Под парусами через два океана

Родные берега

Осталась по корме граница на Тумангане, славной реке, на берегу которой стоит сопка Безымянная, памятная по историческим хасанским событиям.

Остался за кормой и остров Фуругельма. Сейчас мы идем курсом на мыс Гамова, пересекая широкий вход в залив Посьета. Темнеет, но на горизонте еще ясно рисуются очертания берегов.

Мыс Гамова. Чуть левее должен лежать вход в бухту Витязь. Дальше бухта Троицы. Левее и южнее ее, вспоминаю я, должны стоять вехи и буй на банке Клыкова. Много раз исхоженные, знакомые берега.

В темноте на уже расплывающихся очертаниях мыса Гамова вспыхивает свет маяка.

Когда «Коралл» приближается к мысу, немного ниже маяка начинает мигать маленький огонек. Читаю: «Сообщите ваши позывные».

Первый советский пост, запрашивающий нас. Более шести с половиной месяцев назад прошли мы последний советский пост в воротах аванпорта Лиепаи. С радостью даю четырехбуквенное сочетание, под которым в сигнальных книгах всего мира значится «Коралл». Теперь мы уже дома. Еще с вечера дали мы радиограмму о том, что 25 ноября около 10 часов утра будем в порту. Сейчас об этом официально сообщит пост, подтверждая наш проход.

Справа чуть виднеются очертания ближайших островов архипелага Римского-Корсакова. Но мы хорошо знаем эти места и, не замедляя хода, по-прежнему идем сквозь глубокий мрак пасмурной ночи, лавируя между островами. Входим в залив Петра Великого. Рассвет застает нас уже на видимости Русского острова, в то время как, оставляя его слева, мы стремимся выйти к острову Скрыплева. За Скрыплевым начинается пролив Босфор восточный — вход в порт Владивосток.

Ветер спадает. Штиль. Бессильными тряпками повисают паруса, и мы продолжаем идти вперед под мотором. Сереет низко нависшее пасмурное небо, сереет гладкая, как будто маслянистая вода. Далеко справа, по ту сторону входа в Уссурийский залив, темнеет глыба острова Аскольд. Прямо по носу вспыхивает огонь маяка — остров Скрыплева.

Темная полоса ряби быстро приближается справа, и только успеваем перебросить паруса на правый галс, как ветер, налетев, кренит судно, и сейчас же громче говор воды за бортом. «Коралл», словно конь, получивший шпоры, бросается вперед.

Ветер с востока очень быстро свежеет. Уже запрыгали по воде гребешки, появились разводья пены, и раздается характерное гудение в парусах.

— Прощается с «Кораллом», — смеется Александр Иванович. — Теперь пускай дует с любого румба.

Его лицо оживленно и весело. Теперь-то уж действительно дома. Вся команда на палубе, радостные шутки так и сыплются. Лица сияют неподдельной радостью. Дома! Вот он, дом! Вот они, места, исхоженные сотни раз и знакомые до мелочей!

Прямо по курсу возникают силуэты судов. Вот трудолюбивый буксир тащит баржу, направляясь в море, в сторону Аскольда. Два рыбачьих суденышка идут с моря ему навстречу. Еще дальше дымит пароход. Это уже все наши, советские суда.

Огибая желто-серую скалу острова Скрыплева, обмениваемся с ним позывными и, подгоняемые свежим попутным ветром, на всех парусах влетаем в пролив Босфор восточный.

За Скрыплевым ветер быстро стихает, а впереди, примерно на полпути, в проливе стоит стена густейшего тумана. Мы начинаем убирать паруса. Идти в туман при стихающем ветре лучше под мотором. Первые клочья тумана проносятся у нас по бортам, цепляясь за ванты, и вдруг внезапно, без какого-либо перехода, мы погружаемся в белесую мглу. Тревожно и громко ревет тифон, но его звук глохнет за бортом, как в вате. Машина работает самым малым ходом.

Туман густ; он оседает на всем крупными каплями воды, которые повисают на поручнях, стекают по вантам. Палуба сразу делается мокрой. «Бус» — называют такой оседающий туман моряки, очевидно потому, что капельки тумана напоминают «бусы». Слева впереди звук рынды — стоп машина; по инерции двигаемся вперед, и из тумана возникает темное пятно. Ближе, ближе, вот уже можно различить искаженные туманом контуры огромного парохода. Он стоит на якоре. Проходим в нескольких метрах от него, и сейчас же прямо под носом возникает такое же пятно и звенит рында. Лево руля и, оставляя второй пароход справа, идем дальше. Идем очень осторожно. Мотор включаем, только чтобы не потерять ход вообще, и сейчас же выключаем.

Впереди немного светлеет, и так же внезапно, как вошли в туман, мы выходим из него. Огибая мыс Голдобина, поворачиваем на вход в бухту Золотой Рог. Навстречу нам, выходя из бухты, быстро движется какой-то пароход. Дымя и шлепая винтом, он расходится с нами, и впереди открывается великолепная панорама города, взбегающего вверх по склонам сопок. Да, многое здесь переменилось с тех пор, как я в последний раз входил сюда. Вот этого громадного дома слева не было совсем. Где же он стоит? Ну, да, конечно же на Октябрьской улице. Вот виднеется какой-то новый сквер, его тоже не было. На углу Китайской, прямо напротив нас взбегающей вверх на сопку, стоит еще какой-то новый дом.

В порту, который тянется слева и справа от нас, тоже много нового. Этих кранов как будто раньше не было. Роскошного здания, морского вокзала, тоже не было. А сколько судов стоит в порту! Везде под всеми причалами виднеются мачты судов, и около каждого из них кипит работа. Снуют по берегу автомашины, гудят транспортеры, вращают свои длинные шеи портальные краны.

Огромный порт, большой благоустроенный город, а в 1860 году, когда команда военного транспорта «Маньчжур» организовала здесь военный пост Владивосток, его население состояло всего из двадцати человек, живших в одном-единственном доме. На окрестных сопках по ночам ревели тигры, и собака начальника поста в одну из первых же ночей пала жертвой этих огромных кошек.

Минуем мыс Чуркина, и справа от нас открывается бухта Золотой Рог, у ее бесконечных причалов стоит множество судов.

Пересекая бухту, от Комсомольской пристани к мысу Чуркина бойко бежит паром, наполненный людьми. Какие-то катера и буксиры снуют по бухте, и громадным черным утюгом движется вдоль нее огромный пароход. Справа белеет здание холодильника. Около него мы и должны стать на якорь. Небольшой катер спешит нам навстречу, и с него приветственно машут руками. Поравнявшись с холодильником, ровно в 10 часов 25 ноября отдаем якорь.

Сорокадвухдневный переход от Гавайских островов, в течение которого пройдено 5530 миль, окончен. Окончен и весь переход.

Позади остался длинный путь. Начиная от туманов Балтийского и Северного морей, мимо меловых скал Дувра, через Бискайский залив и зону пассатов Атлантики, через древнее море Флибусты, вдоль побережий Мексики и Калифорнии и через Тихий океан до Восточно-Китайского моря, через Корейский пролив и хмурое, встретившее нас жестоким снежным штормом Японское море пролегал этот путь. 17 945 миль отщелкал неутомимый лаг на корме.

И вот сейчас, в ватных костюмах, загорелые, стоят на палубе передо мною пятнадцать советских моряков. Они, и только они, — герои этого перехода. Я смотрю на них, и чувство глубокой грусти охватывает меня. Скоро мы расстанемся, и в разные концы просторов морей разбросает нас беспокойная жизнь моряков. Что я могу сказать о них? Невольно всплывают в памяти слова из рапорта командира 24-пушечного фрегата «Помощный», потерпевшего тяжелую аварию 22 мая 1829 года на камнях у острова Оденсхольм. Он охарактеризовал свою команду так:

«…это была команда железной натуры, которая при виде опасности и трудов одушевлялась в силе и мужестве…»

То же могу сказать и я о команде «Коралла».

Спускаюсь на палубу; кругом ставшие такими родными за эти полгода, близкие лица.

— Товарищи, — говорю я, — наш переход закончен. Мы привели судно в советский порт — первое советское парусное судно, пришедшее сюда из Балтийского моря. Вашей стойкости, силе и выдержке, вашему мужеству и горячему патриотизму обязан «Коралл» своим приходом сюда. И я, как ваш капитан, искренне благодарю вас всех за все то, что вы сделали для того, чтобы сейчас «Коралл» стоял на якоре в бухте Золотой Рог. Славные традиции русских мореходов, пересекавших океаны под парусами, воскрешены, и теперь ваше дело продолжать их и, где бы вы ни были, всегда помнить этот переход и наш «Коралл».

В ответ несутся горячие, искренние слова:

— Мы никогда не забудем «Коралл». На нем мы научились парусному делу.

К борту подходит катер, и я у трапа на палубе крепко жму руку советскому пограничному офицеру, прибывшему принять «Коралл» в пределы границ Советского Союза. За офицером поднимаются на палубу врач, представители таможни и порта.

Оформление приема судна идет быстро. После конца официальной процедуры в тесной кают-компании «Коралла» идут оживленные разговоры. Сыплются вопросы, высказываются различные мнения о парусных судах, возникают споры, раздаются смех и шутки. Здесь все ясно и понятно, здесь все свои, все советские люди, говорить с которыми можно о вещах, понятных и близких каждому из нас.

Представитель порта вручает мне телеграмму из Москвы, полученную сегодня утром. Министр поздравляет с благополучным завершением перехода и благодарит весь экипаж за отличную работу.

На пороге кают-компании неожиданно возникает фигура Александра Ивановича.

— Ветер очень усиливается, — говорит он, — якорь ползет.

Я поднимаюсь, за мной встают все, собираясь покинуть судно. Провожаю их до катера. Действительно, ветер с сопок прямо со стороны города рвет воду и клочьями несет ее через бухту. Оглушительно, разноголосо гудит и свистит такелаж.

— Вовремя пришли, — улыбается пограничник.

Я прощаюсь с ними и спрашиваю у представителя порта, где можно стать у противоположного берега, чтобы укрыться от ветра.

— Идите к Мальдевскому перевозу, там становитесь кормой к берегу. В порту сейчас свободных мест нет. Дня через три поставим вас под выгрузку.

Проводив встречающих, быстро снимаемся с якоря. Надо спешить. Отдельные снежные хлопья уже несутся по ветру. Если налетит пурга, потеряется видимость, наше положение будет незавидным. Отстояться на якорях мы вряд ли сможем на таком ветру. И вот я делаю последний переход на «Коралле». В последний раз стою на надстройке, командуя судном. В последний раз по моей команде вращается штурвал и послушное ему судно разворачивается, ложась на заданный курс.

Переход невелик, но, когда мы подходим к назначенному нам месту, ветер несет уже целые столбы снега, залепляя все вокруг. Отдаем якоря и начинаем разворачиваться кормой к берегу, против ветра. Это очень трудный маневр, и при всех наших стараниях мы никак не можем забросить корму назад — ветер отбрасывает ее обратно, а мы все повторяем и повторяем свои попытки. Снег уже летит густой пеленой. Наконец удается прижаться кормой к борту стоящего здесь же теплохода «Чукотка». Подаем швартов на теплоход и вдоль его борта постепенно подаемся назад. В последний раз даю отбой машине и смотрю на отвечающую мне стрелку.

Наконец швартовы закреплены на берегу, но от кормы до берега расстояние еще велико, подойти ближе нельзя — там мелко и сообщение возможно только при помощи шлюпки. Спускать шлюпку в такую погоду тоже невозможно. С большим трудом удается наладить сообщение с теплоходом, через него — со старым знакомым ледоколом «Красин» и уже с его кормы на баржу и далее на берег. В первую очередь увольняю на берег семейных. Холостяки со мной вместе остаются на судне.

Хорошо одетые, чисто выбритые, покидают судно счастливцы, уволенные в первую очередь. С завистью смотрят им вслед остающиеся на судне.

Буран страшной силы бушует весь остаток дня и всю ночь. Вахтенный Гаврилов сначала пытается убирать снег на палубе, но скоро, убедившись в бесполезности своих стараний, сосредоточивает свое внимание на поддержании дорожки с полубака на корму. Это тоже стоит немалого труда. Все вокруг зарастает огромными сугробами, и снег засыпает судно до уровня фальшборта. Да, действительно, вовремя пришли, вспоминаю я офицера-пограничника. Опоздай мы на несколько часов, и сейчас пришлось бы отступать по ветру, без всякой видимости, опять назад в Японское море, и насколько бы нас отнесло сейчас, никому не известно.

К утру буран стихает, и перед нами предстает засыпанный снегом город. Возвращающиеся с берега рассказывают, что улицы занесены снегом настолько, что на расчистку хотя бы траншей для пешеходов мобилизовано население. Трамвай не ходит, и всякое движение транспорта прекращено. Но все же вторая очередь увольняющихся покидает судно. Мне некуда идти, и, сходив на почту, по глубоким снежным траншеям я возвращаюсь на судно и вторично отпускаю Александра Семеновича к семье.

Стоянка неожиданно затягивается, так как в порту нет места, чтобы поставить нас под краны для выгрузки. Теперь по вечерам на судне остается много людей, и неожиданно среди команды «Коралла» возникают глубокие разногласия. Причиной их является Васька.

Все пятнадцать человек экипажа претендуют на него, причем каждый старается доказать, что только если он заберет Ваську домой, то будущая спокойная жизнь Ваське будет обеспечена.

Мое предложение оставить Ваську на судне единогласно отвергается. «Коралл» станет на зимовку, и команда его будет расписана по другим судам. Мои старания примирить противоречия не приводят ни к чему. Приходится устроить некоторое подобие лотереи. Выигрывает Григорий Федорович. Споры прекращаются, и он выражает желание забрать Ваську немедленно. Засунув Ваську за пазуху мехового пальто, Григорий Федорович покидает борт «Коралла». Вся команда провожает его до трапа. Негритянские ребята могут не беспокоиться. Их любимцу, которого они подарили русским, обеспечена сытая и спокойная жизнь.

Третьего декабря, согласно приказу, я сдаю «Коралл» Александру Семеновичу вместе с грузом. Сдача проходит быстро, потому что он хорошо знает судно. А на следующий день я совершаю еще один переход на «Коралле», но уже в качестве пассажира. «Коралл» идет в порт под выгрузку. Чтобы не мешать Александру Семеновичу и по привычке не вмешаться во что-нибудь, я не выхожу из каюты и наблюдаю через иллюминатор за маневрами своего бывшего судна. Александр Семенович справляется хорошо — «Коралл» в надежных руках.

Пятого декабря утром начинается выгрузка, и в этот же день приходит наш спутник и соперник «Кальмар». Спокойно наблюдаем мы его приближение. Мы выиграли у него все пункты договора соревнования и ценой лишений последнего сорокадвухдневного перехода опередили на целых десять суток, хотя из Гонолулу вышли на пять суток позже. Таким образом, общий выигрыш во времени выражается в пятнадцать суток. Правда, если учесть его десятидневную стоянку в Иокогаме, то останется всего пять суток, но уж эти пять суток бесспорно выиграны на ходу на пяти с половиной тысячах миль перехода.

«Кальмар» прямо идет к нам. По мере его приближения торжество наше сменяется острой тревогой. Что с ним? У него не совсем обычный вид. Мало того, что он весь покрыт слоем льда, а на правом борту вместо вант и штагов стоят толстенные ледяные столбы, но и что-то в его рангоуте выглядит непривычно. «Кальмар» разворачивается бортом, заходит на швартовку, и тогда все делается ясным.

Цепь ватерштага, удерживающая бушприт снизу, оборвана, сам бушприт нелепо задран вверх, и фок-мачта заметно покосилась назад. Вот это-то и придает ему какой-то странный вид. Когда «Кальмар» оканчивает швартовку к нашему борту, я перехожу на него. Лица команды смертельно усталые и какие-то оглушенные. Вероятно, так же выглядели и мы, когда принимали буксир с «Десны». Здороваюсь. Они отвечают, но как-то безучастно. Я прохожу в каюту Александра Александровича. Он тоже какой-то измятый и молчит гораздо больше прежнего. Выручает Владимир Андреевич, который, зайдя в каюту и поздоровавшись, рассказывает, что после выхода из Сангарского пролива в Японское море они попали в сильнейший северо-западный шторм с густой пургой и при минусовых температурах.

«Кальмар» шел в крутой бейдевинд, стремясь скорее выйти под прикрытие нашего берега. Однако, несмотря на то что мотор подрабатывал полным ходом, судно сильно дрейфовало. Наконец, совершенно неожиданно, лопнул ватерштаг, бушприт задрался вверх, и в одно мгновение все носовые паруса, включая и фок, разлетелись в клочья. В дальнейшем «Кальмар» пробивался против шторма под мотором и, только когда ветер стал стихать, наконец смог направиться во Владивосток. Снесло его почти на середину Японского моря. Пока Владимир Андреевич рассказывает, я ясно представляю себе, что было бы, если бы мы задержались в пути на несколько часов и попали в этот шторм. Нас снесло бы, вероятно, еще дальше, чем «Кальмар», так как работать долго полным ходом мы не смогли бы. А если бы у нас лопнул ватерштаг, то это грозило бы уже непоправимым несчастьем.

Заметив, что им обоим больше всего хочется отдохнуть, я ухожу. Их состояние сейчас, состояние реакции после пережитых сильнейших напряжений, мне вполне знакомо.

Через два дня выгрузка нас и «Кальмара» заканчивается, но мы остаемся на старом месте, так как бухта покрывается льдом и на деревянном судне плавать во льдах опасно. Ледокол, обслуживающий порт, занят выводом и вводом судов, и ему не до нас…

Наконец все мои дела во Владивостоке закончены, и наступает день отъезда.

Прощаюсь на судне с оставшимися на вахте матросами и мотористами, крепко целуюсь с Александром Семеновичем и Григорием Федоровичем, они тоже остаются на судне. Остальные провожают меня на вокзал. Перрон. Посадка. Крепкое рукопожатие мозолистых, огрубевших от работы с парусами рук. Последние прощальные слова и пожелания. Надежды встретиться вновь. Звенит второй звонок, свисток кондуктора и ответ паровоза. Поезд трогается. Я вскакиваю на площадку, продолжая махать рукой.

Медленно плывут мимо площадки вагона перрон, освещенные окна вокзала. Медленно отступают назад знакомые лица идущих за поездом матросов. Паровоз прибавляет ход, лица отступают быстрее.

— Удач и попутных ветров! — кричит Рогалев.

Я машу фуражкой. Поворот — и провожающие, перрон, вокзал исчезают позади. Прощайте, товарищи! Где и когда встретимся мы вновь? Кто знает? Но где бы мы ни встретились, мы никогда не забудем, что мы «коралловцы».

Захожу в вагон и останавливаюсь около окна. Мимо мелькают огоньки. Колеса постукивают, встряхивая вагон на стрелках. Поезд набирает ход. Уже в третий раз я покидаю так Владивосток, и каждый раз тяжелое чувство разлуки гнетет меня. Впереди десятидневный путь, который замкнет кольцо кругосветного путешествия, и… новая работа, новые трудности, волнения и достижения. Вперед в ночной темноте летит поезд и, опережая его, летят мои мысли.