Под парусами через два океана

Остров Оаху

С утра 6 октября прибывает машина шипчандлера со свежим продовольствием, заказанным накануне. Не успевает команда закончить переноску на судно мяса, рыбы и больших кубических кусков искусственного льда, как к борту подходит небольшой катер. Прибыл водолаз для осмотра кормы судна. Вслед за ним на борту показывается высокая, худая фигура Дэвидса.

— Сейчас можно, — сообщает он, — пройти в контору агентства, это очень близко, после чего поехать на судоремонтный завод, заказать реи и заглянуть на склады, чтобы отобрать нужные блоки и тросы.

Я прошу немного обождать — мне хочется посмотреть, как начнет работать водолаз, и Дэвидс охотно соглашается.

Водолаз приготавливается к погружению. Это японец, молодой и стройный, с сильно развитой грудной клеткой и рельефно очерченной мускулатурой. Он быстро сбрасывает с себя комбинезон и, оставшись в одних трусах, надевает на спину некое подобие ранца с трубками, идущими к небольшой легкой маске, прикрывающей нос и рот и оставляющей глаза и все остальное лицо открытыми. Затем он укрепляет на голове лампочку, вроде употребляемых нашими шахтерами, скатывает и закладывает в уши комочки ваты, пропитанной каким-то маслом, и осторожно спускается со шлюпки в воду. Погрузившись по горло, он отталкивается руками от шлюпки и исчезает под водой. Взбаламученная его движениями вода быстро успокаивается и снова делается сине-голубой и прозрачной, пронизанной золотистыми нитями косых солнечных лучей.

Проходит почти пять минут, и ничто не выдает присутствия человека под водой. Огромная розовато-лиловая медуза, шевеля длинной бахромой своих щупальцев, безмятежно плывет в воде под самой поверхностью, стайка небольших рыбок, длинных и узких, мелькает немного ниже ее черными быстрыми тенями. Все спокойно.

Наконец вода немного «вскипает», расступается, и над поверхностью показывается черноволосая голова. Два-три взмаха руками, и, опершись о корму шлюпки, водолаз поднимается в нее и садится на банку. Медленно отстегивает он маску и что-то диктует своему спутнику, пожилому японцу. Тот записывает. Потом водолаз снова надевает маску, берет щуп (прибор для измерения зазоров) и погружается в воду. Оставив Александра Ивановича наблюдать за его работой, вместе с Дэвидсом направляюсь на берег в контору агентства.

Выйдя на набережную, поворачиваем влево вдоль бухты. Справа высокий бетонный забор, за которым здание городской электростанции. Слева — большие склады, стоящие около причала. Быстро минуем их, и перед нами открывается следующая гавань. Она тоже пуста, как и та, где стоим мы. Только около самой набережной стоит обрубок судна, задняя кормовая часть какого-то танкера. Линия отрыва передней его части обращена к набережной и представляет собой хаос подрезанных автогеном, изуродованных частей судового набора.

Заметив мои внимательные взгляды, Дэвидс поясняет:

— Жертва последней войны. Передняя часть оторвана взрывом торпеды.

— Почему же он стоит здесь?

— Будем разбирать на металл. Сейчас завод занят другими работами, но потом придет и его очередь, — отвечает Дэвидс, и мы идем дальше.

Минуем еще одну гавань и поворачиваем вправо, пересекая наискось небольшой сквер. Здесь уже встречаются люди. Несколько рабочих в синих комбинезонах и потрепанных шляпах возятся около открытых дверей склада, за их работой с завистью наблюдает несколько одетых в такие же комбинезоны людей, сидящих под развесистым цветущим кустом в сквере. Они сегодня не имеют работы, и им остается смотреть, как зарабатывают доллары другие.

Мы проходим по дорожке недалеко от них. Все они очень загорелые и очень худые. Большинство из них — южане с черными курчавыми волосами, может быть мексиканцы или итальянцы, но двое, вероятно, японцы или филиппинцы. Немного дальше, ничком, положив голову на руки, лежат двое. Волосы у одного из них тоже черные, у другого пышная рыжая шевелюра.

Миновав сквер, выходим на людный перекресток и, сделав несколько шагов, останавливаемся перед застекленной толстым стеклом дверью. Дэвидс толкает ее, и мы входим в агентство.

Громадная комната, уставленная множеством столов, занимает угол здания. Большие зеркальные витрины, выходящие на две улицы, прикрыты снаружи парусиновыми навесами. Ровно гудят вентиляторы, но в комнате душно. Множество клерков, сидящих за столами, принадлежат к самым различным национальностям: здесь и белые, типичные американские клерки, и темноволосые уроженцы юга Европы, и какие-то неопределенного цвета кожи люди, вероятно метисы, но больше всего здесь японцев и китайцев. К моему удивлению, за некоторыми столами вижу женщин.

Лавируя между столами, «под перекрестным огнем» любопытных взглядов, украдкой бросаемых на нас, подходим к большому столу, стоящему почти посредине комнаты. За столом, заваленным многочисленными бумагами, сидит полный пожилой мужчина со смуглым лицом, с короткими, вьющимися черными с проседью волосами, в полосатой рубашке, расстегнутой на груди. Пиджак и галстук висят на спинке его стула. Это глава агентства. Дэвидс представляет нас друг другу. Глава агентства привстает, протягивает толстую смуглую, в каких-то нелепых перстнях руку, поросшую на суставах пальцев и тыльной части кисти густыми черными волосами, и приглашает садиться.

— Как ваше плавание, господин капитан? — неожиданно тонким голосом спрашивает он.

Я отвечаю, что все нормально, он кивает головой и продолжает:

— Я видел ваши требования, все будет сделано. Деньги привезут прямо из банка на судно около трех часов. Вам придется лично принять их.

Я отвечаю, что в назначенное время буду на борту судна. Он снова кивает и говорит, обращаясь к Дэвидсу:

— Сейчас проедете на завод относительно заказа, поданного господином капитаном. Я уже связался по телефону, и завод берет заказ.

Около нас неслышно вырастает фигура клерка-японца с мерительным свидетельством «Коралла» в руках. Низко склонившись, он протягивает его мне.

— Все в порядке, Джо? — спрашивает Дэвидс.

— О да, сэр, — отвечает, склонившись, японец.

Я беру свидетельство и поднимаюсь.

— Желаю хорошего отдыха, господин капитан, — приподнимается, протягивая руку, глава агентства.

Я благодарю, и мы с Дэвидсом направляемся к выходу, вновь провожаемые любопытными взглядами. Напротив дверей стоит небольшая открытая машина. Шофер-китаец, в форменной куртке и фуражке, распахивает дверцу.

Машина быстро несется по узким уличкам, непрерывно сигналя. Мимо мелькают дома, небольшие скверики и бесчисленные магазины. Постройки легкие, одно- двухэтажные, очень редко попадаются дома в три-четыре этажа. Это здания правительственных учреждений и отделений американских фирм. Очень часто попадаются небольшие скверы. Зелени вообще много. Пестрая толпа южного города наполняет улицы. Особенно много японцев, китайцев, филиппинцев, малайцев, индонезийцев, аннамитов. Белых значительно меньше. Встречаются мексиканцы и испанцы. Негров совсем немного.

Гонолулу — большой портовый город. Его население 245 тысяч человек, в то время как население всего острова Оаху 347 тысяч человек. Население же всего архипелага равно 494 тысячам человек. Таким образом, половина населения архипелага сосредоточена в Гонолулу.

Очень скоро мы выезжаем на шоссе, огибающее бухту и направляющееся в сторону Даймонд-Хилла. После Калифорнии здесь поражает малочисленность автомобилей. За все время, пока мы лавируем по улицам города, их встретилось не больше десятка. Минут пять едем по шоссе, затем крутой поворот вправо, и впереди возникают невысокие длинные постройки завода. Из-за них торчат мачты эскадренных миноносцев, стоящих в плавучих доках.

Около ворот шофер останавливает машину и, выскочив, открывает дверцу. Мы выходим и, миновав подобие проходной, заходим в контору завода. Здесь царит невообразимый хаос. Масса людей что-то кричит, мечется из угла в угол, на столах трещат счетные машинки, валяются бумаги, рулоны чертежей. Кто-то с кем-то спорит во весь голос, кто-то кого-то распекает. Немного огорошенный этим шумом, я замедляю шаг, но Дэвидс спокойно двигается вперед и, склонившись к одному из немногих молча работающих клерков, что-то спрашивает. Что именно, в общем гвалте разобрать невозможно. Тот отвечает, Дэвидс оборачивается, кивает мне и идет дальше. Через несколько минут, выйдя из помещения, он говорит:

— Босс на плавучем доке. Пойдемте. — И мы, огибая небольшие здания цехов, направляемся к плавучим докам.

Плавучий док только что поднял из воды очередной эскадренный миноносец, и его палуба еще блестит от воды. Группа рабочих, в большинстве желтокожих, со скребками и стальными щетками в руках уже устремляется к днищу поднятого корабля, с которого свисают водоросли, перемежающиеся с целыми колониями ракушек. Рядом, в соседнем доке, стоит уже готовый к спуску на воду корабль. Его корпус очищен и заново окрашен. На месте, где когда-то стояла артиллерия и торпедные аппараты, натыканы многочисленные зенитные автоматы. Теперь мне делается ясным смысл производящихся здесь работ.

Эскадренные миноносцы серий постройки 1937–1939 годов, длительное время в течение войны и после нее стоявшие на консервации, приводятся в порядок, а их вооружение — пушки и торпедные аппараты — заменяется зенитной артиллерией. Эсминцы превращаются в сторожевые корабли противовоздушной обороны.

Дэвидс просит меня обождать и отважно пускается по мокрому доку, перепрыгивая через огромные лужи. Ждать мне не хочется, и я направляюсь за ним следом. Однако двигается он, несмотря на свой преклонный возраст, довольно быстро, и я догоняю его только под кормовым подзором, около громадных бронзовых винтов поднятого на доке эсминца, возле небольшой кучки горячо спорящих людей в комбинезонах. Дождавшись конца спора, Дэвидс окликает одного из них, и через минуту человек в комбинезоне так же горячо спорит, только теперь уже со мной, пытаясь доказать мне все преимущества толстостенных труб перед тонкостенными. Однако я остаюсь при своей точке зрения, и мы, выбравшись из дока, направляемся на заводской склад.

Из множества предложенных труб выбираю нужные, и, поспорив еще о местах сварки, «босс» наконец окончательно принимает заказ, заявив, что в пятницу утром реи будут на борту «Коралла». Теперь уже я пытаюсь поспорить, чтобы выторговать хотя бы еще один день, но из этого ничего не выходит, и, окончательно условившись на 9 часов утра в пятницу, мы направляемся к машине. Возвращаемся в город и неподалеку от конторы агентства, отпустив машину, заходим в склад.

Неожиданно склад отнимает массу времени, и, когда, облазив все этажи в поисках таких неходовых вещей, как блоки нужных нам размеров, и отобрав нужные тросы, мы выходим из склада, уже поздно. Попрощавшись с Дэвидсом, я спешу на судно.

Водолаз уже закончил работу, и Александр Семенович протягивает мне заключение сюрвейера. Быстро пробегаю глазами бумагу. Набор кормы в полном порядке. Вспоминаю Джека и его товарища, заверивших нас в том, что работа — «высший класс», но состояние дейдвуда вызывает беспокойство.

Ну что ж, вопрос ясен, долго работать машиной нельзя. Во Владивостоке придется или менять, или подкреплять машинный фундамент, иначе эта история с просадкой машины и выработкой вала будет повторяться без конца. Во всяком случае, эту бумагу необходимо сохранить. И я направляюсь в каюту.

Минут через пятнадцать, выйдя на палубу, я вижу средней величины бронированный автомобиль, осторожно направляющийся по причалу к нам.

— Ну, кажется, нас здесь будут стеречь автобронетанковые части, — смеется Гаврилов, стоящий у трапа, — не то что босоногий полицейский в Сан-Висенти. Вот что значит технический прогресс.

Я тоже с недоумением смотрю на приближающуюся бронемашину. Она медленно подъезжает к нам и останавливается напротив трапа. Это самый настоящий броневик с узкой смотровой щелью для водителя и с расположенной прямо за кабиной пулеметной башней, из которой торчит без чехла, готовый к бою, крупнокалиберный пулемет. За башенкой машина имеет квадратные очертания и чем-то напоминает небольшой автобус типа, когда-то применявшегося у нас для машин «скорой помощи». С минуту машина стоит совершенно тихо, затем с легким щелканьем ее задняя часть распахивается на две массивные створки, и сразу становятся видными фигуры полицейских, сидящих друг перед другом. За ними снова массивная дверь с каким-то хитроумным замком, с несколькими циферблатами. Один из полицейских выпрыгивает на причал, положив руку на одну из двух кобур на поясе, из которых торчат рукоятки внушительных револьверов. Он делает шаг к судну и, обращаясь к Гаврилову, спрашивает:

— Капитан русского судна на борту?

Я делаю шаг вперед и отвечаю:

— Да, я капитан этого судна.

Окинув меня взглядом, он поворачивается ко второму полицейскому, сидящему неподвижно, и бросает короткое:

— Давай!

Второй полицейский встает и, заслоняя от нас своей спиной замки, начинает возиться у циферблата. Пулеметная башенка разворачивается, и ствол пулемета теперь направлен назад. Наконец раздается легкий щелчок, и тяжелая дверь вмонтированного в автомашину сейфа начинает медленно открываться. Сейчас же стоящий на причале полицейский выхватывает правой рукой револьвер и держит его дулом вниз, не снимая левой руки со второго револьвера. Второй полицейский вынимает из сейфа небольшой белый парусиновый мешочек. Прежде чем захлопывается дверь сейфа, я успеваю заметить, что в сейфе больше ничего нет. Он пуст. Полицейский спрыгивает на землю, и дверцы машины, громко щелкнув, захлопываются. Он вытягивает руку с мешочком перед собой, второй рукой поддерживая его снизу, и направляется к трапу. Первый полицейский с револьвером, направленным в спину несущего мешочек, идет за ним; другую руку он держит на рукоятке второго револьвера. На поясе полицейского, несущего мешочек, также болтаются две кобуры. Пулеметная башенка послушно следует стволом пулемета за обоими полицейскими и теперь направлена на судно. Оба полицейских спускаются по трапу на палубу «Коралла», тот, что несет мешочек, спрашивает:

— Вы капитан? — и, получив утвердительный ответ, говорит, протягивая мне мешочек: — Это ваши деньги.

Совершенно сбитый с толку этими непонятными действиями, я молча беру мешочек, с опаской бросив взгляд на пулемет. А что, если он сейчас даст очередь? Но как только мешочек оказывается у меня в руках и руки полицейского перестают касаться его, все сразу меняется. Полицейский, державший револьвер в руке, сразу бросает его в кобуру, и они оба, круто повернувшись, идут к машине. Башенка разворачивается, направляя пулемет назад. При приближении полицейских к машине дверь с мягким щелканьем распахивается, оба прыгают на свои места, дверь закрывается, и броневик медленно дает ход.

Как завороженные, стоим мы все на палубе и молча смотрим на все, что происходит перед нашими глазами и что скорее напоминает кадр из детективного фильма производства Голливуда, чем реальную действительность. Наконец, когда машина отъезжает почти до самых ворот, мы начинаем приходить в себя.

— Вот это работа, — восхищенно говорит Гаврилов, — прямо снимай на ленту и пускай в кино. Как автоматы.

— Да, здорово. Но почему же столько предосторожностей с доставкой денег и полное равнодушие к ним, как только они переданы из их рук? — спрашивает Пажинский.

— Совершенно ясно, — отвечает Григорий Федорович, — до того как деньги попали в руки Борису Дмитриевичу, за них отвечали полицейские; как только адресат взял деньги в руки, их ответственность окончилась, и случись, что его сейчас же начали бы грабить, они спокойно уехали бы. В их функции защита частных лиц, очевидно, не входит. Их долг — доставить деньги от банка до потребителя.

— По-моему, все это похоже на комедию. На кой черт столько возни: здесь и броневик, и пулемет, и револьверы. Какой-то цирк, — пренебрежительно говорит Рогалев, — не реклама ли это тоже какого-нибудь банка, — вот, дескать, как мы охраняем порученные нам деньги.

— Отчасти, конечно, реклама, но только отчасти, — отзывается Григорий Федорович, — разве из вас никто не слыхал о том, как происходят ограбления в Америке? Ограбить банк довольно сложно: нужно взрывать стены, двери и так далее. Проще грабить во время перевозки денег. Не спасают и броневики с пулеметами. Грабители действуют здесь на широкую ногу — с применением гранат, слезоточивых газов, зарядов аммонала, всевозможного огнестрельного оружия и т. д., вплоть до таких же вот броневиков, но снабженных скорострельными бронебойными пушками.

— Да, действительно, — замечает Гаврилов, — теперь в кино ходить не надо: посмотрели настоящий фильм.

Я уношу злополучный мешочек в каюту и вскрываю пломбу — ровно две тысячи в аккуратных пачках. Бумажки и мелочь: никелевая и медная. Для того чтобы доставить эту ничтожную сумму, вряд ли действительно нужны были все эти сверхпредосторожности.

Следующие дни проходят сравнительно тихо. Команда с утра до ужина занята подготовкой нового вооружения. На палубе стоит несколько бухт завезенного со складов троса, а на полубаке лежит целая груда блоков. Работы много, и работают все с увлечением. Вечерами по очереди ходят на увольнение в город.

Побродив по магазинам и иногда заглянув в кино, люди возвращаются обратно. Здесь, как и в любом порту.

Дэвидс заходит ежедневно и часто остается у нас обедать или ужинать. Команда, истосковавшаяся в длительных переходах по свежему рыбному столу, по выражению Быкова, «нажимает» на рыбу, и ежедневно машина шипчандлера подвозит к борту две-три тушки синевато-серебристых крупных тунцов. Дэвидс всегда с неизменным удовольствием ест жареную рыбу и однажды удивляет меня неожиданной просьбой. Он просит, чтобы я узнал, конечно, если это возможно и не секрет, рецепт приготовления жареных тунцов нашим поваром. Дэвидс очень любит рыбу, он почти всю свою жизнь живет в районах Тихого океана, но никогда еще не ел так вкусно приготовленного тунца. Если ему сообщат рецепт, он обязуется никому не выдавать его, кроме своей жены, для того чтобы иметь возможность ежедневно есть вкусное блюдо. С недоумением смотрю на него и соображаю, что вряд ли Быков имеет какой-нибудь особый рецепт. Ведь он просто матрос и поваром стал только в силу необходимости. Однако я все-таки приглашаю Быкова в кают-компанию и передаю ему просьбу Дэвидса. Быков долго и удивленно смотрит на меня, мнется и наконец говорит:

— Какой рецепт, Борис Дмитриевич? Просто чищу, мою, немного солю и жарю на сковороде. Какие вообще могут быть рецепты, для того чтобы изжарить кусок рыбы?

Добросовестно перевожу Дэвидсу «рецепт» «мистера Бикофф». Дэвидс тотчас записывает его в записную книжку, но видно, что он заметно разочарован.

— Что еще делает с рыбой мистер Бикофф? — пытается он выведать подробности. Перевожу. «Мистер Бикофф» переминается с ноги на ногу и смущенно говорит:

— Да, ей-богу, больше ничего, Борис Дмитриевич. Вот чудной народ. Разрешите мне на камбуз, а то сгорят у меня на сковородке все рецепты.

Я отпускаю его, сообщив Дэвидсу, что Быков больше ничего прибавить не может. Он прячет записную книжку в карман, очевидно решив, что «мистер Бикофф» рецепта выдать не хочет.

Вообще Дэвидс оказывается очень общительным и разговорчивым стариком. Когда-то он плавал капитаном. Теперь доживает свою жизнь здесь, вдвоем со своей женой. Два его сына погибли, один уже очень давно, во время кораблекрушения, второй — сражаясь с японцами на Соломоновых островах. Родных у него больше нет. Теперь, несмотря на свой преклонный возраст, он должен зарабатывать себе на хлеб, ведя трудную хлопотливую работу представителя агентства.

Однажды, поддавшись уговорам Дэвидса, берем такси с Павлом Емельяновичем и Александром Ивановичем и едем посмотреть достопримечательности острова Оаху. В первую очередь Дэвидс хочет показать нам пляж Вайкики.

Мимо обширных плантаций, покрытых бесконечными рядами низких метелкообразных травянистых кустов ананаса, или зарослями сахарного тростника, вьется шоссе. Время ломки и сбора сахарного тростника еще не наступило, зато на ананасных плантациях между низкими оливково-зелеными кустами копошатся люди в широкополых шляпах и с мешками через плечо.

Разобрав листы, они ловко срезают находящийся в центре куста крупный, весом в три-четыре килограмма, похожий на сосновую шишку плод. Срезанные ананасы бережно укладывают в мешок.

Родина ананаса — Вест-Индия и Центральная Америка. На Гавайские острова он был завезен в 1901 году и быстро прижился на новом месте, и теперь их сбор здесь достигает девяти десятых всего мирового сбора ананасов. В основной своей массе ананасы идут для изготовления консервов.

По сторонам шоссе, перемежаясь с плантациями или апельсиновыми садами и виноградниками, кое-где разбросаны лачуги батраков или тонущие в зелени коттеджи.

Воздух свеж и напоен ароматом. Машина быстро скользит по гладкому шоссе, и мы молча, не отрываясь, смотрим на сменяющие друг друга картины. Но вот по сторонам среди зелени мелькают здания вилл, курзалов, ресторанов, отелей, сетчатые ограды теннисных площадок, и мы останавливаемся. Сразу делается тихо, перестает свистеть ветер в ушах и исчезает характерный шорох шин по шоссе. Но зато другой звук делается слышен совершенно отчетливо — шум прибоя. Он поглощает все звуки, и в нем тонут голоса людей.

Огромной подковой, огибая неглубоко вдающуюся в берег открытую бухту, тянется ослепительно белый пляж из мельчайшего кораллового песка. Его белизна резким контрастом выступает на фоне темной сочной зелени тропических зарослей. Кое-где сквозь эту зелень проглядывают яркие пятна строений. Весь пляж покрыт небольшими пестро раскрашенными кабинами для раздевания и множеством огромных, всех цветов радуги, зонтиков, защищающих от палящих лучей солнца лежащих на песке людей. Широкая полоса прибоя тянется вдоль всего пляжа, а дальше — безбрежное пространство океана, изрытого громадными, как будто отлитыми из цветного стекла, волнами мертвой зыби.

Далеко-далеко, до самого горизонта тянется океанская пустыня, и только неестественно белый парус одинокой яхты круто кренится среди этого сияющего пространства залитой лучами тропического солнца воды. Купающихся не очень много, немного и людей, отдыхающих на песке под прикрытием зонтиков.

Пляж Вайкики, как, впрочем, и все курорты Америки, а тем более такие фешенебельные, как гавайские, посещается только хорошо обеспеченными людьми: здесь отдыхает финансовая, административная и военная знать Америки со своими семьями.

Чтобы купаться в полосе такого сильного прибоя, нужно иметь большой навык и тренировку, и я с любопытством смотрю на несколько точек-голов, то поднимающихся на верхушки волн, то пропадающих между ними, как раз напротив нас. Почти все они в пестрых шапочках.

Но что это? Подобравшись к самой полосе прибоя, там, где волна начинает заламывать верхушку и, опрокидывая ее пушистой белой гривой, несется далеко на берег, белым кружевом пены покрывая песок, из воды вдруг выскакивает коричневая фигура и стоя, слегка отклонившись назад и вытянув вперед и вниз руки, несется на гребне волны чуть-чуть позади белого каскада. Фигура, продолжая стоять, пролетает до самого берега и, когда волна окончательно рассыпается пеной, ловко прыгает немного в сторону и по колено в воде бежит к берегу, волоча за собой широкую доску длиной около двух метров с заостренным и загнутым вверх передним концом. Пока мы смотрим на этого человека, на гребне следующей волны возникают еще две фигуры; вдалеке еще одна фигура, «оседлав волну», несется к берегу, за ней еще и еще.

Дэвидс, улыбаясь, смотрит на нас:

— Не правда ли, красиво? Здесь наша молодежь закаляет свои нервы и волю. Оседлать волну не так-то просто. Смотрите!

Одна из фигур, появившаяся перед нами на гребне волны, вдруг теряет равновесие и падает на бок. Через несколько секунд из пены прибоя, отряхиваясь и прихрамывая, выбирается неудачник, а его «деревянного коня» волной выбрасывает далеко на песок.

— Собственно говоря, нехитрый трюк. Здесь получается просто разложение сил, — рассудительно говорит Павел Емельянович, — человек стоит почти на заднем конце доски и, чтобы не упасть, держится за стропки, закрепленные в передней части. Доска стремится выскользнуть из-под него вперед и одновременно соскользнуть назад с покатости волны. Завихрение же воды в прибое неудержимо тянет ее вперед, и, пытаясь выскочить на впереди идущий гребень и одновременно соскользнуть с него назад, доска сохраняет поступательное движение и несет человека.

Около часа сидим мы на скамейке, наблюдая за «наездниками» и наслаждаясь роскошным видом. Над головами шелестят огромные вырезные листья пальм, и морской ветер приятно обдувает лицо.

Дэвидс уговаривает зайти в курзал, но, взглянув на часы, я прошу его проехать дальше, посмотреть обещанные «черный пляж» и пляж «поющих песков».

«Черный пляж», расположенный в небольшой глубокой бухте, окруженной скалами из какого-то черного минерала, оказывается вовсе не черным, а каким-то грязно-серым. Красивого ничего нет, все вокруг очень мрачно, и вода кажется грязно-черной. Пляж «поющих песков» тоже не производит на нас особого впечатления. Мельчайшие частицы какого-то минерала, похожего на кварц, при перемещении под действием ветра или просто под ногами у людей издают легкий скрипяще-свистящий звук.

— Какие же это «поющие пески», — разочарованно говорит Павел Емельянович, — тогда любой снег при морозе в десять градусов можно назвать не «поющим», а просто «концертным» снегом. Выдумают же! Важно больше туристам голову морочить. Не поехать ли нам домой?

Я соглашаюсь, и мы мчимся обратно. Доставив Дэвидса в агентство, направляемся к судну и здесь отпускаем такси.

Флегматично, заложив руки с белым клобом за спину, метрах в двадцати от нас стоит рослый полицейский.

Еще в первый день нашего прихода в Гонолулу мы с Александром Александровичем Мельдером уславливаемся выйти в море вместе. Однако после заказа рей и уточнения срока их готовности решаем выходить отдельно и затем встретиться в море. «Кальмар» к выходу готов утром 9 октября. «Коралл» выйдет в полдень 10-го и, форсируя ход новыми парусами, догонит «Кальмар» дня через три-четыре.

Насчет захода в Японию Александр Александрович предлагает договориться окончательно уже в море, когда будет ясно, нужен ли этот заход вообще.

Около 10 часов 9 октября в гавань входит большой буксир и, отведя «Кальмар» от стенки, выводит его из гавани. Обе команды машут друг другу руками, выражая уверенность в скорой встрече. «Кальмар» разворачивается и направляется к выходу, вот он уже идет по каналу, и его мачты скрываются за высоким частоколом пальм на косе.

Грустно смотрим мы ему вслед: он уже пошел домой, но ничего, завтра выйдем и мы и, конечно, догоним его. Так думают все.

С вечера я передаю Дэвидсу заявку на отход завтра в 12 часов, и до самой темноты на судне кипит работа: команда готовит «Коралл» к длительному переходу через океан.

Ранним утром 10 октября все уже на ногах. Из-за возвышенности Даймонд-Хилл солнце раскинуло по небу розоватый веер лучей, окрашивая в яркие краски вершину горы и зажигая блики на стеклах домов. Небо бледно-желтое, переходящее в бледно-голубое над головой, еще хранит на западе белесую серость отступающей ночи. Вспыхивают золотом темно-зеленые верхушки кокосовых пальм на косе, рябью подергивается спокойная поверхность лагуны, и первый солнечный луч заглядывает на палубу «Коралла», освещая уже копошащихся на ней людей. Вынесены и приготовлены громадные полотнища новых парусов, сейчас привезут реи, паруса будут пришнурованы к ним и, поднявшись на свои места, быстро понесут «Коралл» вслед за «Кальмаром».

Часов около восьми на стенке показывается Дэвидс. Он быстро идет к судну и, спустившись на палубу, с несколько смущенным видом, обращаясь ко мне, говорит:

— Господин капитан, произошло небольшое недоразумение, наше агентство получило распоряжение не выпускать ваше судно из порта, пока на счет агентства не будут полностью переведены все суммы, которые затрачены на обслуживание вас и второго, ушедшего, судна.

Заметив мой удивленный жест, он разводит руками:

— Я понимаю ваше недоумение, в практике обслуживания судов таких прецедентов еще не бывало. Но мы ничего не можем сделать.

Я быстро соображаю: во-первых, кто запретил агентству выпускать нас? Во-вторых, как можно быстро устранить это неожиданное препятствие?

На мой первый вопрос Дэвидс только беспомощно пожимает плечами. Или он сам не знает, или не может сказать. Он советует как можно скорее связаться по телефону с Сан-Франциско.

— Да, — говорю я, — но сейчас шипчандлер привезет свежее продовольствие на рейс. Что я с ним буду делать?

— Господин капитан может не беспокоиться, я только что звонил шипчандлеру и предупредил его о том, что советское судно сегодня в море не выходит.

Да, действительно, дело серьезное. И я прошу Дэвидса немного обождать, пока привезут реи, после чего я намереваюсь направиться в агентство и связаться по телефону с Сан-Франциско.

— Или, может быть, вы уже позвонили на завод, чтобы подвоз рей также задержали? — спрашиваю я.

— Нет, нет, реи сейчас привезут, и я, конечно, охотно подожду вас. Я уже просил, чтобы на десять часов дали связь с Сан-Франциско, — конфиденциально добавляет он. — Мне очень неприятно, что вы попали в такую беду.

Я благодарю его и, подозвав Александра Семеновича, объявляю ему о нашей задержке, однако предупреждаю, что судовые работы не свертывать и сейчас же, как только привезут реи, наладить паруса.

Около 9 часов подвозят реи на небольшой баржонке, и команда начинает принимать их на борт. Осматриваю их и расписываюсь в приеме. Разбитной клерк, привезший реи, с восторгом снует по судну, всем мешая и все рассматривая. Команда, узнавшая о задержке отхода, настроена мрачно, но работает по-прежнему быстро.

Через десять минут вдвоем с Дэвидсом мы шагаем по берегу. Он сокрушенно качает головой, что-то бормочет, я молча иду рядом. Настроение паршивое, и разговаривать не хочется.

Глава агентства отсутствует, и, усевшись за его стол, мы начинаем звонить по телефону. Вернее, звонит Дэвидс, а я сижу и ожидаю, когда можно будет разговаривать. Вызов Сан-Франциско продолжается довольно долго, и я машинально скольжу глазами по толстому стеклу, покрывающему стол. Под стеклом какие-то рекламные проспекты, списки телефонов, адреса, записки и вдруг среди них отпечатанная в красках обнаженная фигура молодой золотоволосой девушки голливудского стандарта. Это на письменном столе шефа агентства, пожилого, солидного человека! Нет, они здесь действительно посходили с ума, все, без различия возраста.

Наконец Дэвидс, очевидно, дозвонился и начинает объяснять сложившуюся ситуацию. Указав, что без перевода денег «Коралл» выпущен из порта не будет, и ответив, очевидно, на недоуменный вопрос представителя Амторга, что есть такие указания, он называет примерную сумму перевода, затем, сказав:

— С вами сейчас будет говорить русский капитан, — протягивает трубку мне.

Я излагаю события так, как их себе представляю, и прошу ускорить оформление перевода.

— Все возможное для ускорения перевода денег будет сделано, — говорит в заключение представитель Амторга, — но вряд ли это можно закончить раньше понедельника. Сегодня пятница, воскресенье нерабочий день. Да, очевидно, только в понедельник.

Закончив переговоры и попрощавшись с Дэвидсом, медленно иду на судно. Сейчас нужно ждать, а это очень трудно, когда уже настроился на выход и знаешь, что каждый бессмысленно потерянный день отодвигает час возвращения домой.

На судне по-прежнему кипит работа, часть парусов уже прикреплена к реям.

— Сегодня к ужину закрепим все паруса, — заметив меня, говорит Александр Семенович, — скорей бы их опробовать. Как дела?

Я отвечаю, что выход может состояться не раньше второй половины дня в понедельник или, всего вернее, во вторник утром. Такое сообщение энтузиазма не вызывает, и команда, молча слушавшая наш разговор, угрюмо расходится по местам. Настроение у всех, конечно, подавленное.

Томительно тянутся дни вынужденного простоя. С утра до ночи возится команда на борту судна, стараясь хотя бы усиленной работой скоротать время. Вечерами, собравшись на палубе, матросы и мотористы ведут бесконечные разговоры о доме, об ушедшем «Кальмаре» и вполголоса поругивают американские порядки. На берег почти никто не ходит, всем уже надоел этот город и хочется скорее в море. В субботу вечером к нам приходят гости: несколько русских и филиппинских семей из ближайшего к Гонолулу селения. Русские эмигранты времен до Первой мировой войны выглядят довольно странно. Женщины в сарафанах и босиком, мужчины в каких-то поддевках и сапогах бутылками. Они долго расспрашивают нас о России, поют старинные русские песни, кое-кто из них даже плачет, вспоминая родные места. Филиппинцы, маленькие черно-коричневые люди, наоборот, очень веселы, они танцуют на палубе с матросами под патефон, много говорят и искренне смеются, когда непонимание языка приводит к неожиданным конфузам. Они засиживаются допоздна и, напившись у нас чаю, долго прощаются, уходя.

Всем надоела затянувшаяся стоянка, и даже никогда не покидавший борта «Коралла» «семнадцатый член команды», Васька, устав от вечного сидения в кубрике, начинает проявлять признаки падения дисциплины и вечерами исчезает в полуразрушенных складах, причиняя немалое беспокойство всей команде, опасающейся за его судьбу.

Наконец, в понедельник, во второй половине дня, Дэвидс сообщил, что все в порядке, деньги переведены, и если русский капитан желает, то может выходить в море тотчас же. Немедленно заказываю свежее продовольствие и извещаю портовые власти о выходе во вторник в 8 часов утра. Все остальное уже давно готово к выходу.

К 8 часам 14 октября заканчивается процедура оформления отхода, и вот наконец долгожданная возможность скомандовать:

— Отдать швартовы!

Не успеваем мы отойти от стенки, как на ней показывается высокая фигура мистера Перкинса. Он машет рукой и кричит:

— Хорошего плавания, капитан!

Я отвечаю ему. Все дальше и дальше отступает причал с группой людей на нем. Две фигуры в белом машут нам руками, это Дэвидс и Перкинс.

— Лево на борт! Полный вперед! — Развернувшись и описав плавную дугу, «Коралл» направляется носом в проход между кокосовыми пальмами.

Миновав буй, немного подворачиваем вправо и ложимся на курс. На палубе суетится команда, снимая чехлы с парусов. Вот все готово, и Александр Семенович командует постановкой. Быстро покрываются парусами мачты, и шхуна, забирая ветер, начинает крениться на правый борт. Останавливаем машину, и в наступившей тишине «Коралл» начинает свой последний, перед приходом домой, переход.

Впереди на горизонте возникает целая цепочка силуэтов. Беру бинокль. Военная эскадра в составе нескольких крейсеров и эсминцев режет нам курс, идя кильватерной колонной и направляясь к смутно темнеющему справа по корме Пирл-Харбору. Немного приводим к ветру и, пройдя под кормой эскадры, ложимся на прежний курс.

Постепенно, покрываясь дымкой, стираются очертания горных вершин острова Оаху на горизонте. Из-под носа «Коралла», трепеща плавниками, взлетает стайка летучих рыб.

Там, за кормой, осталась земля, самой природой созданная для счастья и благоденствия человека, земля, на которой в течение многих веков жил простодушный мирный народ.

Ветер бьет в лицо водяной пылью. Теперь наш путь лежит вперед и вперед, через сияющие дали широких океанских просторов.