхуну.

— Гот дам, — чертыхается лоцман и ставит ручку машинного телеграфа на «стоп». Луч слепит беспощадно и идти наугад опасно. Ощупав всю шхуну от носа до кормы и от ватерлинии до топов мачт, луч исчезает. Некоторое время, ослепленные ярким светом, мы ничего не видим перед собой. Затем постепенно начинают различаться огни стоящих на якоре судов, потом огни города и, наконец, темный силуэт горы с красными огнями над ней. Лоцман дает ход. Медленно двигаемся дальше, обходя американские суда. Непонятно, кто же здесь хозяева — англичане или эти люди на судах под красными огнями, которые не считаются ни с безопасностью другого судна, ни с лоцманом на его борту?

Миновав группу судов с красными огнями, приближаемся к огромному силуэту корабля, стоящего без огней. Даем задний ход и ровно в 0 часов 21 мая отдаем якорь. От Висмара по лагу пройдено 780 миль. Отсюда начнется настоящее океанское плавание вдали от берегов.

Лоцман прощается и, очевидно, не в силах забыть обидного осмотра, что-то ворча себе под нос, спускается на палубу. Через несколько минут подбегает катер и увозит его.

В проход между волноломами медленно входят огни «Барнаула» и «Кальмара».